ГЛАВА 7

ГЛАВА 7

Хотя Федор Алексеевич и был объявлен царем еще в январе 1676 года, его торжественное венчание было отложено до июня месяца. 18 июня в Успенском соборе Кремля было совершено торжественное венчание Федора Алексеевича на царство, совершенное патриархом Иоакимом. В тот же день в Грановитой палате Кремля был накрыт необыкновенной пышности стол для именитых бояр и виднейших придворных. Патриарх Иоаким с высшими церковными деятелями, боярами, окольничими, думными и ближними людьми заполнили палату. У стен на лавках разместились наиболее видные дьяки, именитые гости; были приглашены и «иноземные дохтуры»: слабый здоровьем юноша-царь хотел тем самым оказать им почет и уважение.

Как же были удивлены спесивые бояре, когда увидели чуть ли не во главе стола скромно одетого монаха! Его черное платье резко выделялось среди расшитых золотом и жемчугом риз священников, разноцветных бархатных кафтанов придворных и блестящих воинских костюмов придворной охраны.

Симеон пришел на торжественное венчание царя, где он принимал подарки от придворной знати, тоже не с пустыми руками. Он держал книжку «Гусль доброгласная». «Трудолюбием многогрешнаго иеромонаха Симеона Полотскаго мысленно сооруженная, усердием уструненная, бряцалом пера биенная, рачительства десницею и смирения шуйцею ему же великому государю врученная». Эта книга представляла собою оправдание внешнеполитической программу русского правительства, доказывала ее неизбежность, неотвратимость.

Полоцкого мало смущало то, что он в течение многих лет сравнивал с солнцем царя Алексея Михайловича; когда тот скончался, он с тем же, если не большим, рвением начал уподоблять солнцу Федора Алексеевича:

Солнце ты убо, царю богом данный,

Будеши вправду от раб верных званный,

Ибо свет веры от тебе сияет

И делес благих надежда блистает.

Но как солнце должно пройти через пояс зодиака (то есть через ряд созвездий, расположенных вдоль большого круга небесной сферы, по которому совершается видимое годичное движение солнца), так и царь в своей жизни неизбежно должен пройти тем же путем:

А яко солнце зодий претекает,

Тако и тебе тещи подобает.

Как и солнце, царь вначале проходит созвездие Агнца (его детство), Тельца (когда стал царем), Близнецов, Рака. В созвездие Льва царь войдет тогда, когда он пойдет войною на «Льва желтопольского», созвездие Скорпиона символизирует «общего врага христианска, змия, глаголю, люта агарянска» — Турцию; в созвездии Стрельца царь вступит,

Егда скифския страны попреши,

Лук и стрелы онех сокрушиши,

Гордые главы до стоп понудиши.

В созвездии Водолея царь будет находиться, когда русские ратники поплывут через Черное море к Константинополю, чтобы освободить его от турок и передать христианскому царю, ибо Федор Алексеевич — наследник христианской веры, пришедшей из Византии, и потому «купно с верою» является и «стяжателем державы». Поэтому Полоцкий и сопоставляет Федора Алексеевича с Владимиром Киевским и выражает надежду, что бог передаст в руки Федора царство Константина.

На примере «Гусли доброгласной» можно наблюдать, как меняются и тон, и содержание общественно-политических высказываний Полоцкого. В первых своих стихах, обращенных к Алексею Михайловичу, Симеон лишь облекает в поэтическую форму факты уже совершавшиеся: он прославляет воссоединение Украины и Белоруссии с Россией, выполняет поручения Алексея Михайловича внутреннего порядка (борьба с расколом, организация школы) и восхваляет его деятельность. Но когда на престол взошел ученик и воспитанник Полоцкого, то он переходит к поучению.

Стремление поучать, вообще очень характерное для Симеона, обнаруживается не только в сборниках его проповедей, программных книжицах, таких, как «Орел российский» и «Гусль доброгласная», но и в большинстве его стихотворений, которые создавались им с явным желанием воспитать читателя, поучить его, исправить и наставить на путь истинный. А так как первыми (а при жизни иногда и единственными) читателями его «книжиц» были члены царской семьи, то, естественно, в его произведениях мы находим довольно широкую программу не только внешнеполитической деятельности царя, но и его внутренней государственной деятельности, равно как и личного совершенствования. Стихотворные сборники Полоцкого должны были научить его царственных учеников и учениц трудному искусству царствовать. На примере идеальных (с точки зрения главным образом церкви!) правителей древности (Филипп Македонский, Юлий Цезарь, Октавиан Август, Тит, Траян) или нового времени (Константин, Франциск I, Альфонс Арагонский) Симеон стремился раскрыть образ идеального царя — просвещенного правителя государства.

Полоцкий был слишком опытным царедворцем, чтобы прямолинейно, «в лоб», поучать своих скипетроносных учеников. Умный придворный стихотворец выбрал иной путь: в стихотворениях, вошедших в «Вертоград многоцветный» и «Рифмологион», разбросаны отдельные черты, из совокупности которых и слагается образ «просвещенного» правителя государства. Если мы к этому добавим, что Симеон неизменно прикрывается авторитетом христианской морали, действует и в интересах православной церкви, и учения Христа, что он нигде прямо не указывает на реальные недостатки существующих правителей, а лишь говорит об отрицательных чертах царя-«тирана», дурного, жестокого царя-мучителя, жившего задолго до его времени, — то станет понятным, почему поучения Полоцкого не вызывали никаких репрессий и не казались назойливыми, неприятными. Каков же идеальный просвещенный монарх в понимании Симеона Полоцкого?

Ну естественно, иеромонах-поэт на первое место ставит основную христианскую добродетель — смирение. Смиренным был (по Полоцкому, конечно, а не на самом деле!) римский император Октавиан Август, который будто бы очень любил беседовать с простым народом и стремился стать таким царем, какого желал бы для себя, если бы сам был простого роду. Когда народ захотел его причислить к лику богов, он отказался, ибо уже в это время родился «первородный бог» — Христос. Царь Агатокл Сикилийский, сын скудельника (то есть гончара), начиная трапезу, всегда ставил перед собой на стол простые глиняные сосуды, дабы смиренно помнить о своем низком происхождении, о своем «худородии». Идеальный царь всегда помнит о непрочности человеческого счастья, о бренности земного существования, о суете вообще всего мирского. Где они, спрашивает Симеон, славные цари, покорившие едва ли не всю вселенную? Где Александр Македонский? Мы даже не знаем, где похоронен он, где зарыты его кости. Всех съели черви, все истлели в земле. А Ассирийское славное царство, и Греческое славное государство — все пропали… Слава пролетает как ветер, исчезает как дым. И кто ради славы жертвует своими деньгами, тот подобен человеку, покупающему ветер и дым!

Идеальный царь должен быть милосердным, он должен любить своих подданных, как отец своих детей. Когда за грехи царя Давида бог захотел погубить его подданных, то царь «вопиял» к богу, моля казнить его самого, а не его народ. Вот царская любовь! Он сам хочет умереть, как отец или мать за свое любимое дитя! — восклицает в заключение Полоцкий. Александр Македонский спасает замерзающего воина, Траян отдает свои драгоценные одежды для перевязки раненых воинов — ими двигала искренняя любовь к своим ратникам. Император Тит, утверждает Симеон, считал погубленным тот день, когда он не сотворил какого-либо доброго дела. Полоцкий приводит распространенную легенду о персидском царе Артаксерксе, у которого будто бы правая рука (десница) была длиннее левой (шуйцы). Царская десница, считал Артаксеркс, потому долга, что он должен давать, а шуйца потому коротка, что не хочет брать.

В стихотворении «Делати», в котором проявляется еще одна черта, приписываемая Полоцким идеальному царю, речь идет о некоем человеке, обличившем арагонского короля Альфонса в том, что тот все делает своими руками. И мудрый король отвечает: короли получили руки от бога для дела. Нет стыда в том, что король честно делает все своими руками.

Но особое внимание Симеон уделил характеристике такой отличительной черты идеального правителя, как любовь к просвещению. Причина этого, по словам Полоцкого, заключена в том, что обычно все люди подражают царю: что любезно царю, то и все начинают любить. И благо тому царству, в котором царь подает пример благих нравов — для исправления всех своих подчиненных.

«Благой» царь в понимании Полоцкого — это убежденный христианин, благочестивый просветитель, защитник образования и наук, почитатель книг и мудрецов. Таким царем был Франциск I, любивший писание и мудрость, в то время как его родители, жившие подобно варварам, не заботились о просвещении. Франциск I отыскал умных, грамотных, просвещенных людей — и в скором времени мудрость была умножена по всей земле в подражание царю. Если мы сравним эти стихи с проповедями Симеона, особенно с тем словом на рождество, которое он написал для вселенских патриархов и которое содержало призывы к расширению просвещения и школьного образования на Руси, мы ясно почувствуем, для кого и с какой целью сочинял Полоцкий подобные стихотворные «приклады».

Конечно, Симеон создавал свои нравоучительные повести в стихах, надеясь, что царь прочитает их и поймет, как надо управлять государством. Показательно, что многие стихотворения «Вертограда многоцветного» лишены каких-либо гиперболических восхвалений, пышных сравнений, столь характерных для творчества придворного поэта. Ведь к числу добродетелей идеального царя Полоцкий присовокуплял и умение царя прислушиваться не к гласу льстивой толпы, а к гласу мудреца: не веруй гласу народа, говорит царю поэт, а ищи в деле правды человеческой. Недопустимо прислушиваться к окружающим царя льстецам, которые, например, угодливо говорили британскому королю Кануту, что все покорно царскому слову. Тогда король пришел на берег моря, положил у берега свою одежду и приказал морским волнам не касаться ее. И что же? Царское одеяние намокло. Так изобличил Канут своих «ласкателей». Еще решительнее поступил мифический африканский король Феодорих, который приказал казнить раба, изменившего своему богу из угодливости перед королем: кто изменил вере, тот изменит и королю.

По-видимому, и личный опыт придворной жизни повлиял на Симеона, когда он в стихотворении «Нищета царей» написал о том, что цари и князи хоть и всем богаты, но в одном терпят скудость: и рабов у них много, и сокровищ, и золота, но нищи они в друзьях, которые говорили бы им правду.

Полоцкий перелагает в стихи и известное сказание о дамокловом мече: прельщал Дамокл тирана Дионисия Сиракузского «блажением щастия, богатства и славы», царь не вытерпел, приказал одеть Дамокла в царскую багряницу, возложить ему на голову царский венец, вручить «неоцененный скипетр», усадить на царский престол и повелел всем исполнять желания Дамокла. Перед ним поставили стол, богато украшенный златом, с яствами и питьем, сладкая музыка услаждала его слух… Но над головой Дамокла царь приказал подвесить на волоске острый меч, и, увидев его, Дамокл вострепетал всем телом, изменился в лице, перестал есть и пить, не захотел слушать больше песен и зреть прекрасных юношей, а начал слезно молить Дионисия отпустить его со златого престола домой… Такова жизнь каждого человека: он и ест, и пьет, пребывает в чести и в богатстве, но над ним на тонком волоске висит «меч истинны божия» и угрожает смертью… И царь, поучает Симеон, не исключение, он такой же человек, и, чтобы управлять другими, ему самому необходимо в первую очередь научиться управлять самим собою, своими собственными страстями. Поэтому так важно царю, говорит Полоцкий, быть сдержанным, терпеливым, не унижаться до мести своим врагам и не только прощать их, следуя христианской морали, но и дарами и милостями превращать их из хулителей и врагов в друзей.

Хороший урок царю Александру дал морской пират Дионид. Когда его поймали, то царь спросил его, зачем он грабит суда. Разбойник ответил так: «Я один корабль разобью, и то меня люди зовут разбойником. Как же тогда нужно именовать царя, который творит брань многими полками на земле и на море и берет в плен многих людей? И если ото правда, то суди и казни меня по делам моим». Царь удивился дерзости пирата, но не рассердился на него, простил его обличения — ибо слова его во многом были правдивы — и отпустил, уговорив прекратить разбой.

Случай этот, конечно, исключительный, и нельзя думать, что идеальный царь у Полоцкого — это бесплотный образ всепрощения. В стихотворении «Везказние» (то есть безнаказанность) поэт говорит, что тот, кто прощает злобу злобствующему, тот сам вор и разбойник, потому что попустительствует злу.

И тот будет строго осужден богом, кто мог, но не захотел истребить зло.

Правый суд, который восхваляет Симеон, должен вершиться по закону, по правилам, судья должен забыть при этом вражду и дружбу, он обязан судить бесстрастно и беспристрастно, невзирая ни на слезы, ни на подкупы, ни на угрозы, ему, может быть, жалко преступника, но правый судья не простит виновного. Что же касается неправых судей, то их ждет страшная казнь: Камбиз, персидский царь, приказал содрать кожу с неправедного судьи Сисамна и обить этой кожей судебное седалище, чтобы преемник Сисамна (а это был его сын Отан) помнил бы о его судьбе и приучался бы судить по правде.

Образцом беспристрастного судьи для Полоцкого (в стихотворении «Истинна») был локренский царь Салевкий. Он издал закон, по которому за нарушение супружеской верности полагалось ослепление. И надо же было так случиться, что первым совершил это преступление его единственный сын! Узнав об этом, отец собирает совет и осуждает сына на «обезочение». Все граждане умоляют царя помиловать наследника, но «хранитель истины» царь не может поступиться своей совестью и лишь соглашается на такой компромисс: одно око должно быть вынуто у сына, другое — у отца. И совершился ужасный суд во имя закона и истины: царь пожертвовал оком своего сына и своим собственным «в образ правды».

Рисуя образ идеального царя, Симеон не мог не коснуться вопроса о соотношении светской и духовной власти — вопроса крайне острого для второй половины XVII века в России. Во всевозможных своих стихотворных «прикладах» он нередко говорит не только о глубокой религиозности идеальных монархов, но и о их подчеркнуто уважительном отношении к служителям церкви. Так, Константин Великий считал, что, даже если бы епископ и совершил дурной поступок, он покрыл бы его ризою от чужих взоров, а когда Константину подавали жалобы на епископов, то он бросал эти хартии в огонь, так как не хотел быть судьей тех, кто благословлял его. Однажды царь Валентиниан не захотел встать с трона при виде вошедшего епископа Мартина, и под престолом по воле бога запылал огонь. Это должно быть примером для всех и научить почтению к слугам бога. По воле бога духовник царя может море переплыть на своем плаще, пользуясь наплечным платком как парусом, а жезлом — как кормилом.

Полоцкий был монахом, искренне верующим христианином. Он стоял за союз церкви и государства. В своей конкретной практической деятельности Симеон не встал на сторону патриарха Никона в его конфликте с царской властью. С самого начала общественно-политической карьеры, с момента встречи в Полоцке с царем Алексеем Михайловичем и до последних дней своей жизни Полоцкий оставался верным слугой монарха, сторонником полной и сильной светской власти.

Активная позиция Симеона в борьбе против необоснованных притязаний церкви на первенствующую роль в государственной жизни подкреплялась и его собственной линией поведения — созданием независимой от патриарха «Верхней» типографии.

Итак, идеальный царь должен быть искренне верующим христианином, уважать и почитать служителей церкви, но в государственных делах он должен быть единоличным правителем, самостоятельно решающим сложные проблемы управления государством, а в случае нужды царь обязан позаботиться и о единстве церкви — искоренить раскол, укротить «мятежников», дать церкви нового патриарха, послушного царской власти. В то же время, когда шел церковный собор по делу Никона, Полоцкий в «Орле российском» особо подчеркивает, что бог вручил царю власть править страной, и он должен ею повелевать «самодержавно» — «внешний враги побеждати и внутрныя укрощати».

Для того чтобы нарисовать образ идеального царя, Полоцкий привлекает не только нравоучительные легенды и предания, но и изречения прославившихся своей ученостью деятелей Древней Греции VIJ и VI веков до нашей оры — так называемых «семи мудрецов» (Фалеса из Милета, Биаса из Приены, Питтака из Лесбоса, Солона из Афин, Клеопула из Родоса, Периандра из Коринфа и Хилона).

Все его стихотворение «Гражданство» состоит из афоризмов, характеризующих страну, которой управляет идеальный монарх. Там закона боятся, как царя, а царя страшатся, как закона, там слушают только законы, а не «велесловных риторов», и все страшатся бесчестья, почитают добродетели, осуждают злобу. Глава государства не поддается злу, граждане и не слишком богаты, и не слишком бедны, против обид выступают праведные борцы, благих — ублажают, а злых — казнят, граждане там слушают начальных людей, а те, в свою очередь, почитают закон — именно это укрепляет государство и делает царство чинным и славным!

Образ идеального монарха, нарисованный Полоцким, как бы продолжает давнюю традицию древнерусской публицистики, в частности И. С. Пересветова. Не просто сильный, властный правитель государства, а мудрый царь, подчиняющийся закону и заставляющий своих подданных уважать закон, — вот идеал Полоцкого.

В стихотворении «Начальник» Полоцкий также рисует образ идеального правителя. Он сравнивает начальника с пастырем (пастухом), а его подчиненных — со стадом овец. Когда приходит пастух в стадо, то лежащие овцы подымаются, так же должны поступать и подчиненные в отношении своего начальника, а тот, в свою очередь, должен о них заботиться, как пастух о своих овцах. Как овцы боятся палки пастуха, так и начальник должен управлять своим жезлом: виновного — наказать, невежду — наставить. Овцы хорошо знают голос пастуха и повинуются ему, так и подданные должны слушаться речей начальника. Как пастух ведет стадо на хорошее пастбище, так и начальник должен быть образцом для подчиненных и вести их в соответствии с законом вперед. Как овцы питают пастуха молоком, мясом, дают шерсть, так и подданные должны исполнять свой долг — питать начальников и не роптать при этом. Пастух охраняет стадо от волков, не спит и день и ночь, а когда стрижет овец, то шкуру не режет. Так и начальники должны охранять подчиненных от врагов.

Другое свое стихотворение Симеон начинает такими словами: блаженна страна и тот град, где благой начальник, горе той стране и граду, где начальник злой. Каковы же добродетели благого начальника? Это благочестие, смирение, отсутствие самомнения (надо спрашивать совета умных, очи видят лучше, чем один глаз, спасение — в совете многих!), правдолюбие, защита подчиненных, правосудие, невнимание к льстецам и подкупам, кротость, доступность.

Итак, перед нами образ смиренного, благочестивого правдолюбца, соединяющего в себе кротость и незлобивость со строгостью к преступникам, защищающего подчиненных, любящего истину.

Но Полоцкий нарисовал и не менее впечатляющий образ тирана. В стихотворении «Разнствие» он отсылает того, кто хочет узнать разницу между царем и тираном, к книгам Аристотеля, который так говорит: царь ищет и желает подданным прибытков, а тиран, не заботясь о «гражданской потребе», думает только о личном благополучии. Тиран тщеславен и славолюбив. Ганнон, князь карфагенский, до того был поражен этим пороком, что накупил говорящих по-человечьи птиц, «научил их произносить: «Князь Ганнон бог есть» — и выпустил на волю, чтобы они славили его по всему свету. Но, выпущенные на волю, птицы забыли имя Ганнона и запели «гласом естественным», князь же Ганнон обратился в посмешище людям. Так и многие в наши дни славолюбцы собирают вокруг себя льстецов, поят и кормят их, чтобы они их славили, но вот оскудевают подаяния — и льстецы разлетаются, как птицы, и вместо славы поют хулу.

Большой цикл своих стихотворений Симеон назвал «Казнь», он рассказал в нем о том, что казнь божья рано или поздно настигает всякого гордеца и мучителя. Так, в скота был превращен гордый Навходоносор, в вепря — армянский царь-мучитель Тиридат, польского короля Попела вместе с женой и двумя сыновьями съели в башне мыши, а гонитель христианской веры Валериан попал в плен к персидскому царю Canopy и служил ему подножием, когда тот садился на коня. Тяжкая смерть настигла наваррского короля Каруля, жившего все время в блуде: его охватил страшный озноб. Врачи велели обернуть его сукном, смоченном в крепкой водке. Раб начал зашивать это сукно, ему понадобилось обрезать нитку, ножа поблизости не нашлось, и раб взял свечу и хотел пережечь нить. Вслед за ней вспыхнуло и все сукно, закричали дико врачи и все окружающие, но ничто уже не могло помочь королю: он умер в огне, как и жил все время в огне своей похоти. Цари-тираны, цари-мучители в конце своей жизни обречены на безумие и посмешество: Елиогавал для того, чтобы узнать число жителей Рима, приказывает собирать паутину, а по ее весу определяет количество сборщиков. Домициан развлекается тем, что протыкает иглой пойманных мух…

Благости и смиренности идеального царя Полоцкий противопоставляет жестокость и мстительность царя-тирана. Интересна история о Юстиниане II, которому отрезали в наказание за тиранство нос и отправили в изгнание; но вот ему удается возвратить себе царство, и на корабле он едет на родину. Началась буря, волны захлестывают корабль, советник умоляет царя дать обет не мстить за обиды. Но разве может тиран забыть это! «Пусть я потону, если забуду о мести!» — отвечает Юстиниан. И царь жестоко отомстил своим врагам, но вскоре поплатился за это и был убит вместе со своим сыном.

Царь-тиран обременяет население такими поборами и налогами, которые попросту противоестественны. В подтверждение этой мысли Симеон в стихотворении «Соль» говорит, что в некой земле по имени «Троада» бог дал всем людям великое множество соли, и все брали ее свободно, кому сколько угодно. Но некто Лизимах, объятый «лакомством» (то есть жадностью, стяжательством), велел обложить добычу соли большим налогом (мытом), и по воле бога соль внезапно исчезла и появилась вновь лишь тогда, когда мыто было отменено.

Один из исследователей видит в этом стихотворении намек на соляной бунт 1648 года. Скорее всего это простое совпадение. Показательно, что историю о Лизимахе и о соли Полоцкий дополняет сходным рассказом о целебной воде: в Эпире был лечебный источник, которым пользовались все жители. Князь эпирский, томимый жадностью, решил брать поборы с тех, кто пил из источника воду. Как только это случилось, источник (волею бога, естественно!) иссяк и забил вновь лишь тогда, когда поборы были сняты. Видимо, Симеон выбрал воду и соль как два наиболее необходимых для жизни человека продукта, а вовсе не из-за желания намекнуть правительству на несправедливость большого соляного налога, установленного указом от 7 февраля 1646 года.

Сребролюбие, скупость, корыстолюбие сурово осуждаются Полоцким. Калигула до того любил золото, что валялся на нем и в конце концов погиб. Вавилонский царь Калифа построил великую башню и всю ее наполнил золотом, серебром, драгоценными камнями. Пришли враги под Вавилон, но Калифа, жалея свои сокровища, не нанял ратников для защиты города. Враги захватили город и взяли Калифу в плен, и победители удивились скупости этого златолюбца. Они заключили его в башню, в которой было золото, не кормили и не поили его. И он умер среди своих сокровищ от голода.

Если идеальный царь почитает мудрых людей, то тиран их унижает. Так, Дионисий-мучитель забыл о том, что гордость и смирение зависят не от занимаемого поста: бывает, что высший смиряется, а низший становится гордым. Однажды Дионисий посадил философа Аристиппа на низкое место, тот улыбнулся и сказал: «Царь, отныне это место мною почтено и возвышено!» Показательно также стихотворение «Риза»: некий философ пришел однажды в царский дворец в худой одежде. Его не пропустили. Тогда он надел богатую ризу и беспрепятственно прошел к царю. Подойдя к трону, он начал целовать царскую ризу и воздавать честь не царю, а ризе его. На недоуменный вопрос царя он ответил, что «красная риза» почитается в этом царстве больше человека.

Поэту не нужно было искать примеры безудержной роскоши. 15 июня 1677 года царь Федор Алексеевич ходил на молебен в Ново-Девичий монастырь. На нем была ферезея (верхняя одежда без воротника с длинными, суживающимися к запястью рукавами), шитая золотом и серебром, поверх нее — ездовой кафтан из серебряной парчи «с золотыми травами», поверх кафтана зипун из белой тафты — для защиты от солнца. Шапка была красного бархата с золотыми запонками. В этой одежде царь доехал из Кремля до Земляного города (ныне — до Зубовской площади на Садовом кольце), здесь он переоделся, сменил золотую ферезею на белую «с серебряной струей», в которой и шел полем до монастыря. У монастыря еще раз переоделся в новую, золотную ферезею, в которой и слушал вечерню.

Это был рядовой, обычный выезд царя, в торжественных случаях (прием послов, смотр войск и т. д.) он одевался еще богаче. Видя все это, Симеон, не имея возможности осуждать быт самого царя, нашел в себе смелость выступить против ненужной роскоши в одежде придворных:

Суетно одеждами похвалы искати,

Буйство — за красны ризы кого почитати…

Особенный гнев Полоцкого вызывает бессмысленная жестокость тиранов. Так, он рассказывает о широко известном на Руси после сочинений И. Пересветова турецком Махмет-султане. Он пришел с тремя отроками в сад и увидел там красное яблоко, но не сорвал его и отошел. Один из отроков съел этот плод тайно. Султан спрашивает, кто это сделал. Испуганные юноши не признаются. Лютый султан приказывает рассечь им желудки. И успокаивается лишь тогда, когда увидел не переваренное еще яблоко во вскрытом чреве… Так этот зверь оценил яблоко дороже человека!

Анализируя образы идеального царя и царя-тирана в системе общественно-политических взглядов Полоцкого, закономерно поставить вопрос: насколько близко соотносил поэт эти образы с реальной жизнью его времени? Иначе говоря, какие из черт идеального царя и царя-тирана он считал присущими русским царям его эпохи?

Постановка этого вопроса сразу и явственно раскрывает и классовую, и политическую сущность его взглядов. Симеон вообще далек от мысли сравнивать с кем-либо русского царя. Царь дан православному миру, как солнце земле, он выше всякой критики, и все, что прилично царскому сану, все это у него имеется. «Адамант (то есть алмаз) в злате несть толико красен, яко верою дух твой светло ясен», — говорит Полоцкий, обращаясь к Алексею Михайловичу. Поэтому все рассуждения поэта о свойствах и качествах царского образа не имеют никакой конкретной связи с действительностью. Они даны Симеоном только в назидание и поучение его царственным читателям. Издавая в своей типографии «Тестамент» Василия, царя греческого, Полоцкий приводил в нем изречение, во многом разъясняющее смысл всей его системы общественно-политических взглядов. Мы читаем в этой книге: «Благополучно царство то, в нем же или любомудрецы царствуют, или цари любомудрствуют».

Естественно, Полоцкий не мог помыслить о том, чтобы в России царствовали философы («любомудрецы»), но он ставил своей задачей добиться того, чтобы русские цари «любомудрствовали». Что касается Алексея Михайловича, то здесь возможности Симеона были более чем ограничены. Другое дело — Федор Алексеевич, его воспитанник и ученик. Как раз с воспитательной целью и создавались эти поучительные (и одновременно занимательные) истории — «приклады», в которых раскрывались черты идеального правителя, просвещенного монарха: разумей, кто какого нрава, и тины раздавай не по словам, а по делам, не по родовитости, а по поступкам, воздавай верным по службе, возвышай в чинах по заслугам — вот какие советы дает Полоцкий царю. Задача царя — ввести в царстве правду.

Уже из приведенных примеров видно, какими отвлеченными были рассуждения Полоцкого! Это и понятно: живя «милостью царской», он и не мог поступить иначе. Оправдывалась старая народная пословица: чей хлеб ем, того и песню пою! В стихотворении «Близость» он так писал об этом: ты находишься около царя — это честь для тебя, но будь при этом осмотрителен.

Осторожность Полоцкого становится еще более очевидной, когда мы обращаемся к тем его стихотворениям, в которых он все же попытался высказать свое критическое отношение к современной ему действительности. Даже самые яркие и интересные — «Купецтво» и «Монах» — не выходят за рамки морализирующего поучения. В них бичуются такие недостатки, как лихоимство, пьянство, невежество. Так, в стихотворении «Купецтво» Полоцкий прямо утверждает, что купцы вообще не могут жить без греха по ряду причин. Во-первых, каждый купец стремится дешево купить и дорого продать, во-вторых, прельщает покупателей лживыми словами, в-третьих, ножно клянется, в-четвертых, обманывает покупателя, мешает худой товар с хорошим и так далее. И Симеон призывает купцов отказаться от обмана и думать не о прибыли, а о царстве небесном. Полоцкий нарисовал довольно яркую и живую картину торгового промысла на Руси, но в то же время в стихотворении нет ни одного конкретного имени, названия и даты.

Л. Н. Майков назвал стихотворение «Монах» «венцом его обличительных произведений». В нем Полоцкий описал жизнь монаха. Ему подобает сидеть в келье, молиться, соблюдать пост и терпеть нищету, говорит Симеон, побеждать искушения и умерщвлять свою плоть… Есть честные монахи, им и слава, но как много среди них бесчестных! Вместо поста они думают лишь о том, как бы сытно поесть да вкусно попить: и наступает желудку — скорбь, голове — болезнь, исчезновение — уму. Монахов можно видеть валяющимися на улицах в блевотине и на свет не зрящих, они в пьяном виде сквернословят, клевещут, срамят честных людей. Монах, творящий мирские дела, позорит святой чин. Кто любит показываться на людях, сам зреть их, тот не может петь хвалу богу. Тот не монах, кто любит мирскую честь. Особенно опасно для монаха общение с женщинами. Монах, не гляди в женские очи. чтобы не погибли иноческие труды! Инок рядом с женщинами — это огонь рядом с сеном, который и многой водою не угасить! Прикосновение женщины к монаху подобно удару железа о кремень… Многие монахи творят блуд, вводят в соблазн окружающих. И как только это терпит небесный владыка! Стихотворение оканчивается увещеванием оставить неправые дела, быть похожими на древних служителей бога — тогда, после смерти, подобно им монахи вкусят райские сладости!

Автор, как мы видим, не скупится на резкие откровенные характеристики, гневные, обличительные слова, и Л. Н. Майков, сказавший, что это стихотворение предваряет появление сатир Кантемира, несомненно, прав.

И в этом стихотворении говорится о «некоем», неизвестном монахе, монахе «вообще», хотя материалы собора 1666–1667 годов подтверждают типичность этой характеристики. В «деяниях» собора было отмечено, что монахи «привыкли жить по своей воле», пьянствовали, развратничали, бесчинствовали, бродили по городам и селам, якобы собирая деньги на монастырь, и даже принимали участие в грабежах и разбоях. Иными словами, Полоцкий отобразил — и довольно точно! — реальные явления его времени в своих произведениях.

Одновременно с критикой монашества Симеон разоблачал стремления высшего духовенства к ограничению центральной светской власти, к произволу, осуждал его невежество, приведшее к расколу, порицал развращенные нравы служителей церкви, их праздную паразитическую жизнь.

Что же было определяющим в системе общественно-политических взглядов Полоцкого? С полной уверенностью можно утверждать, что именно учение об идеальном правителе. Вся деятельность Симеона теснейшим образом была связана с его представлениями о чертах идеального монарха. Эти представления подчинены главной и основной цели — укреплению власти самодержавного просвещенного монарха.

Как учитель Полоцкий отдал много сил для обучения и воспитания лиц царской фамилии. В своей просветительской деятельности Симеон стремился доказать важность образования в первую очередь царю, затем его приближенным, а уже после этого — народу. Как проповедник Полоцкий выступал в защиту централизованной власти, обличал те недостатки, которые, на его взгляд, мешали укреплению монаршей власти, препятствовали единству царя и народа. Как драматург Симеон прославлял идеального монарха, воспитывал в обществе уважение перед властью. Одобрение воссоединения украинского и белорусского народов с русским свидетельствует о том, что Полоцкий мыслил этот важнейший политический акт середины XVII века как результат волеизъявления русского царя — защитника веры, родной земли и всего народа Русского государства. Учение Симеона о праведных и неправедных войнах также было теснейшим образом связано с пониманием задач внешней политики, проводимой православным царем в интересах укрепления Русского централизованного государства.

Широка, разнообразна и многогранна была деятельность Симеона Полоцкого. «Любомудрственнейший грамматиче, всепремудрственнейший риторе, витийственнейший логичеством, яснозрительнейший философиею» — вот какими эпитетами наделяет Полоцкого один из его современников. Произведения Симеона дают возможность охарактеризовать не только его собственные взгляды, но и служат источником для раскрытия уровня развития общественно-политической мысли в его время, состояния и направления идейной борьбы в России конца XVII века.

И творчество, и мировоззрение Полоцкого были сложными и своеобразными. Искренне верующий православный христианин уживался в нем с горячим сторонником прогресса, образования, науки. Ортодоксальный богослов, стремившийся к торжеству православной церкви, — и тонкий политик, прекрасно понимающий значение централизованной власти и поддерживающий царя в его борьбе с патриархом; ученый-философ, исследующий сложные вопросы догматики христианского вероучения, — и опытный учитель, сторонник западного, «латинского» образования, ратующий за создание в России академии; монах, посвятивший всю свою жизнь книге, науке и богослужению, — и глашатай новых идей, передовой и активный общественный деятель — вот каким был Симеон Полоцкий.

Конечно, было бы упрощенчеством сводить всю систему общественно-политических взглядов Симеона к одному лишь учению об идеальном монархе, но нельзя не отметить того, что именно эта тема в его творчестве была ведущей, именно в этой области он добился наиболее ощутимых, наиболее ярких и впечатляющих результатов.

И в то же время бросается в глаза и тот знаменательный факт, который характерен для судьбы многих выдающихся мыслителей прошлого: эта наиболее для нас важная и интересная сторона его творчества была почти не оценена его современниками.

Надо сказать, что и сам Полоцкий не стремился к тому, чтобы заслужить признание своих соотечественников. Он мало что делал для того, чтобы добиться известности, прославиться, выделиться из общей массы.

Его вполне удовлетворяло свободное, независимое положение. Как много успел сделать Симеон за четыре последних года жизни! Январь 1676 года — написана книга «Глас последний ко господу богу» в связи со смертью царя Алексея Михайловича. Июнь 1676 года — книга «Гусль доброгласная», панегирик к венчанию на царство Федора Алексеевича. Февраль — март 1678 года — работа над книгой «Псалтырь рифмотворная». Август 1678 года — завершение работы над сборником «Вертоград многоцветный». В конце этого же года создана «Верхняя» типография, в 1679 году он выпускает «Букварь языка словенска» и в этом же году разрабатывает замечательный проект царского указа о создании Славяно-греко-латинской академии. Мысль об учреждении академии давно уже занимала Полоцкого, но приступить к ее реализации он смог только в конце 70-х годов. Именно в это время стало известно, что «великий государь на Москве хощет заводити школы», и даже иноземные учителя потянулись в Москву. Сохранился составленный Полоцким проект царского привилея (указа) на учреждение этой академии. В 1685 году, уже после смерти Полоцкого, Сильвестр Медведев поднес этот проект на утверждение царевне Софье. В стихотворном посвящении достаточно прозрачно намекается на то, что проект был написан еще при царе Федоре:

Академии привилей вручаю,

Иже любезным ти братом создан есть,

Повелением чинно написан есть.

В 1679 году в Москве, при московской типографии, было открыто греческое училище, готовившее «справщиков» для Печатного двора и для нужд церкви. Это училище, получившее название Типографского, патриарх Иоаким предполагал со временем преобразовать в высшее учебное заведение. Обеспокоенный тем, что судьбы русского просвещения попадут в руки косных сторонников узкоправославного, преимущественно греческого образования, Симеон и создает свой собственный проект высшего учебного заведения на Руси.

Академию Полоцкий предполагал устроить не при типографии, а при Заиконоспасском монастыре. За счет царской казны должно было быть построено особое здание. По примеру Киево-Могилянской коллегии вновь создаваемая академия обеспечивалась значительным земельным имуществом, ей разрешалось принимать вклады и пожертвования. На содержание академии предполагалось дать монастыри: Заиконоспасский, Иоанна Богослова в Переяславле Рязанском, Андреевский и Даниловский в Москве, а также Вышегородскую дворцовую волость и десять пустошей в разных местах.

Показательно стремление Симеона сделать академию демократическим учреждением и включить в курс обучения как богословские, так и светские науки: грамматику, пиитику, риторику, диалектику, философию — умозрительную, естественную (то есть физику) и нравную (или ифику), и, конечно, языки: церковнославянский, греческий, польский и латинский. В академии молодых людей должно готовить как для церковной, так и в особенности для гражданской деятельности.

Государственное образование, столь решительно подчеркнутое Полоцким, выгодно отличало его проект от всех первых попыток создания высшего учебного заведения в Москве.

Особенно интересно, что в проекте указывалось на необходимость внимания к «учению правосудия духовного и мирского и прочим всем свободным наукам».

Для повышения роли академии предполагалось запретить вовсе держать домашних учителей иностранных языков, а всех детей посылать для обучения языкам только в академию: домашние учителя, особенно иностранцы и иноверцы, могли внушить своим ученикам что-либо противное православной вере.

Желая достойно вознаградить труд учителя, Симеон ввел в этот проект совершенно новые для русской жизни того времени требования и льготы. Так, за долговременную и ревностную службу учителя должны были получать от государства пенсию.

Разночинцы, не прошедшие курса «свободных наук» в академии, не допускались «в государственные чины, в стольники, стряпчие и другие».

Академия должна была строго следить за еретиками и бороться с ними неусыпно. Запрещалось неученым людям держать у себя дома «польские, латинские, немецкие, лютерские, кальвинские и прочие еретические книги», устраивать споры по этим книгам и хулить православную веру. В основу будущей академической библиотеки предполагалось положить собрание книг царя Федора Алексеевича. В нем было к тому времени около 300 книг на русском, латинском и польском языках. Более трети книг библиотеки Федора Алексеевича составляли книги светского содержания — «Степенная книга», «Книга родословия великих государей», «Учение и хитрость ратного строения», лечебники, певческие книги, чертежные книги на латинском языке. В его библиотеке хранились списки летописей и хронографов, исторических повестей и лексиконов, естественнонаучных книг, букварей, азбук, арифметик. Одним словом, это была разносторонняя по своему составу библиотека, вполне соответствующая уставу академического книгохранилища.

При жизни Полоцкого его мечта — увидеть в России высшее учебное заведение — не осуществилась. Молодому царю было не до того. Он продолжал болеть («скорбит ножками», как сказано в делах Аптекарского приказа — в медицинском заключении о его болезни), много времени тратил на богомолье, ходил по монастырям и церквам, вымаливая у бога себе здоровья. В одном из таких царских выездов, 19 мая 1679 года, Симеон сопровождал царя на Воробьевские горы. Пышно выезжал царь. Впереди бежали скороходы и приказывали всем встречным очистить дорогу. Люди прятались по ближайшим домам, а кто не успел этого сделать, падал на землю ниц и оставался так лежать до тех пор, пока царь и его свита не проедут. Впереди шли 18 красивых жеребцов в богатой сбруе, за ними ехал царь на статном коне. На царе была соболья шапка, верхний клин из золотой парчи, усыпанной алмазами, в руках у Федора — золоченый скипетр. За царем следовали ближние бояре — Воротынский, Голицын, Ромодановский, думный дьяк Семенов.

День был ветреный, прохладный. Золотились маковки Ново-Девичьего монастыря, вдалеке блестела макушка Ивана Великого. Царь прослушал службу в церкви села Воробьева и вернулся в Кремль.

Особенно успешно и много работал Симеон, когда царь уезжал на богомолье в Троице-Сергиеву лавру или Звенигород. Он обычно отсутствовал две-три недели, и Полоцкий тратил все время на завершение работы над «Рифмологионом».

Но тяжкие труды истощили силы монаха. Стали сдавать глаза — Симеону приходилось проверять печатные листы, готовить свои рукописи к набору, много читать. Все чаще и чаще он прерывал свою работу и долго лежал в темноте, дожидаясь, пока перестанут бродить красные круги перед глазами.

Летом 1680 года царь, участвуя в крестном ходе, увидел девушку, которая ему понравилась. Он поручил своему постельничему И. М. Языкову узнать, кто это. Оказалось, что это Агафья Семеновна Грушецкая, живет она у своей родной тетки в доме думного дьяка Семена Ивановича Заборовского, происходит из незнатного рода, выходцев из Польши. По обычаю царь собрал на смотрины около двадцати дочерей бояр и выбрал понравившуюся ему Грушецкую, к великому неудовольствию Милославского, надеявшегося, что царь женится на его родственнице. Милославский попытался очернить и Грушецкую, и ее мать, но за свою клевету жестоко поплатился и был удален от двора.

18 июля 1680 года произошло бракосочетание царя с Агафьей Грушецкой. Оно было весьма скромно, без обычного великолепия. Симеон по болезни не присутствовал ни на венчании в церкви, ни на праздничном обеде.

Через месяц с небольшим, 25 августа 1680 года, Симеон скончался, не доведя до конца многих начатых им дел. Он был погребен в Заиконоспасском монастыре.

Царь Федор Алексеевич поручил Медведеву написать стихотворную надгробную надпись. Тот представил 14 вариантов краткой эпитафии, однако ни один из них не был принят царем. Тогда С. Медведев написал большую эпитафию, в которой подробно и полно были охарактеризованы жизнь и труды Полоцкого. Медведев называет его прежде всего славным учителем, полезным и церкви и государству, богословом, проповедником, хранившим мудрость и правду, одаренным многими способностями…