СУДЕБНЫЕ ПОЕДИНКИ

СУДЕБНЫЕ ПОЕДИНКИ

Марк Порций Катон щедро был наделен природой разными дарованиями. Но самым ярким талантом его было красноречие. И здесь, как всегда, этот защитник старины выступал как смелый новатор. Римляне старого поколения не чужды были красноречия, ибо оно является необходимым оружием демократии. Римлянину нужно было постоянно убеждать в своей правоте сограждан, а для этого он должен был говорить красиво и логично. Он убеждал народ на Форуме, убеждал отцов в сенате, убеждал даже воинов перед битвой, и речи эти вливали в них мужество. Речь сопровождала квирита всю его жизнь. И когда он умирал, его несли на Форум, тело его поднимали на ораторское возвышение, с которого он столько раз говорил при жизни, кругом рассаживались все его «умершие предки», и его наследник произносил прощальную речь, обращаясь к безмолвному и торжественному сонму умерших, чтобы доказать, что он достоин их славы и величия.

Итак, красноречие было необходимо римлянам как воздух. Но только Катон, изощряя и совершенствуя это искусство ежедневно, превратил его в настоящую шпагу для борьбы с врагами, он отточил и закалил это оружие и в конце концов сделался неуязвимым. Едва ли не ежедневно Порций стал выступать против своих врагов с громкими судебными процессами. Именно он превратил судебные дела в настоящие поединки, развертывавшиеся на Форуме. Современному читателю трудно даже представить себе что-нибудь подобное. У нас к суду привлекают в основном преступников, защищают их адвокаты — профессиональные защитники, обвиняют прокуроры — платные обвинители и, кроме некоторых исключительных случаев, такого рода разбирательства интересуют только ближайших родственников обвиняемого. В Риме все было совершенно иначе. Суд был родом дуэли. Человек привлекал к суду своего недруга или соперника, возбуждая против него какое-нибудь громкое дело. Он и был обвинителем. Защищался подсудимый либо сам, либо прибегал к помощи своего более красноречивого друга. Посмотреть на это зрелище стекался весь Рим. И вот перед лицом всего народа враги скрещивали свои словесные шпаги. Обвинитель разбирал всю жизнь подсудимого с самого детства и порой совершенно не стеснялся в выражениях. Оба противника и не думали скрывать взаимной ненависти и прятать неприязнь под лицемерной маской объективности. Нет, они открыто пылали враждой, и это-то и придавало судебному поединку в глазах римлян особенную прелесть и остроту. Я говорила, что весь Рим стекался посмотреть на это захватывающее зрелище. В самом деле, что могло быть увлекательнее и драматичнее, чем вид этих двух противников, часто первых людей Республики, которые сходились в бою, обдавая друг друга целым фонтаном отточенных метких слов и мыслей. И народ, замирая, следил за этой битвой, зная, что она должна кончиться гражданской смертью одного из бойцов.

Цицерон вспоминает, как мальчиком он дневал и ночевал на Форуме, слушая блестящих ораторов, выступавших по делу союзников. Но не только такой изысканный слушатель, как юный Цицерон, был увлечен судами. Плавт говорит, что простые плебеи совершенно переселились на Форум, днюют и ночуют на судебных заседаниях и знают назубок все законы (Plaut. Poenul., 582–587). Вот несколько примеров подобного рода блестящих дуэлей. Целий Руф, молодой приятель Цицерона, вызвал на суд некого Бестию. Бестия оправдался. Целий немедленно выдвинул против него новое обвинение, но тут его самого привлек к суду сын подсудимого. Какой напряженный поединок! И все это в течение нескольких месяцев! Бестия-младший прямо заявил на суде, что, не затронь Целий его отца, он не сказал бы ему ни одного дурного слова (Cic. Pro Cael., 56). И Цицерон, защитник Целия, ничуть не осуждает родичей Бестии и не пытается доказать судьям, что такой предубежденный обвинитель на суде не годится. Напротив. «Они, — говорит оратор, — выполняют свой долг, они защищают своих близких, они поступают так, как обычно поступают храбрейшие мужи — оскорбленные, они страдают, разгневанные — негодуют, задетые за живое — сражаются» (ibid., 21).

Знаменитый оратор Красс начал свою карьеру с того, что в двадцать лет привлек к суду соратника Гракхов Папирия Карбона. Обвинение было удачно. Зато потом, как впоследствии шутил Красс, ему пришлось всю жизнь быть честным человеком, так как за ним всюду как тень следовал сын осужденного, чтобы найти хоть какой-нибудь повод привлечь его к суду. А Лукулл, великий победитель Митридата, в ранней юности привлек к суду Сервилия, который в свое время опозорил судом его отца. По этому поводу Плутарх замечает: «Выступать с обвинениями, даже без особого к тому предлога, вообще считается у римлян делом отнюдь не бесславным, напротив, им очень нравится, когда молодые люди травят нарушителя закона, словно породистые щенки» (Plut. Lucul., 1). Полибий, прибывший в Рим через тридцать лет после окончания Ганнибаловой войны, также с изумлением отмечает эту черту римских нравов: «Молодежь проводила время на Форуме, — пишет он, — занимаясь ведением дел в судах… Юноши входили в славу тем только, что вредили кому-нибудь из сограждан: так бывает обыкновенно при ведении судебных дел» (Polyb., XXXII, 15, 8–10).

Тут мы видим еще одну черту судебных поединков: это был способ не только свести личные счеты или устранить опасного соперника, но и показать свою ловкость и силу, напав на именитого нарушителя закона. Поэтому в Риме времен Полибия считалось, что юноша должен начать свою карьеру, обвинив кого-нибудь перед судом. Но труден был путь обвинителя: надо было не только блестяще владеть словом, не только великолепно знать право, не только обладать смелостью и находчивостью, но и ежедневно терпеливо и упорно собирать данные для своей обвинительной речи. «Надо отрешиться от всех наслаждений, — советует обвинителям Цицерон, — оставить развлечения, любовные игры, шутки, пиры, чуть ли не от бесед с близкими надо отказаться… Разве Целий, избери он в жизни легкий путь, мог бы, будучи еще совсем молодым человеком, привлечь к суду консуляра?.. Разве стал бы он изо дня в день выступать на этом поприще?» (Pro Cael., 46–47).

Скрестив словесные шпаги два-три раза, юноши обычно остепенялись и не возвращались к этой опасной игре. Но были люди, которые избрали ремесло профессионального бретера. Вот на таких людей смотрели со страхом и неприязнью. Жизнь такого человека была не менее опасна, чем жизнь опытного дуэлянта. Ведь сам обиженный, его друзья и родичи будут мстить, и каждую минуту он рискует потерять гражданские права. Вот как описывает положение его Цицерон: «Изо дня в день выступать на этом поприще, навлекать на себя ненависть, привлекать к суду других, самому рисковать своими гражданскими правами и на глазах всего римского народа столько месяцев биться за гражданские права или славу» (ibid., 47).

Именно таким человеком был Марк Порций Катон. «Он, с которым враждовали чуть ли не все могущественные люди Рима, словно атлет, боролся до глубокой старости и ни разу не был сбит с ног. Многократно участвовал он в судебных процессах то в качестве обвинителя, то в качестве обвиняемого. Он подвел под наказание многих своих противников, сам же не подвергся ему ни разу, причем действенным оружием защиты и нападения ему служила сила речи» (Plut. Cat. mai., 29). «Он и сам не раз выступал обвинителем в суде и поддерживал других обвинителей, а иных и подстрекал к таким выступлениям… Говорят, он был под судом чуть ли не пятьдесят раз» (ibid., 15). «Он умел своих противников доводить до изнеможения, не только обвиняя, но и защищаясь», — говорит Ливий. Последний раз он защищался в возрасте восьмидесяти шести лет, обвинял — в девяносто (Liv., XXXIX, 40).

Катон был не только лучшим на судебном поприще, но, по-видимому, ввел этот новый стиль жизни и новый спорт. Кажется, до него суд считался позором. Можно думать, что люди старого поколения с изумлением и неодобрением смотрели на этот странный турнир. Для Плавта и Люцилия, поэта, жившего поколение спустя, суды — любимая мишень для насмешек. Мы знаем, что Эмилий Павел после обвинения затворился дома, считая, что он умер для общества. Перед смертью он с содроганием говорил, что лучше погибнуть, чем снова быть под судом самому или стараться осудить своего коллегу. Между тем Катон гордился, что столько раз был под судом. Еще бы! Это было для него все равно, что успешно выдержать пятьдесят дуэлей. Последний раз, как уже говорилось, он обвинял за несколько месяцев до смерти. В своих «Началах» Катон с гордостью пишет, что засудил бы непременно этого Гальбу, если бы тот не вынес на руках мальчика-сироту, сына своего покойного друга, которого он воспитывал после смерти отца. Вид этого младенца растрогал квиритов, они заплакали и простили Гальбу. «Он вырвался тогда из огня», — говорит Катон (Cic. Brut., 90). «Не прибегни он к детям и слезам, пострадал бы», — самодовольно замечает он (Cic. De or., I, 228). Замечательно, что вся история Рима у Порция завершается этим эпизодом: жалкий, дрожащий Гальба с ребенком на руках перед грозным Катоном.

В конце концов Порций действительно стал напоминать того записного дуэлиста с Пре-о-Клер, которого с таким мастерством рисует Мериме. Все поспешно расступаются перед ним, трепеща при мысли, что случайно толкнут его или наступят на ногу, а он величественно и важно проходит, сознавая свою силу. Катон не прощал обид и всегда был готов к бою. Однажды, повстречав юношу, который засудил врага своего покойного отца, Катон с восхищением воскликнул:

— Да, молодой человек, вот что нужно приносить в жертву своим умершим родителям — не овец и козлят, а слезы осужденных врагов (Plut. Cat. mai., 15).

Сам Катон имел огромное число врагов — идейных, политических и личных. Человек злого и неуживчивого нрава, о котором говорили, что даже тень его Персефона побоится впустить в Аид, он внушал противникам настоящий ужас (Plut. Cat. mai., 1; Liv., XXXIX, 40; Diod., XXXII, 15). И причиной его блестящих успехов был, несомненно, удивительный дар слова. «В речах Катона явственно видно дарование, — пишет Цицерон, — хотя еще не развитое и грубое» (Cic. Brut., 294). «Он умел быть одновременно ласковым и грозным, приветливым и страшным, шутливым и резким» (Plut. Cat. mai., 7). В самом деле, что за сила красноречия видна даже в тех ничтожных отрывках, которые дошли до нас! Вот он обличает преступника и оплакивает его жертвы:

«Он сказал, что децемвиры недостаточно хорошо позаботились о провианте. Он велел сорвать с них одежду и бить бичом. Децемвиров секли бруттийцы, многие смертные видели это. Кто может вынести такое унижение, такой деспотизм, такое рабство? Ни один царь не дерзнет на подобное. И такое случилось с честными людьми из честных семей, воспитанных в понятии чести! Где же союз? Где верность предков? Ты осмелился учинить такую чудовищную несправедливость: удары, побои, синяки — все эти муки и истязания, весь этот позор и величайшее унижение, да еще на глазах их сограждан и прочих смертных. О, какие стоны, какие вопли, какие слезы, какой плач я слышал! Рабы очень тяжело переносят несправедливость: что же сказать о них, рожденных в честной семье, наделенных великой доблестью, как вы думаете, что было у них в душе и что будет, пока они живы?» (Orat. fr. 58).

Об этом же человеке: «Ты хочешь скрыть свое нечестивое преступление преступлением еще худшим? Ты делаешь окорока из человечины!»[172] (Orat., fr. 59).

Или: «Он ни во что не ставил ропот и молву, преданный противоестественному разврату и чудовищным гнусностям» (ibid., fr. 60). «Он не чтил ни верность, ни законность, ни стыд» (ibid., fr. 61).

Как это грозно и сильно! Но Катон был мастер не только на суровые филиппики. Как он умел разить врагов жалом насмешки! Его язык был остер как бритва. Вот как, например, он описывает одного молодого человека по имени Целий: «Как одержимый сонной болезнью непрерывно пьет и спит, так никогда не замолкнет одержимый недугом болтливости. Он до того жаждет произносить речи, что, не соберись вы, он сам отыщет себе слушателей» (Orat., fr. 111). «За кусок хлеба его можно заставить не только говорить, но и молчать» (Orat., fr. 112). «Я уверен, что этого человека в конце концов провезут во время Цирковых игр вместо Цитерии, а он будет болтать с публикой» (ibid., fr. 116).[173]

Или, обвиняя почтенного гражданина, он говорит: «Ты еще в школе крал у детей ручки[174] и сумочки» (Orat., fr. 205). Или: «Если бы можно было устроить аукцион твоих талантов, как мебели» (ibid., fr. 201). Или: «Он бежит стремглав от хороших поступков, от добрых дел мчится, как на колеснице» (ibid., fr. 182).

В своих речах Катон совершенно не стеснялся в выражениях. Ливий пишет, что на Форуме он был суров, прямо-таки свиреп (XXXIV, 5). «Надо признаться, — говорит историк в другом месте, — что он отличался тяжелым нравом, был слишком откровенен и резок в речах» (XXXIX, 40). «Кто не знает его бесстыдства и черствости», — говорит он про одного (Orat., fr. 75). «Есть ли кто-нибудь грубее, суевернее, запущеннее, дальше от общественных забот», — говорит он о другом (Orat., fr. 204).

Обладая столь великолепным оружием, будучи ловким и находчивым, Катон стремительно шел вверх по лестнице почестей, сметая с пути всех соперников. В 199 году до н. э. он был плебейским эдилом. В следующем же году Катон стал претором и управлял Сардинией. В его лице, говорит Плутарх, власть римлян вызывала у подданных и страх, и восхищение (Plut. Cat. mai., 6). В 195 году до н. э. — он консул. По окончании консулата он управлял Испанией. Почти сразу же после возвращения Порций отправился на новую войну уже в качестве военного трибуна или легата при знакомом нам консуле Мании Глабрионе, который высадился в Греции, чтобы помешать царю Антиоху.

Маний был, как и Катон, новый человек, поэтому, кажется, питал к Порцию симпатию, кроме того, уважал его опытность в военном деле. Решительный бой царю дан был в Фермопильском ущелье. События этого дня увековечил для потомков в своей истории сам Катон. Ливий и Плутарх, читавшие это сочинение, замечают, что он вообще слишком щедро осыпал себя похвалами (Plut. Cat. mai., 14; Liv., XXXIII, 15). «Хвастовство он считал спутником великих деяний», — несколько саркастически замечает Плутарх. Катон сам описывает, как он во главе отряда с громкими кликами, как лев, понесся на врагов. Вообще в боях он «угрозами и свирепыми криками вселял ужас в неприятеля, справедливо полагая, что крик разит лучше, чем меч» (Plut. Cat. mai., 1). «Катон до небес превознес события этого дня. Тем, уверяет он, кто видел, как он гонит и разит врага, приходило на ум, что не столько Катон в долгу у народа, сколько народ у Катона, а сам консул Маний… обнял его… и долго целовал, восклицая, что ни он, Маний, ни весь народ не в силах достойно отплатить Катону за его благодеяние» (Plut. Cat. mai., 14).

Некоторая доля преувеличения здесь есть. Читая эти строки, можно подумать, что речь идет о победе над огромной армией, а ведь Антиох собрал всего десять тысяч, «что-то вроде двух маленьких легиончиков», как говорил Тит Фламинин, тоже бывший тогда в Греции. После великой победы консул послал гонцов в Рим, чтобы обрадовать сограждан. Однако вестником, на долю которого обычно выпадала чуть ли не половина благодарности, он почему-то выбрал не героического Порция, а Люция Сципиона, брата Публия Африканского. Но римляне узнали о победе не от Люция. Сразу же после сражения, еще не остыв от боя, Катон стрелой понесся в Рим. Он опередил вялого Люция и первым возвестил о победе, «наполнив город ликованием и дымом жертвоприношений» (ibid., 14).{82}

Катон не только приписал всю победу себе, совершенно оттеснив в тень консула Глабриона, но прямо объявил, что именно он является победителем Антиоха, хотя уже посланы были в Азию для дальнейших боевых действий Сципионы. «Я навечно воздвиг себе памятник,[175] — объявил Катон. — Я как раз вовремя изгнал при Фермопилах страх перед Азией и усмирил ее» (Orat., fr. 48–49).

В следующем году Катон добивался цензуры. Его соперником был тот самый Глабрион, который «долго целовал» Порция в Фермопильском ущелье. Разумеется, Маний, только что отпраздновавший блестящий триумф, имел большие шансы на успех. Кроме того, он был очень любим народом за свою щедрость. В Риме считалось, что между полководцем и его офицером существует связь такая же тесная, как между отцом и сыном (Cic. De or., II, 197–200). Возможно даже, что вежливость требовала от Катона уступить место своему бывшему командиру. Однако этот фанатичный поклонник старины в некоторых случаях презирал старомодность. Порций поступил по-другому. Он сговорился с какими-то двумя трибунами, которые привлекли Мания к суду, обвиняя в утайке части добычи. Катон выступил как свидетель, а может быть, и сообвинитель. Он заявил, что не видел в триумфе золотой чаши, которая запомнилась ему среди добычи.

Глабрион повел себя с большим достоинством. Ему тяжело было видеть измену Катона, которого он в свое время обласкал. Враги его могут быть спокойны, сказал Маний, он сам снимет свою кандидатуру. Но ему больно, прибавил он, что Катон, сам человек новый, напал на него, подло нарушив клятву (Liv., XXXVII, 57). (Очевидно, Катон с Глабрионом поклялись поддерживать друг друга в политической борьбе.) Маний был человеком старых взглядов. Он в свою очередь не привлек противников к суду, а, глубоко оскорбленный, навеки удалился от дел.

Но Катон просчитался. Его поступок возмутил римлян. Он провалился на выборах, цензорами стали Марцелл и Тит.[176] Порций, однако, не пал духом и не смутился. Смутить его вообще было невозможно. Этот год — 190 год до н. э. — он провел бурно. Он затеял отчаянный бой с Минуцием Термом,[177] бывшим офицером и другом Сципиона. Терм был в Испании за год до Катона и достиг там очень значительных успехов, хотя имел гораздо меньшее войско. Впоследствии он прекрасно воевал в Лигурии и сейчас надеялся на заслуженный триумф. Но тут на него обрушился Катон. Он называл его убийцей, без суда убивавшим людей, и гнусным развратником. Вина Терма, правда, осталась недоказанной, так что он не только не был осужден, но уже через год выполнял очень ответственные поручения, требовавшие безусловной честности.[178] Но у каждого, слушавшего Катона, остался в душе неприятный осадок, и Минуцию отказали в триумфе. Через семь лет сын Терма в свою очередь привлек к суду самого Катона. Защищаясь, Катон произнес речь «О своих доблестях против Терма». Порций оправдался, а в 154 году до н. э. привлек к суду и этого Терма.

В том же 190 году до н. э. враги привлекли к суду Катона за его действия в Испании. Это может нас изумить. Как?! Разве Порций не блестяще воевал в Иберии? Плиний даже пишет, что Катон был лучшим императором своего времени, то есть лучшим полководцем. А мы знаем, что императором он был однажды, в Испании. Значит, именно эта кампания прославила его имя. Но не все современники разделяли восторг Плиния. Действия Катона вызвали всеобщее восстание в провинции. Тщетно Катон его подавлял. Не успевал он дойти до Тарракона — иберы восставали вновь. Порций столкнулся с партизанской войной. Консул продавал в рабство целые племена, отнимал у испанцев оружие — тщетно. Казалось, он сидит на вулкане. «Всюду заставал он смуту» (Ливий). Тогда он отправился в Турдетанию, чтобы перекупить отряды, шедшие на помощь мятежникам. Но это ему не удалось. Он предложил партизанам выйти на открытое сражение, но, разумеется, получил отказ. Он попытался взять Сагунтию и Нуманцию, оплот мятежников. Но и тут потерпел неудачу. Тогда он вернулся на юг, разгромил несколько разбойничьих гнезд и со славой воротился в Рим (Liv., XXXIV, 16–20). Нам известно, что Сципион был так возмущен действиями Катона в Испании, что требовал в сенате отозвать его в Рим (Nep. Cat., 2, 2; Plut. Cat. mai., 11; ср. примечание 37), хотя к суду его, конечно, привлекать не стал.

В ответ на обвинения Катон произнес блестящую речь. Он сказал, что поражен удивительной наглостью своих врагов, хотя и всегда знал, что они из себя представляют, что он, Порций, взял в Испании больше городов, чем провел там дней, и что пил то же вино, что и гребцы (Cato Orat., fr. 22, 48, 53, 54). В результате он был оправдан.

Таков всего один год Катона, восстанавливаемый подошедшим до нас отдельным жалким фрагментам. Кажется, пяти человекам не под силу сделать столько. Но для Катона это был обычный, заурядный год. Такова была неистощимая энергия этого человека. Следующий год застает неутомимого Порция уже в Греции, где он сражается под началом консула Фульвия Нобилиора. Это тот самый тщеславный полководец, который мечтал о вечной славе и, чтобы достичь бессмертия, взял с собой в Элладу Энния. В лагере Катон снова встретил своего прежнего учителя, от которого давно с презрением отвернулся, узнав, что он занялся бесполезным ремеслом поэта. Вскоре после возвращения в Рим Порций напал на своего военачальника. Он перечислил все его преступления, среди которых, конечно, он назвал и дружбу с Эннием, человеком, с которым и знаться-то зазорно.{83}

Когда Катон выставил в следующий раз свою кандидатуру в цензоры, у него было семь соперников. Но Порций как вихрь налетел на них со своей словесной шпагой. Сначала он атаковал Тиберия Семпрония Лонга, неплохого военачальника, бывшего в 194 году до н. э. консулом вместе со Сципионом. Катон некогда был его легатом во Фракии (Plut. Cat. mai., 12), но, как мы знаем, он придавал мало значения этому обстоятельству. Он поразил Тиберия, а может быть, даже добился его изгнания.{84} Затем он налетел на второго соперника, Фурия Пурпуреона, обвинив его в том, что он отводит для своего дома общественную воду (Cato Orat., fr. 99-105).{85}

Сокрушив всех своих врагов, Катон наконец достиг вожделенной цензуры. Она принесла ему бессмертную славу. Ведь он получил от народа законное право карать чужие грехи. И если Сципиона современники назвали Африканским, Тита — Освободителем Эллады, то Катон за свои подвиги был назван Цензором.

Теперь Катон стал популярнейшим политическим деятелем. Г. Буассье великолепно его рисует: «Катон, представлявший наиболее современный тип народного магистрата, находился в постоянных сношениях со своими избирателями. Он часто собирал их, чтобы подробно сообщить им, что он сделал, высказывая им обо всем свое мнение с шутовской иронией, которая так нравится толпе, беседовал с ними о других и о себе, не щадя своих противников, которых он называл охотно развратниками и плутами, расхваливая в то же время свою умеренность и бескорыстие».[179]

* * *

У Катона было много врагов. Но главным из них, на котором сосредоточивалась вся его ненависть, был Публий Корнелий Сципион. С первого дня и часа их знакомства, там, в Сицилии, он проникся к Публию смертельной враждой. Я думаю, дело тут было вовсе не в зависти, на что, кажется, намекает Плутарх (Plut. Cat. mai., 32), не в личной неприязни или ссоре, а в гораздо более глубоких причинах. Слишком цельной и сильной натурой был этот римский пуританин. Тут другое. Публий воплощал в себе все то новое, весь тот возрожденческий дух, против которого ополчился Катон. Сципион вдохновлял все это, и его следовало уничтожить.{86}

Действовал Катон без малейших угрызений совести. В самом деле, он считал Публия человеком безусловно вредным. За что бы он стал его щадить? Его военные подвиги ничего не значили в глазах Порция, который полагал, что полководцы ничего не решают на войне, и Сципион в его глазах имел значение не большее, чем божок, вырезанный на носу судна, по удачному выражению Льва Толстого. Главный же залог победы, по его мнению, заключался в моральном духе легионов. А именно этот дух и развращал Сципион своим поведением. Итак, Катон объявил войну Сципиону. Он стал привлекать к суду друзей и близких Публия (возможно, Терм поплатился именно за дружбу с Корнелием). Круг смыкался все уже, но Публий отвечал на все атаки Катона полным презрением, даже не удостаивая его своей вражды.

Между тем Порций столкнулся еще с одним противником, а именно с Титом Квинктием Фламинином. Вряд ли можно сомневаться, что эти два человека не любили друг друга. Тит, утонченный аристократ, получивший прекрасное воспитание, восторженный поклонник греческой культуры, более всего гордившийся освобождением Эллады, не мог без отвращения и скуки слушать «вопли» Катона. Катон же, со своей стороны, должен был считать Тита человеком, по вредоносности уступавшим одному только Публию. Действительно, Катон обрушивался на греческие статуи и картины, а Тит буквально наполнил ими Рим. Катон возмущался, если люди декламировали стихи, а Тит писал сам греческие стихи и посвящал их богам. Катон хотел совсем разорвать с этой развращенной расой, а Тит так основательно втянул римлян в греческие дела, что они то и дело должны были ездить в Элладу, гостить в Афинах и в результате совершенно разлагались. Катон призывал изгнать всех греков из Италии, а Тит наводнил ими Рим. Тут были цари, царевичи, послы-философы, которые успевали после официального приема еще прочесть публичные лекции. И вся эта пестрая компания собралась в веселом и гостеприимном доме освободителя Эллады. Они шутили, пировали, а подчас пели и танцевали, так что дом Тита представлял собой настоящий рассадник заразы. Этого было вполне достаточно. Но Тит еще вдобавок взял сторону Сципиона. «Два самых знаменитых в Риме человека, имевших самое большое влияние на сограждан, Сципион Африканский и Марк Катон враждовали друг с другом. Сципиона Тит поставил первым в списке сенаторов, видя в нем безупречного человека, лучшего представителя своего сословия, с Катоном же он находился в неприязненных отношениях» (Plut. Flam., 18).{87}

Сам Тит был слишком честен и ловок, и Катон не рискнул на него напасть. Зато он обрушился на двух самых близких к нему людей: на его брата Люция и на друга и ученика Аппия Клавдия. Обоих он обвинил в аморальном поведении. Речь, произнесенная против Аппия, носила многозначительное название — «О нравах Аппия Клавдия» (Orat., fr. 83, 84). Тит, однако, был совсем из другого теста, чем Сципион. Он вовсе не собирался благородничать с Катоном и немедленно сам перешел в наступление. «Тит часто выдвигал против него (Катона. — Т. Б.) тяжкие обвинения в суде» (Plut. Flam., 19). «Тит со своими сторонниками, выступив против него в сенате, добился расторжения заключенных им арендных сделок… как сделок убыточных и подстрекнул самых дерзких народных трибунов привлечь Катона к суду народа и взыскать с него два таланта штрафа» (Plut. Cat. mai., 19).

А Публий по-прежнему отвечал Катону равнодушным молчанием. В древневавилонском тексте, озаглавленном «Разговор господина с рабом», есть глава, называющаяся «Тщетность надежды на благородство противника». Господин говорит там:

— На слова моего обвинителя я хочу ответить молчанием.

Раб же отвечает ему:

— Не отвечай молчанием, господин мой! Не отвечай! Если ты не будешь говорить… то обвинители твои будут свирепы к тебе.[180]

На своем примере Публий доказал истинность этой древней восточной мудрости.

Но хотя Катон ненавидел Публия, хотя он постоянно «злословил его славу», по выражению Ливия (Liv., XXXVIII, 54), хотя он «терпеть не мог Публия Африканского» (Plin. N. H. Praef, 30), он был бессилен сокрушить своего врага — Сципион был из тех, до кого клевета не могла коснуться. Но Катон не терял надежды. Словно гомеровский Ахиллес, который тщетно вглядывается в закованного в броню Гектора, ища уязвимое место, смотрел Катон на своего врага, ища хотя какое-нибудь место для удара. Но тщетно. И неожиданно Порций нашел уязвимое место.