ПРАВДА БОЖЬЯ, А ВОЛЯ ЦАРСКАЯ

ПРАВДА БОЖЬЯ, А ВОЛЯ ЦАРСКАЯ

Можно видеть тут многие дела, которым подражать воздержаться надлежит.

П. Рычков

Выходя ранним февральским утром из губернской канцелярии, Петр Иванович поскользнулся и упал, повредив ногу. Ни врачи, ни сам он точно не узнали, вывих то был или закрытый перелом одного из суставов. Пострадавшего отнесли в его дом, где «несколько дней при несносной боли и ломоте во всей ноге» он пролежал недвижно. К той боли присоединилась еще и подагра, и в таком болезненном состоянии Рычков весь год находился, а если и выезжал на службу, то всегда с великим трудом, ибо больной ногой он не мог ступить, а передвигался лишь с помощью костылей. Врачи приписывали ему покой, домашний режим.

Средний сын Рычкова, Василий, капитан Царицынского батальона, прибыв в Оренбург в марте 1775 года, застал отца в постели, с придвинутым к ней столом, заваленным бумагами. Извиняясь за свое нездоровье, Петр Иванович шутил:

— Хромые для передвижения мало пригодны, зато способны в делах, где ум и сила духа надобны. Болезнь от конторских сует меня отстранила, приблизив к этим бумагам, среди них полезнейшие имеются.

— Как новый труд ваш, батенька, называется?

— Добавления пишу к известной тебе «Истории Оренбургской». Время пополнило ее славными и горестными событиями. Ровно год тому, как с Оренбурга страшная осада снята. Мною все сие доподлинно изображено, но в публику пока не выпущено. Грозный злодей и бунтовщик хотя и казнен в Москве недавно, люди же от разговора о нем удерживаются и передают, кто что знает, шепотом.

— Отец, а надобно ли о таких злодействах летописать, память в людях удлинять? Сколь разорено по всем провинциям, сожжено, сколь крови пролито?! — Василий вспомнил о своем старшем брате Андрее, убитом и похороненном под Корсуном. Тело его 15 января 1775 года было перевезено в Спасское и погребено в каменной церкви, восстановленной после разграбления и заново освещенной архиепископом казанским.

— И что ответствовал, отец, тот вождь бунтовщиков, когда вы его в погибели Андрея обвинили?

— Не видел-де, не убивал такого и в оных тех местах под Корсуном не воевал и никого не казнил там вовсе. Это, мол, случилось оттого, что повсюду шло великое смертоубийство, а его люди, те самые бунтовщики, своевольничая, творили, что хотели, безо всяких его приказов. Оно истинно, пожалуй, так и было… В «Осаде Оренбурга» я подробнейше описал мятежников и как город против них выстоял.

Рычков показал сыну объемную рукопись.

— Сии события, мнится мне, забвения достойны, а не труда вашего, отец.

— Нет, сын, пишущему историю не годится невольником то ли скорби, то ли гнева быть. Вот сожгли, слыхал я, жилище Пугачева и пепел развеяли, вот и Яик в Урал переименован… Но как выгнать из всех людей, наших и иностранных, память о пугачевском бунте? Не получится сие да и негоже. История, мой сын, не только летопись достославных деяний наших, но и тех, кои к стыду и печали нас взывают. И все они должны беспристрастно на ее скрижалях быть оставлены.

Отвечая на расспросы отца, Василий рассказал о своей службе, о военных походах, об участии в штурме Перекопской крепости.

Выслушав сына, Рычков с гордостью и грустью заговорил о том, что и древнее время, и настоящее знает бесчисленные примеры мужества и доблести русского народа, его армии, великие свершения мудрых государей и военачальников, и также неправедные дела иных, игравших судьбами Отечества, корыстолюбивых монархов, знает кровопролитные войны с иноземными поработителями и не менее разорительные, ослабляющие державу козни ее внутренних врагов…

Однако такое великое государство, сетовал Рычков, не имеет до сих пор своей полной и совершенной истории. Но она должна быть, она будет написана, коль за столь великий труд уже упорно брались Ломоносов, Татищев и кое-что успели создать. И он, Рычков, тоже на то отваживался и теперь не перестает радеть о написании общей истории российского государства, решив составлять ее из доподлинных региональных описаний губерний. Он уже закончил Казанскую, Астраханскую и большею частью Оренбургскую истории. Но хватит ли сил, самой жизни для создания историй остальных российских губерний? Кто продолжит незавершенный труд?

Ведать бы Петру Ивановичу, что такой продолжатель, великий историк и писатель, автор всемирно известнейшей «Истории государства Российского» уже родился и жил в нескольких верстах от Оренбурга в сельце Преображенском. И было ему в ту пору уже девять лет, и звали его Колей. А позже величали Николаем Михайловичем Карамзиным. Отец его, Михаил Егорович, помещик и отставной капитан, вернувшись с турецкой войны, построил в названном сельце просторный бревенчатый дом и спокойно занялся земледелием. Здесь в деревенской тиши, среди оренбургских степей прошли детские годы Николая Карамзина. Не раз вместе с отцом бывал он на Меновом дворе и знаменитым восточными сладостями, бухарскими халатами и коврами оренбургском базаре, а также в церковных соборах, созерцал торжественные парады войск оренбургского казачества. Возможно, случаем слыхивал про Рычкова или даже ненароком видел его во время общегородских празднеств. Но несомненно и общеизвестно то, что спустя многие годы при создании «Истории государства Российского» Карамзин, помимо множества старинных летописей, сочинений греческих и римских историков, архивных документов, положит на свой рабочий стол и «Историю Российскую» В. Татищева и книги Рычкова.

Петр Иванович показал сыну свою новую, недавно изданную Московским университетом книгу «Введение к Астраханской топографии» — историю Астраханской губернии с древнейших времен. Еще раньше Василий читал известный труд отца «Опыт Казанской истории», выпущенный в Петербурге в 1767 году. В военных походах он держал при себе эту небольшого формата, в крепкой коричневой обложке с золотым тиснением книгу. В ней была запечатлена казанская история древних и средних времен, опыт действий русских государей, русского воинства и его воевод во время многих походов и сражений.

Астраханская история же читалась как продолжение казанской, как последующая глава одной большой исторической книги.

Оставим ненадолго Василия за этим чтением в родительском доме в мартовский буранный вечер, а сами хотя бы вкратце ознакомимся с «Опытом Казанской истории» — одним из интереснейших трудов Рычкова; в нем много подробностей, которые не найти даже в капитальных, всеохватных, казалось бы, «Историях Российских», созданных Карамзиным, Соловьевым и Ключевским.

В предисловии к своему сочинению Рычков обращается к российскому читателю, который приучен искать полезные для себя примеры и славные опыты в историях чужестранных, тогда как история своего Отечества таких удивительных и несравненно лучших примеров и наставлений имеет больше. И знать их важнее, поскольку «деяния прародителей больше возбуждают в нас внимания, ревности и подражания, нежели события и дела иноземных народов».

Что же касается непосредственно истории Казанского царства, то она, считает Рычков, неразрывно связана с историей всей России. «В разных своих периодах она достоверно показала нам пришествие сюда древнейших славян, наших прародителей, под именем болгар, распространения их по Волге и здешних местах великими городами и селениями». Казанская история свидетельствует о том, как славяне были утеснены, а затем порабощены степными татаро-монгольскими пришельцами, как «разные Ордынские царства начало и основание свое получили» на исконно русской земле. «Увидели мы из нее и то, как и кем оные царства были управляемы, до какой великости доходили, когда и по каким причинам ослабевать стали и кем совершенно опровергнуты, и как вместо их утвердилось Российское самодержавие… Толь важныя и многия обстоятельства не требуют ли великого труда и совершенного знания во всей общей истории, особливо же о славянских народах, во многие государства рассеявшихся. Я говорю здесь о истории полной и совершенной… И опыт сей Казанской истории древних и средних времян послужит к тому началом…»

Опираясь на летописи, на труды древнегреческих историков Геродота и Птоломея, на архивы Татарской истории, на родословную Абулгазы Баядур-хана и другие источники, Рычков описывает мирную жизнь славян до нашествия разных степных народов Востока. Потом пришел Батый, учинился самовластным повелителем над российскими великими князьями, основал царство, которое татары называли Большою, а русские Золотою Ордою. «Казанское ханство с начала его было не что иное, как отрывок или отрасль той же Большой Орды, — и продолжалось оно, как и сама та Орда, больше двухсот пятидесяти лет с великим кровопролитием и отягощением всей России».

Город Казань, построенный сподвижниками Батыя, был столицей Казанского ханства и долгое время служил плацдармом грабительских набегов ордынцев на соседние русские княжества.

Пользуясь ослаблением Золотой Орды, московские князья овладели Казанью и определили царем в ней татарского князя Магметелина. Тот вскоре же перебил в городе всех русских жителей, а когда московские воеводы с большим войском подошли к Казани, Магметелин внезапно напал на них и вынудил отступить. Победу над русскими решено было отпраздновать на Арском поле под Казанью. Татары раскинули красивые шатры, приготовили много вина и всяких блюд и начали веселье. Узнав о том, русское войско вернулось и внезапно атаковало гуляющих татар, многие были побиты, некоторые же успели отойти к городу и укрыться за крепостной стеной. Развивая успех, русские бы легко могли занять город. Однако они не стали преследовать в панике бегущего противника, а увидев, что на поле возле убитых татар оставлено много питья, пищи и разного богатства, решили отпраздновать победу. Целые сутки они ели, упивались вином и спали там же без всякой осторожности. Между тем татары, собрав до тридцати тысяч конных, тихо подошли к лагерю русских и с двух сторон напали на спящих и пьяных и побили их великое множество, что все Арское поле покрылось телами и кровью русских людей.

Следующие походы на Казань московские князья проводили в 1470-м, 1514-м и в 1530-м годах. Казанцы каждый раз терпели поражение, каждый раз в Казань назначался новый татарский царь, который клялся в верноподцанничестве Великому князю Московскому, но каждый раз гнусным образом изменял. Татары по-прежнему своевольничали, грабили и убивали русских князей, бояр, купцов, уводили в плен тысячи русских крестьян и ремесленников и превращали их в рабов.

В 1547 году на престол вступил семнадцатилетний царь Иван Васильевич, позже названный Иваном Грозным. Прежде всего он взялся восстановить ослабевшее в государстве правосудие, истребить в боярах своекорыстие и лихоимство, привести их себе в прямое подчинение. Без строгости и страха туг было не обойтись…

Царь Иван Васильевич много ездил и видел бедствие и нищету своего государства, со всех сторон стесненного разноплеменными врагами. Особенно же его озадачило Казанское ханство, основанное татарами на земле, российскому государству принадлежащей. И он велел собирать войско, чтобы идти в Казань и утвердить там христианство, свое самодержавие и «сделать бы оные места на всегдашнее время не только безопасными, но и полезными для всего государства».

В Казани в то время шли распри между тамошними начальниками. Они сами выгнали очередного своего царя Сип-Гирея, недавно привезенного из Крыма, и теперь искали, кого же назначить правителем Казани. Они знали, что в Москве находится татарский князь Ших-Алей, которого они однажды избирали казанским царем, но, не терпя его честную службу русскому царю, едва не убили: Ших-Алей спасся бегством. Он жил в Москве и, отлично зная все происки казанцев, давал Ивану Васильевичу мудрые советы, как с ними обходиться. Вот потому татары и решили выманить этого опасного для них сородича и убить. Они направили к Ивану Васильевичу послов с дорогими подарками, прося его принять Казань под свою высокую руку и определить к ним «прежде бывшего царя Ших-Алея».

Старые бояре, наученные горьким опытом, советовали Ивану Васильевичу не верить татарам, не посылать к ним Ших-Алея. Но московский государь был еще юн и доверчив. Он велел Ших-Алею отправляться в Казань. Взяв с собой три тысячи верных татар, Ших-Алей, хотя и с неохотой, отбыл в Казань. Предчувствие не обмануло его. На подходе к городу он был окружен многотысячным казанским войском и сопровожден в город, где вся охрана его тотчас была убита, а сам он брошен в темницу. Слишком долго рассказывать, как мудрый Ших-Алей выбрался из нее и совершил свой второй побег из Казани. Казанцы же послали за изгнанным ими недавно Сип-Гиреем, прося его быть у них царем. Тот вернулся в Казань с новой женой, красавицей Сумбек, дочерью татарского хана Юсупа.

Для отмщения казанцам царь Иван Васильевич летом 1549 года отправляет к ним лучших воевод, князей Василия Серебряного и Семена Микулинского, с большим войском. Он повелел им не трогать Казань, но пройтись по татарским улусам и разорить их. Казанцы не могли видеть и терпеть такое, вышли из города и 20-тысячным войском бросились догнать и побить русских. Но вскоре сами почти все были побиты. Однако Казань еще стояла и не желала покориться русскому государю, хотя трижды просила подданства и трижды изменяла своему клятвенному слову.

Зимой 1550 года Иван Васильевич с огромным войском двинулся к Казани, но не смог взять город. На обратной дороге царь присмотрел неподалеку от Казани удобное место и повелел там заложить, в устье реки Свияги, город.

Весной 1551 года Иван Грозный во главе большого войска снова направился к Казани. По Волге в то же время плыли сотни барж, везя заготовленные загодя срубы. 14 мая они были сгружены возле устья Свияги. Далее царь повелел отрядам конных под водительством Ших-Алея нести охрану, а пешим воинам рубить на берегу лес, очищать место для будущего города.

Дело пошло с таким успехом, что к 10 июня того же года «преизрядный город и в нем соборная церковь во имя Рождества Богородицы, шесть приходских церквей да один монастырь внутри города были поставлены».

Русский город рос на глазах казанцев и приводил их в ужас. Помешать строительству силой они уже не могли, поэтому по обычаю своему пошли на новое коварство. Они предложили Ших-Алею жениться на красавице Сумбек и принять их казанское царство. Тот, посоветовавшись с московскими воеводами, согласился жениться и стать царем в Казанском царстве. Сумбек послала Ших-Алею якобы в знак радости и мира подарки — различные яства, приготовленные своею рукой. Но Ших-Алей, много раз испытавший на себе коварство казанцев, проявил осторожность. Прежде чем отведать того яства, он дал его собаке, и та тотчас издохла.

В Казань было послано большое войско. Гнусную Сумбек арестовали и доставили в Москву. Короче, свадьба не состоялась. Однако Ших-Алей согласился принять Казанское царство. Оставив в Свияжске основные войска, он взял с собой одного московского воеводу, 22 тысячи служивых верных ему татар и несколько тысяч стрельцов и вошел в Казань. Встретили его татары торжественно, с почестями и тут же присягнули, передавая город свой и царство в самодержавную власть московского государя Ивана Васильевича, обещая жить в покое и послушании.

Первым делом Ших-Алей распорядился отпустить на родину сто тысяч русских — молодых мужчин и женщин, находившихся у татар в качестве невольников. На разные должности он выдвинул верных ему людей. Ключи от городских ворот велел содержать у воеводы. Всюду расставлены были усиленные караулы из отрядов стрельцов: днем на карауле их стояла тысяча, а ночью — три тысячи.

Такая строгость Ших-Алея казанцам, привыкшим к своеволию, показалась несносною. И начали они тайно совещаться, как погубить или хотя бы согнать его с царства. Ших-Алей вовремя раскрыл их заговор и казнил пять тысяч казанцев, отчего гнев населения не уменьшился, а лишь ушел в глубины людских душ и затаился.

В ту пору к московскому царю Ивану Васильевичу обратился беглец из Казани, служивый Чапкун. Он просил отпуск для поездки в Казань, где желал повидаться с родственниками, забрать жену и детей своих. Государь отпустил его. В Казани Чапкун подговорил татар написать донос, обвинить Ших-Алея в измене царю Ивану Грозному. Клевета подействовала. Ших-Алей был отозван в Москву, а на его место в Казань царь назначил князя Петра Шуйского и пять воевод.

Перед отъездом из Казани Ших-Алей ласково пригласил всех татарских мурз и начальников на прощальный обед, по окончании которого попросил их проводить его до Свияжска, где якобы приготовлены для них такие же богатые столы с угощениями. Те согласились. В Свияжск прибыло около семисот знатных татарских чинов. Как только они въехали в город, крепостные ворота за ними закрылись. Ших-Алей приказал всех взять под стражу. 90 человек тотчас были закованы и отправлены в Москву на суд, а остальным он велел отсечь головы. Воеводам он приказал срочно выступить с войском и занять Казань. Но те выступили лишь через день и, подойдя к Казани, оповещенной уже о гибели семисот своих знатных людей, встретили такие ожесточенные угрозы и решимость сражаться, что повернули домой, в Свияжск. К тому ж они не имели государева повеления брать город приступом.

Ших-Алей, прибыв в Москву, испытал гнев Ивана Васильевича, но когда рассказал ему правду об измене Чапкуна, то государь простил его и одарил подарками, благодаря за верную службу.

Казанцы же в поисках нового для себя царя обратились в Ногайскую Орду и привезли оттуда Едигера Кызым-султана.

Воскресным днем 17 июня 1552 года государь Иван Васильевич выступил с многочисленным войском во второй поход на Казань. 49 дней тяжелые пушки и стенобитные орудия с близкого расстояния расстреливали крепостные стены. Перед тем Грозный многократно обращался с письмами к татарам, увещевая их прекратить кровопролитное сопротивление и мирным образом договориться о дальнейшей жизни, но «они разные богохульные, досадные и огорчительные ответы присылали и, чиня набеги из города и из лесов, старались всякий вред и пакости делать».

Царь Иван Васильевич повелел соорудить высокую башню, повыше крепостных стен, поставить на нее крупные пушки и стрелять по жилищам казанцев. Он также приказал сделать под стеной возле главных ворот большой подкоп и заложить в него десятки мешков пороха. Когда подкоп был готов, царь приказал выстроить войско для штурма, а сам вошел в походную церковь и стал молиться. В те же минуты воеводы дали взрывникам команду, те подожгли пороховую дорожку, ведущую к подкопу. Чудовищной силы взрыв с грохотом поднял часть крепостной стены и бросил ее в ров. Русские войска со всех сторон устремились в широкий пролом и быстро овладели городом. Переодетый в платье простого воина казанский царь Едигер пытался спрятаться, но его поймали и привели к царю Ивану Васильевичу, который на радостях победы пожаловал ему жизнь.

Казанское царство на этот раз пало окончательно, став впоследствии губернией российского государства.

Летом следующего года Иван Грозный покорил Астраханское ханство, основанное на земле, также издревле русским князьям принадлежащей. Именно эта принадлежность документально подтверждена Рычковым в книге «Введение к Астраханской топографии». Сделать выводы ему помогли многие архивные документы, а также «Скифская летопись» Лылова, летописи Нестора, сочинения Татищева.

Перечитывая Казанскую и Астраханскую истории, известный в прошлом веке академик П. И. Пекарский, высоко ценя эти труды Рычкова, сделал, однако, и критические замечания. В «Опыте Казанской истории», по его мнению, Рычкову подчас не хватало «ученых приемов» в изложении богатейшего материала, который он перерабатывал, «не делая различия между первоначальными источниками и вспомогательными».

Но, как говорит Плиний, всякая история, даже и неискусно написанная, бывает приятна, тем более отечественная. Да ведь и сам Рычков в предисловии к «Опыту Казанской истории» смиренно признавался, что этот его труд вовсе не образец, что «несовершенства и неисправности его подадут повод искуснейшим, откуда и чем его дополнить и исправить надобно».

В этой книге Рычков впервые в мировой литературе представил родословную более двадцати основных татаро-монгольских ханов, дал каждому четкую характеристику, внес ясность в запутанный европейскими учеными вопрос о происхождении татар и об этническом составе их.

В начале 1776 года Рычков, несмотря на нездоровье, берется за грандиозную работу. На потребу общества он решил создать историко-географический словарь «Лексикон», в котором подробнейше представить все населенные пункты, расположенные в пределах новой России — Оренбургской губернии и на большей части Казахстана и Средней Азии, описать историю, физико-географические приметы каждого города и селения, «чтобы ни едино жительство и обстоятельство, примечания достойное, упущено в нем не было».

В таком словаре нуждались ученые, путешественники, сенаторы, военачальники, губернаторы, торговые люди, простой народ… Придворный сановник, генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский, узнав о замысле Рычкова, ободрил его письмом и заинтересованно стал ждать результата начатого полезнейшего для государства дела. И хотя Рычков согласовал проспект своего нового сочинения с Рейнсдорпом, прося у него помощи в добывании информации о хозяйственно-экономической жизни губернии, в Оренбурге нашлось немало противников доброму начинанию ученого.

«Но есть уже здесь беспокойные головы, — писал Петр Иванович в январе Миллеру, — которые почитают сие за ненадобное дело, служащее к отягощению люда. И хотя я от таких безпутных толков не имею опасения, но чтоб взаправду не произошло из того помешательств, покорно прошу вас отписать к его превосходительству от себя, чтоб и он в том мне способствовал со своей стороны и не допущал бы беспокоить меня от такой негодной и вредной критики. Слышу, что здешний прокурор принимает в ней участие, слушая приказных служителей самых подлых душой. Вот каковы здешние обстоятельства и как помогают полезным делам».

Перемогая явное недоброжелательство местных чиновников, собственные телесные и душевные недуги, Рычков упорно работает над «Лексиконом», рассылает в провинции анкеты-запросы и тщательно обрабатывает полученные сведения. Рейнсдорп не помогает ему, а лишь чинит помехи. Всегда деликатный, добродушный, Рычков, испив чашу терпения, с трудом сдерживает рвущиеся из груди гнев и обиду. 11 марта 1776 года он пишет Миллеру: «Им не довольно того, что в Оренбурге я уже потерял нежно любимую жену и пять детей и подвергаюсь ежедневным коварным проискам нашего здешнего человеконенавидца г. Р…, теперь мои страдания опять возобновились по случаю смерти тринадцатилетнего мальчика, подававшего большие надежды. Я умолкаю».

Однако работа продолжалась. В декабре 1776 года Рычков выслал в Петербург действительному тайному советнику генерал-прокурору князю А. Вяземскому первую часть «Лексикона» (от буквы А до буквы М). В начале следующего года была закончена и отправлена вторая часть словаря. Всего рукописный двухтомник «Лексикона» включал 678 страниц четкого убористого текста В нем были представлены в алфавитном порядке описания 1650 населенных пунктов, около 30 горных вершин, хребтов, пещер и других достопримечательных мест, более 30 народов разных национальностей, около ста разного рода военных сооружений и прежде всего около 40 заводов и рудников, 12 месторождений полезных ископаемых, 50 рек и озер, свыше 60 видов животных и птиц.

«Лексикон» вобрал в себя огромный географический, исторический, этнографический и экономический материал, став подлинной энциклопедией новой России, то есть Оренбургского края, простиравшегося в то время на миллионы квадратных километров.

В словарь вошли некоторые сведения из «Топографии Оренбургской», но основное содержание его совершенно оригинальное. После географических словарей В. Татищева, первая часть которого была опубликована лишь в 1793 году, и Ф. Полунина, опубликованного в 1773 году, «Лексикон» Рычкова был третьим географическим, но первым региональным словарем в России. Подобный словарь появился в нашей стране лишь спустя сто лет.

Остается сожалеть, что правительство, достаточно щедро вознаградив автора за столь объемный, кропотливый и полезнейший труд, лишило его самой главной награды — «Лексикон» не печатали. Но нужда в нем была острейшая, поэтому его, как и «Осаду Оренбурга», многие переписывали от руки. И поныне экземпляры «Лексикона» обнаруживаются то в Институте истории Академии наук СССР (фонд Воронцовых № 521), то в Центральной государственной библиотеке.

Почему не опубликовали?.. Бытовало мнение, что в словаре Рычков слишком подробно и хорошо описал крепости и форпосты — всю оборонительную линию юго-востока России.

Границы государства давно уже изменились, и никаких военных секретов «Лексикон» Петра Рычкова не раскрывает. А потому и нет причин держать его в секрете от читателей, ибо в наше время он может стать уникальным энциклопедическим изданием, драгоценной летописью Урала, книгой-памятником.

Прокаленные морозом и солнцем гурьевские, оренбургские, орские, казахстанские степи, тихие равнинные луга и лесистые увалы Башкирии, обрывистые красноглинные берега Урала, белесо-песчаные косы Средней Волги и Белой, седые отроги Кувандыкских скал и древний цветочный наряд Губерлинских нагорий станут нам еще роднее, когда узнаем подробно, какая жизнь бушевала на их просторах в далекие, описанные Рычковым, века.