ГЛАВА VIII

ГЛАВА VIII

Несколько издателей, к которым обращался Дэллес, отвергли «Чайльд-Гарольда» по причине его «непристойности», а также из-за дерзких атак Байрона на писателей в его ранней сатире «Английские барды и шотландские обозреватели», опубликованной в 1809 году. Но Джон Меррей, издатель и книготорговец с Флит-стрит, дом 32, пользующийся глубоким уважением среди книгоиздательской братии, отнесся к поэме доброжелательно. Он издавал Вальтера Скотта, Роберта Саути, критика Уильяма Гиффорда и Джейн Остин, которая как женщина занимала менее почетное место в этом мужском созвездии.

Оказалось, что «Чайльд-Гарольд», начатый в Албании, в Янине, в 1809-м и завершенный в Смирне в 1810 году, со своими экзотическими и устрашающими картинами соответствует господствующему вкусу «к сильным потрясениям».

Письмо Джона Меррея, где он сообщал, что будет издавать поэму, было настолько комплиментарным, что Байрон признал: такое редко бывает в издательской практике. Ведь еще доктор Джонсон говорил, сколь это необычно — «услышать правду от своего книготорговца…». Однако Байрон тормозил издание. По словам Дэллеса, Байрон вообще испытывал сильнейшее отвращение к публикации своих произведений, что не мешало ему мечтать о бессмертии. В конце концов он согласился, подчеркнув, что Чайльд-Гарольда не следует отождествлять с автором.

По юношескому благородству Байрон отказался от платы за свои произведения. Прибыль поровну поделили Дэллес и Джон Меррей, взявший на себя все расходы. Так начались уникальные отношения между автором и издателем, столь же интригующие, как и любой другой союз, но более интеллектуальные. Лесть, волнение, взаимные опровержения… Они хвалили друг друга, ругались, размахивали кулаками… Байрон грозился запретить публикацию, потом следовало примирение… Это был замысловатый танец зависимости и свободы, живо отраженный в обмене письмами.

Байрон утверждал, что «дикий нрав» книготорговца всегда вылезает наружу, но при этом забывал о собственном диком нраве. Меррею пришлось познакомиться с Байроном-классиком, Байроном-шутником, Байроном-фигляром, Байроном-упрямцем, Байроном-стоиком, Байроном-любовником и Байроном-поэтом, а со временем и все в большей степени — с Байроном-любителем «презренного металла».

Меррей правильно угадал, что две первые песни «Чайльд-Гарольда» заденут в читателе живую струну: молодой герой, до тошноты «пресыщенный жизнью», отвергший всякую надежду на исправление, должен был неизбежно привлечь к себе внимание в Англии эпохи Регентства. Однако возникли проблемы. Меррей обратился к Дэллесу, чтобы тот убедил Байрона убрать или на худой конец смягчить некоторые наиболее опасные строфы и умерить яростный тон по отношению к религии, так как это могло лишить книготорговца постоянных покупателей «из среды ортодоксов». Байрон держал удар. Сказал, что у него нет времени на религию, для него это лишь множество соперничающих между собой сект, «рвущих друг друга на части из любви к Богу». Особенно настойчиво возражал Меррей против непатриотических взглядов поэта на войну в Испании и Португалии, так как Байрон критиковал союзников, — отношение, которое никак не гармонировало с господствующими в британском обществе настроениями. Байрон оставался непреклонным. С его искренностью он был неспособен на отречение от своих взглядов, добавив, что в отношении политического содержания у него есть непререкаемый авторитет — ведь «Энеида» была политической поэмой, сочиненной с политическими целями. Описания битв и варварства древних отражают дух его собственного времени, Англии, ведущей войну, и даже Лондона эпохи Регентства, погрязшего в застольях и расточительстве.

И все же Байрон обещал дописать кое-какие строки, а то и строфы и добавить вступительную строфу, если есть мнение, что поэма начинается ex abrupto[24]. Эти дополнения он лично привез в контору Меррея, шутил, прячась за полками, и, стараясь предупредить мнение издателя, цитировал Конгрива: «Если ты доведешь меня до бешенства, я никогда больше не назову тебя Джеком»[25].