Глава 56 Заключенные

Глава 56

Заключенные

20 октября 1945 года американский майор вручил мне проект обвинительного акта. Из него я узнал, что обвинение делится на четыре пункта. Во-первых, «участие в заговоре с целью разжечь войну». Во-вторых, «участие в подготовке к упомянутой войне». В-третьих, «совершение преступлений в ходе войны» и, в-четвертых, «преступления против человечности».

Из этого обвинения я впервые узнал о чудовищных преступлениях против человечности, прежде всего против евреев, самого Гитлера и по его приказам.

Обвинение носило отнюдь не просто общий характер. Оно было тщательно конкретизировано для каждого обвиняемого, информируя его, по каким из четырех пунктов его обвиняют. Большинство обвинялось по всем четырем пунктам. В моем случае обвинения по третьему и четвертому пунктам — «военные преступления» и «преступления против человечности» — не предъявлялись. Меня обвиняли только по пунктам «заговор в целях войны» и «подготовка к войне».

На оба обвинения я мог отвечать с чистой совестью. Я знал, что имеются бесчисленные доказательства моей непричастности ни к планированию, ни к подготовке войны, но, наоборот, моего стремления предотвратить ее. С этого момента я понимал, что при условии судебного разбирательства в соответствии с правовыми нормами, а не ненависти и пристрастия заседания Нюрнбергского трибунала должны привести к моему оправданию. К счастью, так и случилось.

Среди обвиняемых было несколько человек, которых я знал как своих заклятых врагов. Но были также другие люди, которые, хотя и не отличались сильным характером, все же были внутренне настроены против гитлеровского режима и могли рассматриваться в обычной жизни как порядочные люди.

С моей точки зрения, дело Геринга представляло наибольшую трудность. Долгое время многие надеялись, что Геринг нащупает политически умеренный курс и будет ему следовать. В начале существования гитлеровского режима я тоже разделял эту надежду. Геринг не раз демонстрировал склонность двигаться в этом направлении. Его критика Гитлера до захвата тем власти представляла разительный контраст последующему явному выражению преданности фюреру. Когда он понял, что только через Гитлера сможет удовлетворить свою жажду власти и богатства, то подавил в себе чувства протеста.

В ходе Нюрнбергского трибунала Геринг проявил большую находчивость как в поведении, так и в репликах с места. В качестве свидетеля он обнаружил такую быстроту и остроту ума в ответах наряду с внешним проявлением такого величественного достоинства, что это произвело впечатление даже на обвинение.

Но даже это внешнее великолепие не могло прикрыть того, что Геринг занимался шантажом, убийствами, грабежами, воровством и совершал многие другие преступления. Лично я всегда смотрел на Геринга как на худшего среди обвиняемых по причине его происхождения из порядочной семьи и воспитания в приличных условиях. В отличие от Геринга, Штрайхер казался мне патологическим маньяком, а Кальтенбруннер — жестоким фанатиком.

С человеческой точки зрения Рудольф Гесс, видимо, являлся порядочным человеком с наилучшими намерениями. Он никогда сознательно не принимал участия и не соглашался совершать преступления. Но то, что он не всегда вел себя ответственно, в ходе трибунала нашло подтверждение. Наконец, большой вопрос состоял в том, мог ли он рассматриваться как человек, страдавший на сорок девять или пятьдесят один процент заторможенностью интеллекта. В тюрьме он выглядел совершенно апатичным и отчужденным.

Для Риббентропа было только одно оправдание, даже при самой благоприятной оценке, — это его непроходимая тупость. Для каждого дипломата существенны такие качества, как ум, такт, безупречные манеры, вежливость. Риббентроп не обладал ни одним из этих качеств.

Общее мнение о Кейтеле было, так сказать, единодушным: он был слепым и безответственным исполнителем воли своего хозяина.

Четвертым номером на скамье подсудимых сидел Альфред Розенберг, который со своей обычной сдержанностью был погружен в себя весь Нюрнбергский процесс и держался своих философских фантазий вплоть до момента казни.

Двухкомнатная камера на первом этаже была приспособлена под небольшую часовню, так что мы могли посещать церковь. Ни Розенберг, ни Штрайхер, ни Гесс никогда не присутствовали на богослужениях. В дни своего пребывания в тюрьме после оправдания я видел, как американский пастор-протестант настойчиво пытался вызвать Розенберга на разговор в коридоре, но был отвергнут холодно и категорично.

Геринг был наиболее ревностным посетителем богослужений, хотя и другие получали от них удовлетворение: частью из-за религиозных убеждений, частью из-за симпатий к священнику, частью из-за того, что служба давала возможность для взаимного общения.

От заключенных-католиков я слышал, что их священник, отец Сикстус, относился к узникам под его попечением наиболее заботливо. Ему не раз удавалось помочь им способами, которые были строго запрещены. Он связывался с их семьями, о чем не смел и помыслить наш добрый пастор Герике. Но наибольшим достижением отца Сикстуса, на наш взгляд, было то, что он склонил к смиренному покаянию Франка, губернатора Польши, который более, чем кто-либо еще, был причастен к уничтожению евреев.

Мой преемник на посту председателя Имперского банка Функ представлял собой довольно печальное зрелище. Он был в общем-то приличным малым и не глупым, но ленился, ему не хватало также понимания сути возложенных на него обязанностей. Уверен, что он не знал многих вещей. Он был глубоким знатоком музыки и явно отдавал предпочтение литературе и искусству. К сожалению, он злоупотреблял алкогольными напитками, как и многие партийные лидеры. Показания давал слабым, плаксивым голосом.

Дениц и Редер, а также Йодль оправдывали свое поведение выполнением воинского долга. Уверен, что, если бы их снова судили сегодня, результат был бы иным по сравнению с периодом вскоре после окончания войны.

Ширак тоже производил характерное впечатление незрелости и нерешимости.

Папен, как и я, привлекался к суду первый и второй раз. Но ввиду того что трое из его ближайших коллег были убиты Гитлером при отсутствии его активного протеста, он не мог избежать сурового морального осуждения.

Зейсс-Инкварт и Шпеер — никого из них нельзя считать реальным злодеем — вели свою защиту весьма неуклюже. Последние заявления Шпеера имели отношение к проблеме, которая, должно быть, занимала его некоторое время. А именно: каким образом стало возможным, что диктатор держал немецкий народ в абсолютном неведении, с одной стороны, а с другой — обеспечивал выполнение своих планов и решений путем прямых приказов соответствующим лицам, даже занимавшим наиболее подчиненные посты? Эти наблюдения Шпеера относительно влияния современных средств коммуникации и информации, несомненно, заслуживают рассмотрения.

Ганс Фриче был включен в число важных заключенных, ибо — к счастью для него — русские, очевидно, пожелали способствовать увеличению их списка. В результате Фриче смог избежать роковой судьбы, которая ждала его во время заключения на Лубянке.

Двое из главных обвиняемых вовсе не появились на скамье подсудимых в Нюрнберге. Старый Крупп фон Болен лежал без сознания на ложе, которое должно было стать его смертным одром. И прежде чем суд даже начался, Роберт Лей — зажав уши и нос и заткнув в рот кляп — попытался повеситься на скрученном полотенце. Он привязал его к канализационной трубе в туалете и задохнулся до смерти. Лей был одним из моих злейших врагов в партии, хотя при встрече лицом к лицу демонстрировал свое дружелюбие. Это был горький пьяница, подверженный всяким эротическим излишествам и без малейшего чувства ответственности.

Самоубийство Лея имело своим следствием усиление надзора за нами в наших камерах, тем более что «глава национальной гигиены» Конти тоже покончил с собой в тюрьме. С этих пор день и ночь у открытого окошка двери каждой камеры дежурили охранники, которые менялись каждые два часа. Среди охранников, я имею основания считать, было несколько грубиянов, но также много добрых душ, которые были не против поговорить с узниками через открытое окошко в двери. Обращение неевропейцев было более добрым и уважительным, чем поведение солдат нашей расы.

Примечательно, что почти все охранники просили наши автографы. Спрос на них усилился до такой степени, что в ответ я приобрел привычку требовать сигарету за каждый автограф. Таким способом я вскоре собрал большой запас сигарет, которые позднее смог передать жене, снабдив ее тем самым единственно ценной валютой того периода.

В Соединенных Штатах способности индивида часто определяются коэффициентом интеллекта (IQ). Тест IQ превратился в науку, которая, на радость или на горе, распространится, возможно, на все человечество, и, кто знает, может, это произошло сейчас в Америке.

В течение всей работы Международного военного трибунала нас посещали в тюрьме врачи и другие специалисты, которые специализировались в области психологии. Они вели разговоры с каждым заключенным в его камере, чтобы проверять время от времени его душевное состояние, реакцию на условия заключения и ход судебного процесса. Право, тоскливые визиты.

Поскольку я считал себя полностью невиновным, то по сравнению с другими не испытывал каких-либо терзаний и не представлял для психологов интереса. Они не могли обнаружить во мне психических отклонений. С другой стороны, меня тем более забавлял тест IQ.

Имелось несколько версий теста: во-первых, образная интерпретация чернильных пятен. Мне удавалось находить в этих пятнах большое число картин и форм.

Второй тест состоял в немедленном повторении последовательности фигур. Наконец, нам предлагались логические игры — от складывания маленьких одноцветных блоков до сложных фигур. Среди всех заключенных я добивался наивысшего коэффициента умственного развития.

Моей жене удалось убедить бывшего председателя Германского правового общества доктора Юлиуса Дикса заинтересоваться моим делом. Еще раньше я связался с профессором Краусом из Геттингена, который также выразил готовность заняться моей защитой. Несколько лет он читал лекции в американских университетах и был одним из признанных экспертов в области международного права. Когда, однако, Дикс согласился меня защищать, я попросил Крауса стать вторым адвокатом защиты, поскольку знал Дикса как выдающегося адвоката по уголовным делам.

Мне не пришлось сожалеть о своем выборе. Я контактировал с Диксом несколько лет благодаря нашим сходным политическим взглядам, которые, возможно, лучше всего определить как «консервативная демократия». Дикс был человеком исключительного такта и прекрасным оратором. Его нелюбовь к излишне формальной работе компенсировалась высокой квалификацией и живым умом.

Как и все другие заключенные, я проходил психологическое обследование у молодого американца австрийского происхождения, профессора Гилберта. Первой обязанностью господина Гилберта было отмечать влияние на заключенных ежедневных судебных заседаний и тем самым добавлять материал для обвинения. Мои разговоры с ним происходили часто весьма оживленно.

С первого же дня мое впечатление о составе суда было благоприятным. Выбор британского и французского судей, несомненно, удался. С первого взгляда было очевидно, что они являлись типичными представителями своей профессии. Не могу с такой же легкостью сделать вывод об американских судьях. Русские же, единственные судьи, появившиеся в военной форме, представляли собой загадку.

Предварительный допрос находился исключительно в распоряжении обвинения, которое не только игнорировало любые факты, смягчающие вину, независимо от того, насколько четко они приведены, но, к сожалению, часто прибегало к искажениям и неправильным представлениям дел. Пример этого я смог выявить сам. Нам показали фильм, в котором фигурировали золотые вещи, изъятые у убитых евреев, в том числе печально известные золотые зубы и оправы от очков. Эти вещи извлекались из мешка, на котором крупными буквами были напечатаны слова «Имперский банк». Этот эпизод фильм воспроизвел с замечательной четкостью. Подобные мешки не могли использоваться для хранения золотых вещей. Эпизод, оказывается, к тому же был снят во Франкфурте-на-Майне. Позднее обнаружилось, что это была специальная «инсценировка», особым образом вставленная в фильм фотография.

Против таких методов мы, заключенные, были беспомощны. Кроме того, из-за полной невозможности контактов за пределами тюрьмы мы были не в состоянии представить такие документы и свидетельства, которые оправдывали бы нас. Возможности адвокатов заполучить такие документы и свидетельства были весьма ограничены, поскольку в это хаотическое время единственным способом для этого было личное участие в поисках.

Нас лишили доступа к обильному документальному материалу, который конфисковали союзники. Предварительное изучение материала ограничивалось частыми заслушиваниями представителей обвинения, среди которых большой процент составляли эмигранты. Один из моих следователей, перед которым я извинился за свой английский, ответил с очевидным скрытым сарказмом, присущим таким господам:

— О, вы говорите на английском гораздо лучше многих моих коллег.