ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

…В лето от сотворения мира 7198-е, а по новому летосчислению в году 1690 состоялся на святой Руси церковный собор. Он был собран в трудное и мятежное время. Только что был подавлен мятеж 1689 года, из Москвы были изгнаны иезуиты. Волновались народные массы, с оружием в руках вышли на улицы столицы стрельцы… Во главе русской церкви в это время стоял девятый патриарх всероссийский Иоаким, из рода можайских дворян Савеловых. Умный и властный князь церкви, гонитель раскольников, фанатичный защитник православия против все усиливающегося влияния Запада, Иоаким призвал на собор архиереев и все московское духовенство. На соборе торжественно осудили учение «папежников» — то есть сторонников римского папы. «Смущение» в православной церкви началось в Москве из-за вопроса о так называемом «времени пресуществления св. даров». По учению христианской церкви во время богослужения (литургии), при так называемой евхаристийной молитве происходит пресуществление (то есть превращение) хлеба и вина в истинное тело и кровь Христа. Так вот в конце XVII века возник богословский спор: во время каких слов этой молитвы вполне реальные хлеб и вино, употребляемые в богослужении, превращаются в тело и кровь бога? Странно и удивительно читать в наши дни, что из-за такого чисто внешнего, формального повода возникла страстная и непримиримая полемика, в которой обе стороны упрекали друг друга в вероотступничестве. Случилось так, что Полоцкий в вопросе о времени пресуществления занял позицию, отличную от официальной церковной точки зрения, за что был осужден (правда, уже посмертно) церковью, а его сочинения были признаны еретическими.

Полемизируя, уже посмертно, с книгой Полоцкого «Венец веры кафолическия», патриарх Иоаким писал, что она сплетена не из прекрасных цветов православного богословия, а из бодливого терния (то есть сорняков) западных новшеств, из вымышлений «Скотовых, Аквиновых, Анзелмовых» и тем подобных еретических блудословий»[42]. С кем же сравнивал Полоцкого воинствующий церковник? Вымышления Аквиновы — это учение Фомы Аквината (или Аквинского), выдающегося представителя средневековой схоластики, стремившегося к гармонии между философией и религией, между знанием и верой. Ансельм Кентерберийский — средневековый богослов и философ, один из ярых сторонников политики римского папы, провозглашавшего господство католической церкви и подчинение ей светской власти. И, наконец, Скотовы вымышления — взгляды Иоанна Дунса Скота, шотландского философа-схоласта. Он стремился отделить философию от теологии. Карл Маркс сказал о Скоте, что он «заставлял самоё теологию проповедовать материализм»[43].

По поручению патриарха Иоакима монах Чудовского монастыря Евфимий сделал подробный разбор богословских работ Симеона Полоцкого и пришел к выводу, что большая часть его сочинений полна всевозможных еретических высказываний и мыслей. Церковных мракобесов возмущало многое, в том числе взгляды Полоцкого на супружескую жизнь, его вполне естественное преклонение перед красотой человеческого обнаженного тела. Иоаким же ссылался на пример Адама и Евы, которые, «по осуждению бога за преступление заповеди, сотворили себе из листьев пояса и закрыли половые органы, чтобы их друг у друга не видеть, и с тех пор зовут их срамные или постыдные члены».

Книги Полоцкого были торжественно преданы анафеме, патриарх Иоаким не разрешил использовать их в проповеднической практике, признал негодной и ложной его «Псалтырь рифмотворную», а сочинения Полоцкого вообще было запрещено упоминать, как еретические.

Имя Полоцкого было забыто, о его месте в истории русской культуры говорили только в тех случаях, когда речь шла о воспитании и обучений царских детей. Громадное поэтическое наследие Симеона никем долгое время не изучалось.

Даже и тогда, когда Полоцкий был вновь «открыт», историки и филологи неоднократно называли его «писателем без читателя». В самом деле, писал он преимущественно для царя и его семейства — следовательно, все подносные «книжицы»[44] могли стать известны в лучшем случае весьма ограниченному кругу придворных. «Вертоград многоцветный» он подготовил к изданию, но выпустить не успел, «Рифмологион» не был доведен даже и до такой степени готовности. Кто же читал творения Полоцкого, какой резонанс они имели в общественно-политической жизни страны, какое влияние оказали па последующее развитие поэзии, драматургии, проповеднической литературы?

Чтобы решить эту проблему, надо в первую очередь изучить судьбу оставшегося от Полоцкого литературного наследия, как рукописного, так и печатного.

Следует прежде всего отметить, что, несмотря на анафему, которой были преданы взгляды и труды С. Полоцкого на соборе 1690 года, несмотря на строгий запрет, наложенный церковью на его «Псалтырь рифмотворную» и сборники проповедей, в некоторых монастырских библиотеках имелись книги поэта. Так, например, «Вечеря душевная» хранилась в библиотеках С.-Петербургской духовной академии, Козельской Введенской Оптиной пустыни, Ниловой пустыни, Калужского Знаменского монастыря, Александрова Свирского монастыря, Троице-Сергиевой лавры. «Обед душевный» находился в свое время в библиотеках Кириллова монастыря, С.-Петербургской духовной академии, Кутеинского Успенского монастыря, Николы на Перерве и т. д.

Книги Полоцкого после его смерти были пожертвованы царями Федором, Петром и Иоанном в Нилову пустынь, в Антониево-Сийский монастырь. Интересны записи, в которых выражено отношение к книгам Полоцкого. Так, на одном из экземпляров «Обеда душевного» написано:

С начала до конца за сим «Обедом» я сидел,

Для тела и души приятну пищу ел.

Тихвинскаго большего монастыря белой священник Иоанн Семенов Троицкий. 1812 года марта 22 дня.

Хвалу достойную сего отца творенью

Едва ли из смертных кто удобен восписать

Все им говорено по силе вдохновенья,

Бог дух святой один ее лишь может знать.

Показателен тот факт, что не только проповеднические книги Полоцкого пользовались большой популярностью, его богословские труды, в частности «Жезл правления», заботливо хранились в библиотеках монастырей и духовных академий.

Но не только лица духовного сословия читали книги Полоцкого. В 1689 году один экземпляр «Жезла правления» был собственностью крестьянина: «[7]197-го (1689) году октября в 21 день подписал Понойской волости житель Воскресенской крестьянин Ивашко Горьев сын Русев, а дал сию книгу Варзежаной волости патриархов крестьянин Павел Литов сын Москвитин, а дал в прошлом во сто девять первом году (1683 г.) августа в 16 день». Дошедшие до нас экземпляры «Жезла правления» принадлежали в конце XVII века стольнику, приказному человеку, а затем купцу, в XVIII веке этой книгой владели канцеляристы, мещане, священники. Ею расплачивались за долги.

Особенно интересен один экземпляр «Жезла правления». На этой книге сделана запись владельца этой книги о его нелегкой судьбе: «Ивашко Иванов сын по благословению отца своего священноинока Иосифа и дяди своего священноиерея Мартинияна Иванова по назову Окоемовых, а по новыя прозови Шатрикова адал за сию книгу в тетратех двадцеть алтын, а переплетал сию книгу вдовой поп Мартиниян сам про себя. А держать нам, братиям, сия книга сами про себя, а без ведома друг друга нам сию книгу не продать, ни заложить.

А хто в сию книгу каким вымыслом ложно вступитца и утаит у себя или потпишет, и на нем буди клятва господня и казнь, яко же на Анании и жене его Сапфири, утаивши цену села своего и пред ногами апостол восприяша себе от бога казнь и смерть своего ради утаения. А сия книга «Жезл правления» не продана, не заложена никому по 190 год. А во 190-м году по указу преосвященного Корнилия митрополита Новгородцкаго и великолуцкого по грамоте борошенмой чернца Михаила Шатрикова переписали, и в казну взяли. А что борошну[45] есть, и той роспись в крепостныя казны у старца Максима роспись, и[з] бороше остался и сия книга Жезл. А меня, чер[н]ца Михаила, повезли в крестной монастырь под начало до его, великого архиерея, указу, до разрешения и прощения, взят на збережение в казну».

«Жезл правления» продолжал интересовать читателей даже в XIX веке: «Сия книга Антона Климова, читал и подписал своеручно 1843 года октября 10 числа».

Очень интересны пометы читателей Московской духовной академии на том экземпляре книги, который был в ее библиотеке. На листе 20 первой части, где Полоцкий обличает арест Никиты Пустосвята, кто-то написал не без иронии на полях: «Катай его!» На листе 68, где Полоцкий называет Никиту «клеветниче и лаятель безбожный, раскольник проклятый, уд согнивший, ветвь усохшая» и т. д., кто-то восхищенно написал: «Вот это брань!»

Особенно любовно и заботливо относились позднейшие читатели к рифмотворной псалтыри Полоцкого. Судя по записям, она считалась весьма ценным имуществом, а после смерти владельца переходила по наследству, о чем делалась соответствующая запись.

Вот несколько наиболее типичных записей, обнаруженных на экземплярах «Псалтыри рифмотворной», хранящихся в настоящее время в различных библиотеках: «Лета 1711 марта в 1 день сия книга подписана, а досталась сия книга глаголемая псалтырь певчая в 1707 году августа в 15 день после отца моего Андрея Денисовича Владыки, чия ис[с]тари прародинами ево и отца слыли Чертовых, и по разделу з братьями моими с Алексеем, Григорьем, Стефаном Андреевичами, а подписал я сам, капитан Гавриил, своею рукою».

«Сия книга псалтырь виршевоная горада Волхова купецкого человека Федора Афанасьева сына Мокарова по разделу з братом Алексеем мне досталась».

Среди владельцев «Псалтыри рифмованной» есть монах, князь, дьякон, купец. «Псалтырь рифмотворная» — одна из немногих старопечатных книг, которыми владели женщины. Так, на одном экземпляре псалтыри есть такая запись: «Сия книга Настасьи Федоровны Качевяной Паливанавой глаголемая Пзалтыр, а подписал Иван».

Отдельные стихотворения Полоцкого из его «Вертограда» и «Псалтыри рифмотворной» мы находим в различных сборниках виршей, кантов и стихов конца XVII — первой половины XVIII века. В рукописных книгах XVII–XVIII веков нередко встречаются отрывки из сочинений Полоцкого, причем иногда в самом неожиданном окружении. Так, строчки из «Рифмологиона»

Орле, восплещи крылы, двоеглавный,

Вознеси скиптр высокодержавный

находятся в книге хлебной раздачи Холмогорского архиерейского дома за 1695–1696 годы. «Венец веры» и «Катехизис» Полоцкого были помещены в один из сборников конца XVII века. Древнерусские книжники нередко переписывали от руки печатные проповеди Полоцкого (например, «Поучение о благоговейном стоянии во храме»), а также отдельные стихотворения из «Вертограда многоцветного». А. В. Поздеев, анализировавший русские сборники песен и духовных стихов XVII–XVIII веков, отмечает, что стихи Полоцкого уже в XVII веке встречаются в этих сборниках, а в XVIII веке его псалмы очень часто включаются в состав рукописных песенников.

Мы встречаем в рукописных сборниках XVIII века выписки из книг Полоцкого «Венец веры кафолический», «Жезл правления», целиком были переписаны в первой половине XVIII века «Глас последний ко господу богу…», «Комедия притчи о блудном сыне» и многие из его псалмов, иногда в сопровождении нот В. П. Титова.

Нельзя, конечно, преувеличивать степень популярности Полоцкого в последующее время. Как поэт, полемист и проповедник он сыграл свою роль в развитии силлабического стихотворства и устной проповеди. Ближайшие его ученики испытали на себе благотворное влияние его поэтического мастерства. Вирши Сильвестра Медведева, Кариона Истомина, Феофана Прокоповича неразрывно связаны с системой силлабического стихотворства, внедренной в русскую литературу Симеоном Полоцким.

Силлабические вирши писались на Руси и до Симеона Полоцкого, но он был первым, кто подчинил «рифмотворение» созданию новой словесной светской культуры. Полоцкий — образец дидактического поэта, который во всяком стихотворении в первую очередь видел возможности морального назидания, поучения, воспитания. Благодаря поэтической деятельности Полоцкого в русскую культуру вошло громадное количество новых образов, тем, сведений.

Однако специфика развития русской поэзии была такова, что уже в первой половине XVIII века на смену силлабическому стихосложению пришло силлабо-тоническое стихосложение, введенное В. К. Тредьяковским и М. В. Ломоносовым. Изменение системы стихосложения привело к тому, что Полоцкий как поэт потерял постепенно своего читателя, а его творчество стало изучаться преимущественно в исследовательско-историческом плане.

В чем же тогда смысл деятельности Симеона Полоцкого? Чем объяснить незатухающий к нему интерес со стороны историков, филологов, поэтов? В чем причина того, что за последние четырнадцать лет вышли в свет и избранные его сочинения, и отдельные публикации поэтических и прозаических трудов? Почему мы считаем Симеона одним из замечательных людей XVII века?

Да, как поэт Полоцкий, безусловно, принадлежит истории. Сборники проповедей Симеона давно уже читает только узкий круг специалистов. Драматические произведения Полоцкого вот уже много лет как не ставились на сцене. Но если мы обратимся к истокам современной поэзии, драматургии, если мы пожелаем узнать, «откуда есть пошла» современная русская поэзия и «кто в ней первее нача княжити», то мы неизбежно придем к Симеону Полоцкому — основоположнику силлабического стихосложения, господствовавшего в русской поэзии до 40-х годов XVIII века. Без Полоцкого у нас не было бы ни Кантемира, ни Тредьяковского, ни Ломоносова.

С именем Симеона связано создание русской оригинальной драматургии. Полоцкий положил начало непрерывному развитию в русской литературе не только поэзии, но и драматургии.

Велики заслуги Симеона и в области педагогической мысли. Он был одним из первых древнерусских педагогов, обратившим особое внимание на воспитание ребенка в семье, на роль матери в образовании ребенка. Убежденный сторонник трудового воспитания, он в своих поэтических сочинениях и проповедях ратовал за внимательное отношение к ученику, за нравственное совершенствование учащегося. Современная история русской педагогики не может обойтись без упоминания имени Полоцкого среди основоположников русской системы образования и воспитания.

Значительна и разнообразна просветительская деятельность Симеона. Один из культурнейших и образованнейших людей своего времени, Полоцкий всю свою недолгую жизнь старался расширить кругозор своих читателей. К Симеону восходит характерная для русской литературы идея — сеять разумное, доброе, вечное…

В лице Полоцкого мы видим одного из родоначальников русской демократической интеллигенции. Не занимая никаких высоких должностей, Симеон жил результатами своего труда, искренне верил в возможность преобразования русской общественной жизни. Это мог сделать только царь, и Полоцкий, подобно Крижаничу, обращается к монарху, надеясь, что тот с помощью просвещения создаст условия для идеального управления страной.

Как всякое явление переходной эпохи, творчество Симеона содержало в себе элементы, связывающие его с общественно-политическими факторами, характерными для предшествующего периода. Многие богословские и педагогические взгляды Полоцкого близки традициям древнерусского образования. Но вместе с этим в творчестве Симеона мы находим и такие черты, которые свидетельствуют о проникновении новых явлений в общественную жизнь. Творчество Симеона — то звено, которое связывает культуру нового времени с ее древнерусскими истоками. Полоцкий впервые в России стал книгоиздателем, печатавшим книги без предварительной духовной цензуры, в его сочинениях мы впервые находим стройную теорию идеального монарха и царя-тирана, он был первым просветителем в России, поставившим вопрос о создании высшего учебного заведения. Он оперативно откликался на важнейшие современные ему события — на воссоединение Белоруссии и Украины с Россией, на борьбу России за выход к Балтийскому морю, на раскол и связанное с ним общественно-идейное движение. В иносказательной поучительной форме Полоцкий старался «истину царям с улыбкой говорить». К наставлениям Симеона в той или иной мере прислушивались не только царь Алексей Михайлович, но и все его дети — вплоть до царевны Софьи и малолетнего еще тогда Петра I.

Последние годы жизни Полоцкого были наполнены активной просветительской деятельностью, позволившей ему занять видное место в истории русской общественно-политической мысли России на рубеже нового времени.

Его общественно-политические взгляды являются естественным и логическим завершением педагогической, просветительской, проповеднической, драматургической и поэтической деятельности. Облеченные нередко в иносказательную аллегорическую форму, эти взгляды рассеяны по многочисленным стихотворениям и проповедям. В совокупности с оценками просвещения, обучения и воспитания они составляют стройную (хотя иногда противоречивую) систему, тесным образом связанную с идеологическими воззрениями правящих кругов русского общества того времени. В то же время многие взгляды Полоцкого выпадают из общего строя общественно-политических воззрений той эпохи, его идеи знаменуют начало слияния «поисшатавшегося» боярства с забирающим власть дворянством.

Значение и место Симеона Полоцкого в истории русской общественно-политической мысли могут быть выявлены лишь после детального сравнения его творчества с фактами духовной жизни современников, с одной стороны, и с общественно-политической мыслью первой четверти XVIII века — с другой. Это сопоставление со всей убедительностью показывает прежде всего органическую связь творчества Симеона со взрастившей его культурной средой Киево-Могилянской коллегии, зависимость идей Полоцкого от явлений государственной, церковной и общественной жизни второй половины XVII века, влияние творчества Полоцкого на культуру этого времени, его роль и место в истории развития образования и просвещения, драматургии и проповедничества, его популярность как поэта.

Но еще более яркий материал мы получим, сравнивая идеи и теории Симеона с уровнем последующего развития общественно-политической мысли России в первую четверть XVIII века. Реформы начала XVIII века возникли не случайно, не стихийно, многие из них подготавливались исподволь еще в предшествующую эпоху, и Полоцкий был в числе первых мыслителей, вставших на путь прогресса. Взгляды и идеи Симеона, особенно его теория идеального монарха, были развиты мыслителями, поэтами и общественно-политическими деятелями первой четверти XVIII века. Сам облик Петра I становится более понятным при ознакомлении с тем ярким и контрастным образом идеального монарха, которого не видел в реальной жизни Симеон, но о котором он так страстно мечтал.

Деятельность Полоцкого — яркий образец единства, взаимовлияния культур трех братских восточнославянских народов.

Полоцкий был одним из первых сторонников широкого международного культурного общения. Он был выдающимся деятелем новой, передовой для того времени культуры, ориентирующейся на западные формы, образцы, идеалы.

…Вглядитесь в гравюру начала XIX века с изображением Симеона Полоцкого. Трудно сказать что-либо определенное о сходстве — портретов Полоцкого XVII века до нас не дошло. Художник изобразил поэта в традиционном монашеском одеянии, с книгой в руках. Усталый взгляд опытного и много повидавшего человека, знающего цену земной суете и помышляющего об иных, духовных радостях… Книга — вот предмет неустанных забот и помыслов этого ученого монаха. Книга стала единственной целью его деятельности, книга как символ грамотности, образования, просвещения, воспитания и культуры.

Итак, не великий писатель, не выдающийся драматург, не самоотверженный борец за народное счастье… За что же мы ценим Симеона Полоцкого? «Исторические заслуги судятся не по тому, что не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками»[46]. Симеон Полоцкий был первым поэтом нового времени, жившим еще в условиях старой, допетровской России. Он был одним из тех, кто стоял у основания, у складывания новой культуры, новой общественно-политической мысли. Гонение церкви на этого просветителя надолго сделало запретным и его имя, и его взгляды.