ГЛАВА III

ГЛАВА III

Шотландские пледы, шотландские ленты, шотландский выговор, голубые холмы и черные ручьи с форелью — все это в прошлом. Вместо них — родовое гнездо, монастырь XII века с пристройками более поздних времен, некоторые из них без крыш, почти развалины. Однако все это казалось чудом для такой впечатлительной парочки — матери и сына, отринувших мрак и позор съемных комнат ради этой неоценимой роскоши. Ньюстедское аббатство — махина серого гранита с готическими окнами и арками, место оргий и ритуалов, а по слухам — и обиталище призрака монаха в черном клобуке, который ночами крадется по пустым галереям, возмущенный тем, что святилище превратили с место светских забав.

Внутри — комнаты с привидениями, сводчатые переходы, монастырь с нишей, где хранились пистолеты Злобного Лорда, уцелевшие от когтей кредиторов. В парадной спальне, которую Байрон незамедлительно занял, — на стене шпага, которой Злобный Лорд сразил своего кузена, и фамильный герб с девизом «Crede Byron»[8], изображающий русалку, окруженную двумя гнедыми конями. Не важно, что это были руины, что одно из крыльев не имело крыши, что трапезная служила сеновалом, а в монастырских постройках помещался скот, — это был его Волшебный Замок. Джо Марри, старый суровый слуга, привыкший к повадкам своего безумного господина, возмущался вспыльчивой мамашей, которая жаловалась на грязь и беспорядок, и ее скороспелым сынком с его претензиями. Поведение Байрона состояло из сплошных требований: он настаивал, чтобы ему прислуживали во время трапезы, чтобы ему разрешали, когда ему только заблагорассудится, стрелять из пистолета даже во внутренних помещениях и носить заряженный пистолет в кармане жилета — привычка, которую он сохранил на всю жизнь. Возмущенный уничтожением леса, он посадил желудь и напыщенно произнес: «Он будет расти и крепнуть, и я вместе с ним».

Энсли-Холл, дом убиенного виконта Чаворта, соединяла с Ньюстедом дубовая аллея, известная как Брачная тропа с тех пор, как третий лорд Байрон женился на Элизабет, дочери виконта. Мистер Хэнсон, семейный поверенный, в обязанности которого входило вести дела поместья, приехав из Лондона поприветствовать новых обитателей Аббатства и увидев не по летам развитого мальчика, сказал, что в Энсли-Холле живет очень миловидная юная кузина Мэри Энн, на которой Байрон мог бы жениться. И тут же услышал быстрый ответ: «Что я слышу, мистер Хэнсон! Монтекки и Капулетти решили породниться?»

Мэри Энн стала еще одной из тех эфемерных созданий, к каким Байрон испытывал «огонь желания»; однако ее взгляды были обращены на некоего мистера Мастерса, джентльмена, занимавшегося охотой на лис. По слухам, он был незаконнорожденный сын принца-регента, а по отзывам родителей Мэри Энн, «воплощением разврата и порока».

Байрон знакомился с кузинами, тетушками, двоюродными бабушками и, так как он был единственным мальчиком, был соответственно избалован. Первое письмо, которое семилетний мальчик адресовал своей двоюродной бабушке, Фрэнсис Байрон Паркер-Паркинс, было игривым и самоуверенным:

Дорогая сударыня, моя мама, будучи не в силах писать сама, пожелала, чтобы я сообщил Вам, что картофель уже готов и Вы можете получить его, когда пожелаете. Она просит, чтобы Вы осведомились у миссис Паркинс, хочет ли она, чтобы пони послали в обход через Ноттингем или ближайшим путем, так как он уже выздоровел, но слишком мал для меня. Я послал мисс Фрэнсис крольчонка, которого обещал прислать еще раньше, и надеюсь, что она его примет. Мама шлет Вам наилучшие пожелания, к каковым и я присоединяюсь.

Остаюсь, дорогая сударыня,

искренне Ваш БАЙРОН

Надеюсь, Вы извините ошибки, так как это первое письмо в моей жизни.

В ноябре в Аббатстве стало так холодно и сыро, что матери с сыном пришлось сняться с места. Байрон с няней Мэй Грей отправился к кузинам Паркинс в окрестности Саутвелла, а Кэтрин — в Лондон, пытаться с помощью мистера Хэнсона убедить лорда Карлайла, другого дальнего родственника, стать опекуном Байрона — обязанность, на которую он согласился с крайней неохотой. Пока Байрон был несовершеннолетним, Кэтрин располагала лишь 122 фунтами в год своего собственного состояния; поэтому она просила лорда Карлайла употребить свое влияние для получения для мальчика пенсии из цивильного листа. По его ходатайству, а также герцога Портленда король повелел премьер-министру мистеру Питту выплачивать ей по триста фунтов в год. Однако этого было недостаточно, чтобы восстановить Аббатство и окружающие его строения, так как ей не удавалось увеличить ренту для арендаторов и развязать юридический узел, по которому имение было заложено.

Он уехал в ночь, оборачивался, смотрел на Ньюстед, свой потерянный рай, и его ярость, вызванная изгнанием, чем-то напоминала чувства Хитклиффа из «Грозового перевала»[9]; Байрона считают в какой-то мере вдохновителем рефлектирующего и противоречивого героя Эмилии Бронте.

Так как девочки Паркинс брали частные уроки у некоего Даммера Роджерса, Байрон решил, что и он заслуживает не меньшего, и написал матери в Лондон: «Мистер Роджерс может заниматься со мной по вечерам отдельно от мисс Паркинс… Я советую тебе согласиться на это, так как, если мое предложение не будет принято, меня будут называть, точнее, заклеймят “тупицей”, что, как ты знаешь, я не смогу снести». Байрон и мистер Роджерс вместе читали Вергилия и Цицерона. Учитель прекрасно знал, что его ученик очень страдает из-за хитрой штуковины у него на ноге, но стоически старается не показывать этого. Кэтрин пригласила мистера Лэвендера, изготовителя бандажей от грыжи в местной больнице, называвшего себя хирургом, чтобы увериться, что Байрон на всю жизнь не останется «хромушей». Курс лечения мистера Лэвендера был примитивным: больную ногу натирали горячим маслом, а потом выворачивали и зажимали в деревянном приспособлении, так что Байрон испытывал сильнейшие муки. Годом позже он приехал в Лондон и мистер Хэнсон отвел его к более опытному врачу, некоему доктору Бейли. Байрон, должно быть, пришел в ярость, когда услышал разговор врача и поверенного и узнал, что вылечить ногу можно было в раннем детстве; таким образом, вина его матери стала еще более непростительной.

Кэтрин подверглась остракизму со стороны сына, относящегося к ней с презрением, мистера Хэнсона и его семейства, а также художника-любителя лорда Карлайла. Доктор Гленни, директор Академии Гленни в Даличе, куда Байрон в 11 лет был зачислен по рекомендации лорда Карлайла, так писал о матери Байрона: «Миссис Байрон совершенно чужда английскому обществу и английским манерам; внешность ее отнюдь не располагающая, ум совсем не развит, она обладает всеми особенностями северного взгляда на вещи, северных привычек и северного произношения… Отнюдь не мадам де Ламбер, наделенная правом восстанавливать состояние и формировать характер и манеры молодого дворянина, ее сына». В мире мужского превосходства бедняга Кэтрин не имела никаких шансов.

Когда приятель Байрона по школе мистера Гленни сказал ему: «Твоя мать — дура», едкий саркастический ответ Байрона был таков: «Я и сам это знаю, но ты так говорить не должен». Ее глупость стала для него очевидна, когда она без памяти влюбилась во француза, учителя танцев, мсье де Луи, с которым она познакомилась в Бромптоне, куда отправилась взять несколько уроков танцев. По глупости она приехала вместе с ним навестить Байрона в воскресенье, день посетителей. После этого визиты Кэтрин к сыну были запрещены, но она все равно появлялась, разглагольствовала и выкрикивала что-то у ворот, так что доктор Гленни назвал ее фурией. В письме к своей единокровной сестре Августе, рожденной в 1783 году от Шального Джека и его первой жены, леди Амелии Д’Арси, которая сбежала с ним, оставив мужа, лорда Кармартена, Байрон насмехался над слабостями своей матушки, которая, забыв свой возраст, убавила себе добрых четыре года, утверждая, что родила сына в 18 лет, тогда как в действительности ей уже минуло 22. Своим буйным темпераментом они были похожи друг на друга, однако и сильно разнились. Мать — шумная, с грубыми чертами лица и провинциальными манерами; Байрон — в стиле одежды и манерах аристократичен и требователен. Он предъявлял ей такие претензии, какие может предъявлять не сын, а муж-тиран. И ни один узник-негр, утверждал он, так не мечтал о свободе.

«Был в Харроу-скул отправлен он». Доктор Гленни написал, что Байрон «слабо подготовлен, чего и следовало ожидать после двух лет начального обучения, делающего все возможное, чтобы отвадить юнца от наставника, от школы и от любых серьезных занятий». Джон Кэм Хобхауз, который стал другом Байрона на всю жизнь, дал неприукрашенную картину английских закрытых школ, назвав их храмами унижения младших, битья учеников и гомосексуальной инициации.

Харроу, всего в 12 милях от Лондона, с видом на Виндзор и на Оксфорд в отдалении, была закрытой школой для герцогов, маркизов, графов, виконтов, лордов и баронетов; многих из них посылали туда в весьма нежном возрасте — лет шести. Байрону, когда он был зачислен, только что исполнилось 13, но он уже обрел власть над своей матерью и, несмотря на скудную стипендию, желал одеваться по последней моде в соответствии с его титулом. У него были брюки в тонкую полоску, кожаные бриджи, куртка из самой дорогой ткани оливкового цвета, новый бандаж для ноги и сделанный на заказ ботинок, скрывающий разницу в длине ног.

Вначале Байрону «очень остро» дали почувствовать его хромоту. Насмешки и угрозы со стороны старшеклассников он со временем научился встречать, освоив приемы борьбы, развивая силу торса, и рук, и легких. Миссис Друри, жена директора школы, вспоминает «хромого мальчика Бирона, с трудом поднимающегося в гору, словно корабль во время шторма, без руля и без ветрил». Ее муж, однако, понял, что на его попечении оказался «дикий горный жеребчик», но в то же время заметил, что в глазах мальчика «светится ум».

Школьный распорядок был суров. Еще не пробило шесть, а мальчики уже за партами и при свете единственной сальной свечи читают, анализируют и запоминают греческие и латинские тексты. Классы были холодными, дубовая обшивка стен и скамьи почернели от копоти, непослушных и ленивых били розгами. Наказания более сомнительного свойства в дортуарах по ночам оставались неподконтрольными. Мальчики вместе мылись, а некоторые, за кого меньше платили, лежали по двое в одной постели. Тем, кому Бог даровал красивую внешность, а Байрон бесспорно относился к таковым, давали женские имена, их выбирали «сучками» для развлечения более взрослых учеников. Удовольствие ущипнуть предшествовало большей интимности. Тот, кто отказывался, получал оплеухи или пинки до тех пор, пока не уступал. Эти непристойности смягчались в дневное время более возвышенными чувствами — подношениями, стихами, которые ученики писали друг другу. Школьные дружбы Байрон со своим буйным нравом называл «страстями». Первая из них была адресована десятилетнему Уильяму Харнессу, тоже пэру и тоже хромому. А когда наступило охлаждение, появился Джон Фицгиббон, герцог Клэр, и Байрон клялся, что будет любить его ad infinitum[10]; эта любовь была прервана лишь разлукой, и Байрон утверждал, что не может слышать слова «Клэр» без замирания сердца.

Во время школьных каникул его «страсть», однако, приняла несколько иное направление: его привязанность вновь сосредоточилась на Мэри Чаворт. Он вспоминает об этом, как о богоявлении: они с Мэри в гроте в Девоншире, лежат рядом на маленькой подстилке, положенной перевозчиком, которому Байрон дал имя Харон, тем самым объединяя блаженство с муками ада. Кроме нее, никого и ничего для него не существовало. Его жертвоприношение было полным, в стихотворении «Сон», написанном через 13 лет, он признается, что «только ею и дышал, и жил»: «она, как океан, брала поток его бурлящих мыслей»[11].

Когда пришло время возвращаться в Харроу, он отказался. Письма, которые он писал из Энсли в Саутвелл матери, были полны мольбы: «Я только хочу, я умоляю, всего лишь один день, и даю честное слово, что завтра уеду… Те, кого я люблю больше всего на свете, живут в этом графстве; поэтому, ради всего святого — еще один день, чтобы попрощаться».

Мать, ревновавшая сына к его влюбленности, позднее взяла реванш, когда первой поспешила сообщить о свадьбе мисс Чаворт и мистера Мастерса, предварив эту новость советом приготовить носовой платок. Одна из кузин, наблюдавшая его напускное равнодушие, поняла, что он намерен скрыть нанесенную ему рану, но не скрывает озлобления против матери, сообщившей ему эту новость.

Разного рода несчастья и неудачи сделали его более закаленным, и, вернувшись в Харроу, он со своим острым язычком и крепкими кулаками уже способен был дать отпор. Вокруг него образовался клан, целая когорта учеников, которые наслаждались его заносчивостью и бунтарством. Доктор Друри говорил, что Байрон — источник «бунта и хаоса» в доме. И столь возмутительны были его выходки, что на следующий семестр Байрона отчислили, и только вмешательство лорда Карлайла позволило ему вернуться.

Письма Байрона тех четырех лет, с таким великолепным владением языком, показывают его в разных настроениях, не по годам развитым, заносчивым или просительным — в зависимости от адресата.

Во время школьных каникул в доме генерала Харкорта на Портлед-плейс в Лондоне он впервые встретил свою единокровную сестру Августу, и эта спокойная дружелюбная девушка вскоре стала получать от него множество галантных, сверхнежных и пространных посланий. Она его «дорогая сестренка», его самая близкая родственница, он связан с нею узами родства и привязанности. Ах, как ужасно, что до сих пор они не знали друг друга, и все из-за ревности его матери, характер которой он называл «счастливой смесью умопомешательства и глупости».

Кэтрин было необходимо достать деньги, чтобы отправиться к мистеру Шелдрейку на Стрэнде заказать новые скрепы для больной ноги ее сына, а главное — защитить честь Байрона. Его наставник Генри, сын доктора Друри, назвал Байрона «мерзавцем», и это привело юношу в бурную ярость. Он сказал матери: если она не предпримет чего-нибудь, чтобы загладить обиду, он немедленно покинет Харроу — пусть лучше у него отнимут жизнь, чем погубят его честь. Он также добавил, что коли она любит его, то ей следует именно теперь доказать это, поскольку он пробивает путь к Величию, а не Бесславию.

Несмотря на неоднократные нагоняи от доктора Друри, Байрон был огорчен его понижением и с непонятной злобой противился назначению доктора Батлера. Когда доктора Батлера все же назначили, Байрон остался в том же самом классе, чтобы его мучить, в чем он был удивительно изобретателен. Он пустил по рукам памфлет, где называет доктора Батлера «чванливым индюком» и человеком с вульгарным жаргоном.

Уход Байрона из школы восприняли с облегчением, но он ушел не «отстающим учеником»: Байрон был третьим в выпуске. В качестве выпускной речи он читал обращенный к буре монолог короля Лира. Слушатели были так ошеломлены, что слухи о его триумфе достигли Ноттингемшира. Кэтрин, которую не пригласили, попросила, однако, мистера Хэнсона послать сыну дюжину бутылок сухого вина и полдюжины портвейна. Решив избегать встреч с нею, на период каникул Байрон отправился к мистеру Хэнсону, где позже проявил свой разрушительный дух тем, что спалил шляпу поварихи, так как она была недостаточно услужлива.