Глава 22 Путь к нормальности

Глава 22

Путь к нормальности

Я много размышлял о том, как мне удалось пройти путь от отщепенца-аспергерианца, который не вписывается ни в какие рамки, до человека, который кажется почти что нормальным. Путь этот был долгим, постепенным.

По моему убеждению, существует своего рода шкала: от аутизма к синдрому Аспергера и от него к нормальности. На одном конце – дети, которые с рождения полностью обращены внутрь себя. Они идут по жизни, погруженные в свой мир и свои мысли, так что родителям и прочим посторонним едва удается до них достучаться. На другом конце конце – дети, которые полностью обращены вовне. Они практически лишены способностей к трудным умственным операциям и обделены интроспективностью. Возможно, из них не выйдет хороших инженеров, но они зачастую многого добиваются в жизни, потому что прекрасно владеют навыками общения, а эти навыки во многом гарантируют успех на жизненном поприще.

Где-то посередине между этими крайностями находятся люди вроде меня – кто-то функционирует лучше, кто-то хуже. Мы способны сосредоточиться на своих мыслях, но и не полностью лишены способности общаться с окружающими и внешним миром.

Некоторые аспергерианцы обладают даром необыкновенно глубоко сосредотачиваться, и тех из нас, кто развивает в себе этот дар, называют «чокнутыми гениями» или «савантами», от французского «savant» – «ученый»[13]. У этого дара есть свои плюсы и свои минусы: он позволяет быть замечательным специалистом в узкой области и многого в ней достигнуть, но при этом у такого гения способности в других областях крайне ограничены. Сомневаюсь, чтобы я был гением и чокнутым профессором, – я просто аспергерианец с очень высоким интеллектом.

Почти что гением такого рода я был в раннем детстве, да и позже моя способность визуализировать математические функции и то, как работаю микросхемы, явно принадлежала к арсеналу чокнутых гениев.

До недавнего времени доступной информации о мировосприятии и мышлении аспергерианцев и савантов не было. Но в последние годы появились публикации – книги и исследования, – которые проливают свет на этот феномен. Когда я прочел книгу Даниэля Таммета «Рожденный в печальный день» (Daniel Tammet «Born on a Blue Day»), меня поразило, насколько описанный им мыслительный процесс похож на мое собственное мышление. Я заметил много общего между собой и описаниями Темпла Грандена, который мыслил картинками. Чем больше выходит в свет рассказов о таких, как мы, причем записанных со слов аутистов или самими аутистами, тем больше, чует мое сердце, удивительных открытий нас ждет. Нам предстоит еще многое узнать об аутизме и аспергерианцах.

В юности мозг человека непрерывно развивается, проводит новые связи и меняет само мышление. Вспоминая собственное детство, юность и развитие, я понимаю, что у меня бывали периоды, когда способность сосредотачиваться на внутреннем и совершать сложные умственные операции – все это развивалось у меня очень быстро. И вот что примечательно: чем сильнее обострялась у меня способность производить сложнейшие мыслительные операции, – вычисления, решения математических и технических задач, – тем больше я уходил в себя и чурался окружающих. Но когда такая «полоса» проходила, способности мои слегка замедлялись, и в то же время я делался общительнее. В любом случае, эти периоды всегда чередовались через неравные интервалы, приступами.

Мне кажется, некоторые дети, чье место на шкале аутизма где-то посередине, но ближе к высокой функциональности, – то есть такие, как я, – эти дети, если их лишить подобающей стимуляции, в конечном итоге замыкаются в себе до такой степени, что уже не могут общаться с окружающими и жить в обществе. Однако при этом они могут быть блестяще одарены в какой-то крайне узкой области, например, в абстрактной математике.

Ученые уже давно изучают так называемую «пластичность мозга», то есть его способность заново прокладывать нейральные траектории, исходя из полученного нового опыта. Как выяснилось, в разном возрасте у человека преобладают разные типы мозговой пластичности. Мысленно возвращаясь к своему детству, я понимаю, что в четыре и в семь лет у меня были периоды, которые сыграли решающую роль в адаптации к обществу и умении общаться. В те годы я рыдал и дрался, потому что со мной никто не хотел дружить. Я мог бы сторониться детей, чтобы они меня не поколотили, но я, наоборот, предпочитал снова и снова тянуться к ним, а не замыкаться в себе. Мне повезло – в том же возрасте я вполне благополучно общался с вменяемыми взрослыми, – родителями и их знакомыми по колледжу, – и благодаря этому у меня сохранилось желание общаться.

Но я легко могу представить себе ребенка, которому не повезло и он остался без удачного общения, а потому совершенно замкнулся в себе. А если в пять лет ребенок уйдет в себя, то выманить его наружу потом будет крайне сложно.

Возвращаясь к собственной биографии, я также думаю, что полосой значительных перемен и своего рода «перемонтажа мозгов» для меня стало тридцатилетие и последующие несколько лет. Я убеждаюсь в этом, сравнивая то, как работает мое мышление сегодня, и то, какие механизмы действовали у меня в мозгу двадцать пять лет тому назад. Сравниваю я на примере письменных текстов. И вот что я вижу: четверть века назад все, что я писал, выходило сухим и плоским, лишенным даже проблеска эмоций. Я не писал о своих чувствах, потому что не понимал их. Но сегодня я гораздо лучше разбираюсь в своей эмоциональной жизни, и это мощнейшее прозрение позволяет мне формулировать и выражать свои переживания, – и устно, и письменно. Однако за прирост эмоционального интеллекта пришлось заплатить.

Я смотрю на свои технические разработки двадцатилетней давности, – их словно делал кто-то другой. Кое-что из моих тогдашних разработок было подлинными шедеврами экономичности и функциональности. Мне многие говорили, что это просто гениальные творения. А сегодня я смотрю на эти старые чертежи и тексты, и ничего в них не понимаю. Они напоминают мне книгу, которую я прочел в отрочестве, – «Цветы для Алджернона».[14]

Сюжет этого рассказа таков: ученые превратили умственно отсталого человека в гения, однако метаморфоза оказалась недолговечна, и он в скором времени вернулся к своему первоначальному состоянию. Именно так я порой себя и чувствую, когда перебираю свои старые наброски, чертежи и идеи. Все тогдашние разработки были порождены той частью моего разума, которой у меня больше нет. Я больше никогда не придумаю гениальные устройства. Может быть, я способен сочинить что-нибудь вроде пылающей гитары Эйса Фрейли, но только на уровне идеи – а техническое воплощение, дизайн придется создавать кому-то другому.

Но мою историю не назовешь печальной, ведь разум мой не погиб и не угас. Он просто перестроился. Уверен, разум мой так же силен, как и раньше, просто теперь у него другая фокусировка: вместо узкого яркого луча – широкий сноп более рассеянного света. Никто из знавших меня, тридцатилетнего, не поверил бы, что с возрастом я научусь общаться или выражать свои эмоции, мысли, чувства так, как умею сейчас, – как они отражены на страницах этой книги. Да и сам я не поверил бы, что смогу такое.

Что ж, обмен, на мой взгляд, равноценный, сделка получилась выгодная. Мой дар, пусть и гениальный, никогда не помогал мне обрести друзей, и уж точно не приносил радости и счастья. А сейчас моя жизнь стала неизмеримо богаче, разнообразнее, полнее, радостнее и счастливее, – благодаря тому, что мой мозг продолжает развиваться.

Подозреваю, что когда я был маленьким, взрослые как раз в достаточной мере вызывали меня на разговор и стимулировали общаться, и это не позволяло мне свернуть с пути социализации. Так что я научился функционировать в обществе и вписываться в него. Взрослые лучше детей умели справляться с моими ограничениями по части общения. Взрослым удавалось ловить нить беседы, даже если я подавал реплики невпопад, и они чаще детей проявляли интерес к тому, что я говорил, какие бы странности я ни выдавал. Если бы меня не теребили и не вызывали на разговор образованные, неглупые и заинтересованные взрослые, я почти наверняка потонул бы в пучине аутизма и безвозвратно ушел в себя. Очень может быть, что я бы замолчал навек и вообще не смог общаться.

Даже в шестнадцать лет я мог бы с легкостью утратить все навыки общения и резко погрузиться в себя. Мысленно возвращаясь к тем годам, я понимаю, что пойди я по этому пути, мог бы забрести очень далеко – прийти к полному аутизму или, быть может, к той точке, где обитают саванты, способные мгновенно перемножать десятизначные числа. Ведь, в конце концов, я неплохо ладил с разными устройствами, которые придумывал, и они надо мной никогда не насмехались. Они обеспечивали меня головоломными загадками и задачками, но никогда не обижали. В тот год, когда я бросил школу, я, образно говоря, стоял на распутье двух дорог, и от меня требовалось сделать выбор, от которого зависела вся дальнейшая жизнь: что я потеряю, что приобрету.

От выбора в пользу аутизма и полного замыкания в себе меня спасла совокупность обстоятельств. Свою роль сыграл тот сумасшедший дом, который творился у нас в семье, и острая потребность удрать от родителей, найти работу и зажить самостоятельно, чтобы уцелеть и кормиться самому. Так что я выбрал одну из двух дорог и таким образом ушел из мира, населенного лишь механизмами, устройствами и приборами, спокойного и надежного мира приглушенного света и неярких цветов, из мира механического совершенства. Я двинулся навстречу беспокойному, яркому, шумному и непредсказуемому миру людей. Теперь, тридцать лет спустя, оценивая свой выбор, я думаю, что дети, которые точно так же стояли на распутье и выбрали другую дорогу, сейчас вряд ли способны общаться с окружающими и вписываться в общество. Скорее всего, они полностью замкнуты в себе и самостоятельно им не выжить.

Когда я думаю об этих детях, которые пошли по второму пути, то меня, взрослого аспергерианца, вполне успешно вписавшегося в общество, глубоко тревожит и озадачивает вот что. Я читал множество описаний аутизма и синдрома Аспергера. В большинстве своем они говорят об аутистах и аспергерианцах (людях вроде меня) как о тех, кто «не желает контактировать с окружающими» или «предпочитает играть один». Не берусь высказываться за других детей, но хочу со всей ответственностью четко выразить свои чувства: Я НИКОГДА НЕ ХОТЕЛ БЫТЬ ОДИН! Все эти детские психологи, которые заявляют: «Джон предпочитает играть один, сам с собой» катастрофически заблуждаются. Я играл один, сам с собой, потому что был отщепенцем, изгоем, потому что другие дети не принимали меня в игру, потому что я не умел с ними играть и общаться. Одиночество было следствием моих ограничений, и помнится мне как одно из горчайших и самых болезненных переживаний детства. Боль тогдашних неудач и отверженности не утихала, даже когда я стал совсем взрослым, и долго давала знать о себе – даже когда я уже разобрался, что такое синдром Аспергера.

В подростковом возрасте мне повезло набрести на мир рок-музыки. Я вписался в круг рокеров, звукооператоров, мастеров по спецэффектам. Те, кто работает в этой области, постоянно имеют дело с отщепенцами, эксцентриками и чудаками. Я был умен, талантлив, изобретателен, так что для людей этого круга я годился таким, как есть.

В некоторых отношениях я совершил большую ошибку, покинув этот музыкальный мир, потому что именно там меня принимали, там я ощущал себя нужным человеком, а впоследствии, в корпоративном мире, мне этого ощущения остро недоставало. Но я не мог себе позволить и дальше работать в области рок-музыки, трудясь над электронными устройствами, – мне надо было как-то кормиться, а у рокеров заработки были нерегулярные. Поэтому пришлось искать постоянную работу.

В корпоративном мире я начал карьеру инженера с годовым заработком в 25 тысяч долларов. В 1970-е это были вполне приличные деньги. Я поднимался по карьерной лестнице, и заработки мои росли. Инженер управленческого аппарата, управляющий по разработкам опытного образца, заместитель директора отдела проектирования, директор инженерного отдела и, наконец, главный управляющий по энергосистемам. За десять лет заработок мой возрос до 100 тысяч долларов в год. Мне завидовали все, кто был ниже меня по должности. Но я попался в коварную ловушку.

Поначалу я проектировал схемы – то, что я умел и любил. Но десять лет спустя мои обязанности свелись к тому, чтобы управлять людьми и проектами. Высокая должность, почет и уважение в определенной мере меня радовали, но руководителем из меня вышел скверный, и занятие это было мне не по душе. Однако если я желал обратно в инженеры, пришлось бы смириться с тем, что заработок будет урезан вполовину, и к тому же придется перейти в другую компанию. Подтекст был ясен: управляющие, менеджеры важнее и ценнее инженеров. Это меня бесило. Я никоим образом не собирался жертвовать деньгами и положением ради того, чтобы снова заниматься творческой работой. Я хотел все сразу: хорошую оплату, независимость и творческую работу.

– Вам бы следовало работать на самого себя, в одиночку, – неоднократно говорило мне начальство.

Интересно, как это следовало понимать – как предвестие фразы «Вы уволены»? Меня уже дважды увольняли, то есть отвергали. В 1983 году я потерял казавшуюся столь надежной должность с жалованьем в 60 тысяч долларов и остался на пособии по безработице: 197 долларов в неделю. Да и то, чтобы получить пособие, пришлось выстоять часовую очередь и заполнить две анкеты. Тогда, в 1983 году, я решил, что никогда больше не прибегну к пособию по безработице.

Я осознал, что начальство высказалось верно. Я не командный игрок, не создан для работы в коллективе, поэтому мне нужно работать в одиночку. Но чем заняться, чтобы работать одному и при этом зарабатывать? Я долго размышлял о том, как самому управлять своей судьбой. Я умел разрабатывать электронные схемы и чинить автомобили. Это были мои самые любимые занятия, я вырос, совершенствуясь в них. И любое из них, если подойти с умом, сулило неплохую карьеру и заработок. Смогу ли я сменить строгий костюм администратора на рабочий комбинезон и вправлять детали автомобилям, а не мозги подчиненным?

Машины я обожал с детства. С тех пор как я зажил самостоятельно, я покупал старые автомобили, возился с ними, нянчился, чинил, ездил на них, потом продавал, – одна машина сменяла другую. Теперь я всерьез задумался, не бросить ли электронику, чтобы стать авторемонтником или торговцем автомобилями. Своими соображениями я поделился кое с кем из друзей и сослуживцев.

– Я просто больше не могу работать в компании. Надоела мне эта тоска зеленая. Больше неинтересно.

Меня выслушивали, но явно не верили или считали, что у меня депрессия.

– Ты собираешься бросить электронику ради ремонта машин? Ты же занимаешь одну из самых высокооплачиваемых должностей в компании! Да сотни людей отдали бы что угодно, лишь бы заполучить такое местечко!

Или я слышал следующее:

– Да ты спятил! Заелся! Уж со мной мог бы и начистоту, я же твой друг. Если ты нашел место получше в конкурирующей фирме, так и скажи. Может, я перейду туда с тобой.

Словом, все подозревали, что дело нечисто и я хитрю. Но я совсем не хитрил.

– Если ты уйдешь из нашей отрасли, то в ближайшие несколько лет тебе будет трудно найти другую работу. Посмотри на Тома, – говорили мне.

Том был один из наших инженеров. Он бросил работу и вместе с шурином решил заняться постройкой домов. Но когда несколько лет спустя он решил вернуться в нашу отрасль, то смог устроиться лишь простым технологом, то есть ему пришлось довольствоваться должностью на несколько ступенек ниже.

Однако я принял решение и был тверд.

– Я пришел в эту отрасль ради творческой работы. Я хотел заниматься разработкой, дизайном. А теперь я просто администратор.

Коллеги поголовно считали, что я заелся или спятил, но в конечном итоге чужое мнение о моей работе и моем решении мало меня волновало. Важнее было то, что думал я сам. А я был сыт этой работой по горло.

Пора было попытать удачи самостоятельно и отправиться в свободное плавание. В 1989-м я уволился и стал торговать автомобилями. Это означало, что я не смогу внести очередной взнос по ипотеке за дом. Эти 30 тысяч долларов должны были послужить мне стартовым капиталом, и их предстояло растянуть надолго, потому что больше у меня в запасе ничего не было. Я принялся покупать подержанные европейские автомобили, приводить их в порядок и перепродавать. Кроме того, я занялся автосервисом для покупателей. Первым моим приобретением стал пятилетний «Мерседес-300SD». Я его вычистил, отремонтировал и продал, выиграв на этом полторы тысячи долларов. Похоже, начало было удачное.

Я отдавал себе отчет, что ремонт и перепродажа подержанных машин – вовсе не творческое занятие, не чета дизайну звуковых эффектов, но у него были свои привлекательные стороны. Мне больше не приходилось мотаться на службу, тратя на дорогу час-два. Я снова стал самим собой. Не надо было больше трястись, что потеряешь работу, потому что я был сам себе хозяин и некому было меня уволить. Я больше не чувствовал себя отщепенцем и чудаком. Автосервис и торговля машинами требовали мастерства, но мне больше не грозило, что кто-то усомнится в моей профпригодности или здравом рассудке.

Однако со временем оказалось, что не все так просто и радужно. К тому моменту, как я это осознал, 30 тысяч иссякли, да еще у меня образовалось 50 тысяч долгов сверху. Первый автомобиль принес мне полторы тысячи прибыли, но последующие почему-то приносили какой две, а какой и три тысячи убытка, – в экономике наступил спад, а я принимал ошибочные решения. Но пути назад уже не было – сидеть без работы я не собирался: слишком живы были в памяти те дни, когда я покупал макароны за тридцать два цента, а на молоко или кетчуп к ним уже не хватало. Я поклялся никогда больше не доходить до такого состояния.

Спасли меня познания в технике, которые росли и обогащались из-за присущей аспергерианцам потребности глубоко закапываться в любую тему или область, которая сильно заинтересовала. А автомобили меня интересовали очень сильно. Может быть, я и не особенно заработал на их перепродаже, но зато выучился ремонтировать в сложных случаях и безнадежных случаях. И за подобный ремонт платили очень неплохо. Более того, клиенты хвалили меня, а от похвал у меня возрастала самооценка, и еще они придавали мне мужества справиться с финансовыми потерями. Несмотря на убытки и долги, я продолжал работать. Авторемонтные задачки, столкнувшись с которыми, другие ремонтники только чесали в затылке, для меня стали сущими пустяками.

Десять лет я выслушивал, как начальство твердило мне, будто я неспособен работать с другими людьми и не умею общаться. Но теперь ставки были выше. Я работал сам на себя. И оказалось, что у меня вполне получается общаться с людьми. Откуда такая уверенность? Потому что клиенты возвращались снова и снова. И некоторые – не с заказами, а просто так, поговорить, повидаться.

Мне удалось отыскать нишу, в которой многие характерные аспергерианские черты, по сути, работали в мою пользу. Стремление узнать все, что только можно знать, об авторемонте превратило меня в уникального мастера своего дела. Краткая речь и стремление к точности помогали емко и понятно объяснять клиентам суть проблемы. Прямолинейность тоже играла мне на руку: я откровенно сообщал клиентам то, что им нужно было знать о машинах, и в большинстве случаев это их устраивало. А моя неспособность считывать язык тела и понимать, что означает та или иная внешность – все это означало, что в мире автосервиса и торговли машинами, где вообще-то процветает дискриминация, я обращался со всеми клиентами на равных.

Поначалу я терял деньги, потому что еще только учился вести свое дело; и до некоторой степени я получил урок по части скромности и покорности. Когда я работал инженером и авторемонтом если и занимался, то для души, мне казалось, будто автосервис и торговля машинами гораздо проще инженерного дела. Но теперь, получив опыт и в той, и в другой области бизнеса, я могу с уверенностью сказать: авторемонт ничуть не проще. Больше скажу: для меня вести свое авторемонтное дело было тяжелее, потому что в автосервисе требовалась совсем иная умственная работа, – те навыки, которые я в свои «инженерные» годы не развивал. Пришлось усваивать широкий спектр новых умений, и усваивать как можно быстрее. Важнейшим из них было умение строить отношения с клиентами и разговаривать с ними так дружелюбно, чтобы они захотели прийти ко мне в автосервис снова. Раньше искусство дружелюбия давалось мне плохо, но теперь обстоятельства изменились. Возможно, роль сыграли новое окружение и среда, – я надеялся, что у меня получается общаться с людьми и что, поговорив со мной, они отбывают из моего автосервиса если не счастливыми, то хотя бы довольными.

Как выяснилось, существенную роль в успехе или неуспехе моей затеи играло и то, какие машины я предпочитал ремонтировать. Дело было в том, что свой выбор я остановил на машинах высшего класса – например, «роллс-ройсах» и «лендроверах». Я исходил из собственных предпочтений: мне нравилось, как продуманно и красиво сделаны автомобили такого уровня. И салон у этих автомобилей обычно бывал сделан красиво – как элегантная и добротная мебель. Каждый «роллс-ройс» представлял собой неповторимое произведение искусства, которое, конечно, не могло не привести в восторг страстного любителя автомобилей вроде меня. Но и грубоватая простота «лендроверов-дефендеров» мне тоже была по сердцу. С тех пор как я впервые увидел машину этой марки на страницах журнала «Нэшнл Джеографик», меня к ним так и тянуло. «Когда-нибудь у меня тоже будет такая», – сказал я себе.

Получилось, что машины, с которыми я имел дело в своем автосервисе, принадлежали более состоятельным и образованным клиентам. У таких людей лучше получалось общаться с эксцентричным аспергерианцем, и у них на то были свои резоны. В наших краях было мало авторемонтников, желавших и, главное, способных взяться за починку «роллс-ройса» или «лендровера». Во многих случаях клиентам, если бы не я, пришлось бы тащиться в Бостон или Хартфорд, а это час пути. Поэтому владельцы таких автомобилей стремились завязать со мной дружеские отношения. Обладателям «тойот» и «шевроле» было куда легче – машины попроще принимали в починку повсюду.

Поначалу я взвалил на себя всю работу: починку, выписку счетов, бухгалтерию, планирование и т. д. Через несколько лет, когда дела пошли в гору, я обзавелся помощником, потом вторым, потом третьим – они помогали именно с ремонтом. Я занимаюсь этим бизнесом уже двадцать лет, и теперь в «Автосервисе Робисона» больше десятка сотрудников.

Когда я служил администратором в большой компании, то в мои обязанности входило прогибать подчиненных под желания вышестоящих. Тем не менее, я нередко ощущал, что эти желания – капризы, прихоти и самодурство, и что начальство нередко отдает ошибочные распоряжения. Поэтому на душе у меня было тяжело: неприятно навязывать подчиненным чужую волю, особенно злую и неумную. Теперь, когда я стал сам себе начальник, подчиненные выполняли только мои пожелания, да и то я отдавал распоряжения, только если был твердо уверен в своей правоте. И тяжесть свалилась с моей души.

Прежде чем я обзавелся своим делом, у меня был очень узкий и немногочисленный круг общения – инженеры, сотрудники отдела маркетинга, семья и несколько друзей, вот и все. Больше я ни с кем знаком не был, и обо мне никто не слыхивал. И вдруг благодаря новой работе я получил какую-никакую известность. Приходилось все время общаться с незнакомыми людьми. Мне мог позвонить любой автовладелец, у которого возникли проблемы с машиной, и, хочешь не хочешь, изволь разговаривать. Никогда раньше мне не случалось общаться с таким широким кругом.

Во многих отношениях эти перемены пошли мне на пользу. Прежде всего, уже за первые годы самостоятельной работы мои способности по части общения существенно улучшились. Я и сам это ощущал, да и знакомые, которые наблюдали метаморфозу, сказали мне о ней. Друзья говорили: «Ты стал такой милый и вежливый».

Но это еще не все. От постоянных клиентов я узнал много нового о настоящем бизнесе. Владельцы «роллс-ройсов» и «лендроверов» объясняли мне, что такое настоящая торговля недвижимостью, банковское и инвестиционное дело, а также рассказывали об основных принципах бизнеса. Полученные знания были бесценны – ни в какой школе или колледже я бы ничего подобного не узнал.

Следующие пятнадцать лет я строил вокруг себя автомобильный мир, в сердцевине которого занял надежное положение. Мы с помощниками ремонтировали все более дорогие машины и брались за все более сложные случаи. Мы могли бы называться автосервисом «Последняя надежда» – к нам обращались автовладельцы, которым нигде не сумели или не взялись помочь. Благодаря тому, что я глубоко, по-аспергериански, разбирался в машинах, наш автосервис стал уникальным в своей области. К нам потянулись клиенты с «роллс-ройсами», «лендроверами» и «мерседесами», которые переправляли машины за сотни и тысячи миль, лишь бы отремонтироваться именно у Робисона. Я наконец-то нашел себе надежное и подходящее место под солнцем, нишу, в которой мне было спокойно.

А потом в один прекрасный день раздался телефонный звонок. Я как раз возвращался на работу с ланча.

– Здравствуйте, мистер Робисон. С вами говорит Тери из «Сберегательного банка Чикопи». Есть ли у вас возможность побеседовать сейчас с мистером Вагнером? – Билл Вагнер был президентом банка, с которым я вел дела.

Десять секунд, пока секретарша переключала меня на Билла, я ломал голову, что случилось. Потом в трубке раздался знакомый голос. Я спросил:

– Что-нибудь стряслось?

– Нет, все в порядке, – ответил Билл. – Джон, послушайте, у меня к вам предложение. Я надеюсь, вы не откажетесь вступить в Совет директоров банка?

Я онемел. Меня? В Совет директоров?

– Буду польщен, – выдавил я наконец. И понял, что впервые в жизни и обрел достойное положение и вес в обществе. Я больше не был отщепенцем.