РУССКИЕ В ДАНИИ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

РУССКИЕ В ДАНИИ

Русский за границей если не шпион, то дурак.

А.П. Чехов

Не помню, кто — кажется, Талейран, — сказал примерно следующее.

Жизнь дипломата складывается из общения с иностранными представителями, составления отчётов в свою столицу и контактов со своими соотечественниками. Первое не представляет ему больших хлопот и даже доставляет ему удовольствие, со вторым он более-менее сносно справляется, а вот третье — наиболее сложное и неприятное занятие.

Мои собственные наблюдения, сделанные уже в то, советское время, подтверждают это высказывание. И действительно: на контакты с иностранцами — официальные или неофициальные, частные — дипломат настраивается заранее, он ставит на встречах с ними минимальные, во всяком случае, реальные цели, он знает, чего от них можно ожидать. Маловероятно, что иностранец, если, конечно, он не действует по заданию контрразведки, приготовит вам сюрприз, а ежели и приготовит, то обернёт его в красивую упаковку, и дипломат или разведчик если и будет раздосадован, то вполне оправданно, потому что такие моральные издержки априори заложены в его профессии.

А вот принимать подвохи от своих труднее. И обиднее. Начальник может договориться с Москвой об изменении твоего статуса не в выгодном для тебя ракурсе или несправедливо оценить результаты твоей работы; посол может затеять интригу, рассчитанную на увольнение твоей жены с работы и трудоустройство на её место своей протеже; офицер безопасности может заподозрить тебя в нарушении норм поведения за границей и начнёт плести вокруг тебя паутину подозрения; коллега может за твоей спиной пустить какую-нибудь сплетню; «друг или подруга семьи» может доверительно предупредить твою жену о том, что тебя видели весёлым в обществе каких-то посторонних женщин, и т.д. и т.п.

Твои отчёты в Первопрестольную, как правило, подвергаются «тщательному анализу», в основу которого зачастую положен элементарный принцип перестраховки и нежелания брать на себя ответственность. За каждым шагом сотрудника резидентуры работникам Центра чудится провокация противника. Слов нет, Центр располагает более широкими возможностями оценить и перепроверить то или иное действие загранаппарата, предупредить слишком беспечного оперработника от опрометчивых поступков, но уж слишком часто он злоупотреблял этими возможностями в ущерб здравому смыслу и оправданному в шпионском деле риску.

И что интересно: тот же работник Центра, который успешно «рубил» на корню любую инициативу своего загранподопечного, через три-четыре года меняется с ним местами, по закону рокировки превращается в мальчика для битья, доказывающего, что он — не верблюд, а битый им сотрудник резидентуры занимает его кресло и, победоносно свесив ноги с московского Олимпа, бросает в него через «бугор» разящие огненные стрелы.

Нигде так откровенно не раскрывается человеческая сущность, как в условиях заграницы. Нигде так остро не ощущается несправедливость и потребность в человеческом тепле, как за границей. Общественный строй и социальный прогресс не играют здесь роли — во все времена и эпохи работа за границей — эта ярмарка тщеславия — была сопряжена с нездоровыми явлениями. Все загранработники прошли через полосу горьких разочарований и обид. Не миновала сия чаша и меня.

Самый неприятный, на мой взгляд, компонент жизни в советской колонии — это взаимоотношения дипломатов с техническим составом. Считается, что первые — это несправедливо богом избранные люди, проводящие своё время в приятных контактах с иностранцами, на приёмах и коктейлях, разъезжающие по стране на машинах, снимающие в городе служебные шикарные квартиры. А вот технический состав — это несправедливо ущемлённый в своих правах народ, они вынуждены заниматься обеспечением работы дипломатов, обслуживать их, ютиться в посольских коммуналках, ходить пешком и наблюдать за красивой жизнью только со стороны.

Замешанное на человеческой зависти отчуждение отравляет твою жизнь, и, что бы ты ни делал, какое внимание и помощь ты бы ни оказывал коменданту, шофёру или машинистке посольства, всё равно ты останешься для них «высокомерной белой костью». Думается, и руководители посольств проводили сознательную политику «кнута и пряника», поощряя и приближая к себе поваров и завхозов и держа на расстоянии не только атташе, но и своих советников. В некоторых посольствах вторым лицом в коллективе был не советник-посланник, а хитрый проныра-завхоз, умевший угодить, а где надо—шепнуть на ухо послу или сказать комплимент его увядающей от возраста супруге.

Посол — он и в Африке посол. Он обладает полной властью в советской колонии и если захочет, то настоит на своём решении, независимо от того, что на это скажут руководители других представленных в стране ведомств.

Кстати, об Африке. Ведь был же в Мавритании послом представитель одной среднеазиатской республики (в то время было модно направлять послами в африканские и азиатские страны узбеков, туркмен, азербайджанцев, казахов), который завёл при посольстве в Нуакшоте ферму и заставлял отрабатывать на ней определённое время и дипломатов, и технический состав. (Партия как раз провозгласила курс на всемерное увеличение сельхозпродукции за счёт подсобных хозяйств.) Многочисленные жалобы в Москву не выходили за пределы здания МИДа на Смоленской площади, и посол продолжал бесчинствовать. На ферме появился любимый барашек, которому посол чуть ли не присвоил ранг первого секретаря. (О бедный Калигула, твой конь в сенате[31] — ничто по сравнению с нуакшотским барашком, а ты сам с твоей извращенной фантазией и в подмётки не годишься послам-самородкам из эпохи Великого Застоя!)

Терпение у дипломатов, как и у римской знати, оказалось небеспредельным. Когда рьяный проводник партийной линии отбыл в очередной отпуск, один дипломат зашёл в коралль и прирезал ненавистного барана. Мясо пошло на шашлыки для всех сотрудников посольства. Когда посол вернулся из отпуска, ему доложили о случившемся, и виновный нахал был взят челядью посла под стражу и посажен на хлеб и воду. Тут уж взбунтовалось всё посольство, и посол вскоре был отозван из страны и благополучно возвращён в свою республику. В отличие от Калигулы, который за свои извращённые выходки поплатился жизнью.

...Советник Бондарь недолго руководил посольством — Дания не та страна, чтобы место посла оставалось вакантным, и в мае 1970 года к нам прибыл Чрезвычайный и Полномочный Посол Н.Г. Егорычев. Он был один из немногих, кто поплатился почётной дипломатической ссылкой за свою излишнюю самостоятельность на партийной и государственной работе — большинство же назначенцев из этой категории просто не справлялись со своими обязанностями, и их «пристраивали» подальше от Москвы. С точки зрения партии, послом мог быть каждый—ведь и кухарке было обещано управлять государством!

Первые шаги посла на новом поприще не обещали ничего хорошего. Он устраивал форменные разносы своим подчинённым за то, что датчане почему-то не испытывали энтузиазма от мирных и других инициатив Москвы и не торопились выполнять её инструкции. Бывшему первому секретарю Московского горкома КПСС это казалось непозволительным безобразием, и он готов был вызвать к себе на ковёр самого датского министра иностранных дел и «вчинить ему форменный разнос за невыполнение». Понадобилось время, в течение которого посол понял, что Копенгаген — это не Москва, датские чиновники — не члены партийной городской организации, а сам он — дипломат, а не первый секретарь партийной ячейки. Кстати, из Егорычева получился, как говорят, неплохой загранработник, и это делает ему честь. Он проработал в Дании десять лет и был назначен потом послом СССР в Австралию. Но это — исключение из правил. Другие партийно-номенклатурные послы, сумевшие чему-нибудь научиться за границей, мне неизвестны. А Н.Г. Егорычев теперь на пенсии, и его последнее время частенько стали интервьюировать журналисты. Ничего плохого, кроме хорошего, я о его выступлениях сказать не могу.

Разведчика-дипломата на каждом шагу подстерегают опасности. Это и коварная контрразведка, которая спит и видит, как бы тебе подставить подножку. Это и традиционная дань уважения любого русского к веселию, которое питие есть. Это и бдительный Центр, каждую минуту готовый опустить над твоей головой дамоклов меч откомандирования за оперативную бездеятельность и отсутствие результатов.

Но если вы считаете, что своей работой не вношу достойного вклада в копилку советской разведки, то и здесь я не прав.

Но главная опасность таится не там. Это — женщины. Это заграничные адюльтеры. Боже мой, сколько приличных работников погорели на слабостях к женскому полу! Сколько разрушенных семей, разбитых сердец и поломанных карьер связано с пребыванием за бугром! Несть им числа!

Нужно отдать должное нашим замужним женщинам. Они оказались более прочно скроенными, чем представители сильного пола. Вся статистика амурных похождений за границей падает на женатых мужчин. Вероятно, в каждого из нас, как только мы пересекаем государственную границу, вселяется некий сладострастный чёртик, постоянно и назойливо подзуживающий и стимулирующий мужской авантюризм, или, как его называют на Западе, либидо. Зато слабая половина всегда лидировала в «чрезмерном увлечении вещами».

Она волновала моё мужское начало.

Любовные дела, эти сугубо личные, интимные стороны бытия, становятся предметом обсуждения всей советской колонии. Но этого мало. К нему подключается общественность, партийная, то бишь профсоюзная, организация, непосредственное начальство, посол, в конце концов, и несчастный Казанова становится жертвой лицемерной пуританской морали, надуманных инструкций, трусливой перестраховки и неприкрытого произвола.

В том случае, если он «согрешил» с иностранкой, дело ясное: ему немедленно предлагают выехать из страны и навсегда забыть о том, что где-то существует заграница. Не так быстро и гладко разрешаются амурные дела внутри колонии. Там сначала проходят все «муки ада» по ритуалу, выработанному досужими кадровиками ещё в начале 20-х годов, а потом уж «отправляют под фанфары» домой с заключением, что впредь товарищу X. работа за границей противопоказана. Человек, приезжая в Москву, как правило, разводится, теряет работу, квартиру, семью и переходит в разряд рядовых советских невыездных граждан. Теперь зарубежную действительность он будет наблюдать по передачам Ю. Сенкевича, если вообще хватит денег на покупку воронежского «Рекорда», а самое длительное путешествие он предпримет на троллейбусе от дома до новой работы и обратно.

Морально устойчив, в семейных отношениях незатейлив.

В начале своей командировки в Данию я был свидетелем того, как перед моими глазами разворачивалось одно такое дело. Сотрудник ГРУ, носивший имя славного шведского викинга, положившего начало целой династии русских князей, завёл роман с секретаршей-машинисткой, незамужней и немолодой уже вертлявой особой, выезжавшей за рубеж в основном, как выяснилось позже, в поисках мужа. Военный разведчик так «раскис» от нахлынувших чувств, что не смог скрыть от посторонних свою преступную связь и стал «крутить любовь» напропалую. Он внимательно выслушивал советы встревоженных товарищей, но тактично посылал их куда подальше и продолжал на глазах всей колонии встречаться со своей пассией. Что-то в нём сломалось, а в его действиях сквозила какая-то непонятная обречённость.

Отношения с женой П. строил правильно, так как она не знает о его любовницах и размере зарплаты.

Его жена не выдержала такого афронта и, не видя другого средства урезонить мужа, обратилась за помощью... в консульство. Консул Серёгин серьёзно воспринял сигнал и тут же вызвал к себе в кабинет коварного возмутителя спокойствия. Он предложил ему в присутствии супруги повиниться во всех грехах и дать обещание, что впредь... Одним словом, консул обещал оставить дело без последствий.

Но дипломат упорно твердил, что любит другую и жить с семьёй не намерен. Тогда консул вызвал в кабинет объект его любви и продолжил разборку при участии всех заинтересованных лиц. Секретарша, однако, нахально отрицала факт сожительства с дипломатом и валила всё на него. Получилась «в огороде бузина, а в Киеве дядька».

Посовещавшись с кем надо, консул вышел в Москву с ходатайством об откомандировании супружеской пары из страны. Секретаршу оставили в Копенгагене до конца срока её командировки. Когда она возвратилась домой, то все в посольстве были заинтригованы концовкой этой драматической связи и спрашивали у приезжающих из Москвы, чем же всё дело кончилось.

—А ничем, — отвечали знатоки. — «Он» развёлся с супругой и живёт один.

— А как же большая любовь?

— Какая любовь? «Он» послал «её» на все четыре стороны и стал закоренелым холостяком.

Да, неисповедима ты, загадочная русская душа!

По части морального облика наших сотрудников есть кое-какой неприятный задел и на текущий год.

Большим испытанием для советских командированных является изобилие товаров в магазинах и невозможность их приобретения. Мизерная зарплата, хватающая только на то, чтобы затыкать дыры в семейном бюджете, высокие цены на товары подталкивают людей к тому, чтобы как-то ловчить, изворачиваться и находить возможности. Большинство стоически ступают на путь экономии за счёт желудка. Некоторые переходят на использование «жидкой валюты» и натурального обмена её на товар. Это—очень опасный путь, и контрразведка только и ждёт такого случая, чтобы поймать контрабандиста с поличным и предложить ему единственный выход без шума и полюбовно решить вопрос — стать предателем и работать на них в качестве агента.

В мою бытность в Скандинавии на весь мир «прославились» дипломаты из северокорейских посольств в Копенгагене, Осло и Стокгольме. Пхеньян объявил экономию валюты и практически перестал переводить деньги на содержание посольств. Дипломаты были вынуждены приобретать по дипломатической скидке спиртное и перепродавать его по городской цене своим контактам. Разница шла на выплату зарплаты и поддержание «представительских штанов». Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал! Все эти незаконные операции стали предметом пристального внимания полиции. Она собрала необходимый компрометирующий материал и направила его в свой МИД. Некоторое время спустя все северокорейские посольства были закрыты, потому что в них некому было работать. Все дипломаты и технический состав посольства были объявлены персонами нон грата и высланы из страны.

Однажды консул М. Федосеев, сменивший А. Серёгина, вошёл в приёмную консульства и попросил меня выехать с ним в город.

— Ты мне понадобишься, если возникнет необходимость в твоём датском, — лаконично бросил он на ходу, садясь в машину.

— Куда мы едем?

— В полицию.

— Что-то случилось?

— Случилось. — Федосеев выругался и достал из «бардачка» сигарету. — Жену завхоза взяли за воровство в магазине. Она сидит в кутузке в Политигордене[32].

Мы молча въехали в мрачный двор полицейского дома, сказали дежурному офицеру фамилию комиссара, и он по лабиринтам провёл нас к нужному кабинету.

Комиссар был настроен агрессивно и без предисловий объяснил суть дела, по которому он попросил приехать советского консула: госпожа имярек, находясь в магазине тканей на Триангеле, вошла в примерочную, намотала на себя кусок понравившейся ей материи и пыталась выйти с ней из магазина.

— Вот вещественное доказательство. — Комиссар полез в ящик стола и выбросил на стол метров десять какого-то цветастого штапеля.

Мы покраснели со стыда, и консул высказал предположение, что, «возможно, возникло какое-то недоразумение».

— Вы думаете, моим ребятам нечего делать, как устраивать провокации советским дамочкам из посольства? — оскорбился комиссар. И действительно, подумал я, у криминальной полиции своих дел по горло, чтобы отбирать ещё хлеб у ПЭТ. — Этот кусок материи мы размотали с неё при свидетелях на месте преступления.

— Мы просим прощения за причинённые вам хлопоты, — начал было консул, — и готовы извиниться за нашу гражданку...

— Ладно, — смягчился комиссар, — забирайте её с собой и что хотите, то с ней и делайте.

Через пять минут в кабинет комиссара ввели заплаканную жену завхоза и сдали её нам на руки под расписку. Она пыталась всю дорогу объяснить, что «не помнит, как её бес попутал», и что она сожалеет о случившемся, а мы молчали. К консулу, заместителю резидента по вопросам безопасности, и раньше поступали сигналы о неблаговидном поведении завхозихи, и её судьба была предрешена. Её посадили на ближайший рейс «Аэрофлота», а через некоторое время, когда подобрали нового завхоза, следом отправили мужа.

* * *

Особую главу в нашей жизни в Копенгагене составляли многочисленные делегации из Советского Союза. В отличие от какой-нибудь Сьерра-Леоне или Бурунди, в Дании дня не проходило без того, чтобы её не осчастливила своим присутствием какая-нибудь делегация из Союза. «Посланцами доброй воли» мог быть кто угодно: то министр сельского хозяйства, прибывший ознакомиться с широко известными в мире, в том числе в его собственном министерстве, достижениями датчан по части маточного свиноводства; то скромный референт из международного отдела ЦК с заданием разъяснить датским коммунистам смысл очередной инициативы Москвы, о которой уже раструбили по всем странам ТАСС и АПН; то какой-нибудь академик, учёный, профсоюзный деятель, ещё ни разу не выезжавший за пределы социалистического лагеря.

По следам только что возвратившейся делегации выезжала новая, с точно таким же заданием, но уже не из Ростовской области, а из Липецкой. И липчане из тех же номеров гостиницы, в которых ночевали ростовцы, ехали по тому же маршруту на фирму «Брюэль и Къер», примеряли там те же самые белые халаты, охали, ахали, цокали языками, сокрушённо мотали головами, а оттуда направлялись на ферму Ларса Ларсена, смотрели, как он ловко доит породистых коров, кушали парное молоко, аккуратно записывали свои впечатления в толстые блокноты, заинтересованно обсуждали их, мечтали, обещали ввести «ихние» методы у себя в Лебедяни или в Данкове, забросать пустые прилавки магазинов колбасами, сыром и прочей снедью...

Отчёты о поездках за границу уже не умещались в официальных хранилищах министерств и комитетов, их переносили в подвалы и котельные, и они пылились там никому не нужные, пока дядя Вася-истопник не задвигал их кочергой в печку. Но нефтедоллары продолжали исправно поступать в казну государства, и делегаты, удовлетворив собственное любопытство в Дании, собирались в новые страны, например Швецию или Голландию, чтобы наглядно представить себе успехи фирмы «Альфа Лаваль» и сконского изобретательного фермера Ларсона.

Кажется, если бы хоть одна сотая полученных впечатлений была внедрена в практику сельского хозяйства Советского Союза, он до сих пор бы процветал, и Горбачёву вряд ли бы пришлось затевать перестройку. Но если мы не смогли воспользоваться полезным опытом капитализма при строительстве коммунизма, то почему же он так же плохо помогает нам строить тот же капитализм?

Наиболее ответственные делегации посол Егорычев приглашал в посольство, где по утрам на читку местной прессы собирался весь дипломатический персонал, ответственные руководители других ведомств, журналисты. Эти «утренние молитвы» использовались также для проведения совещаний на злободневные темы. Чаще всех присутствовала тема бдительности и соблюдения норм поведения советских граждан за границей.

В кабинет посла набивалось до сорока—пятидесяти мужиков, и «молитва» превращалась в настоящую баню, потому что окна кабинета наглухо закрывались, чтобы противник не мог подслушать выступления обременённых секретами докладчиков из Москвы. Воздух вентилировался слабо, через двадцать минут кислород полностью замещался углекислым газом, и почтенные загранработники, как рыбы на берегу, хватали воздух ртом и еле успевали вытирать пот с крутых лбов.

Посол полагал, что обмен мнениями с ответственными чиновниками из Союза должен был способствовать высоким целям воспитания людей, их объективного информирования в условиях ежечасно противостоящей им наглядной буржуазной пропаганды, сплошь и рядом грубо искажающей советскую действительность.

Резонанс от новых советских мирных инициатив был столь велик, что его не удалось умолчать, несмотря на полное умалчивание.

Каждый из докладчиков считал своим долгом подчеркнуть важность своей командировки в Данию для процветания отечества и стеснительно скромно, как-то вскользь, отдавал дань достижениям датчан. Потом переходил к изложению внутриполитической или внутриэкономической ситуации, которая сложилась к моменту его отлёта из Шереметьева. Пожеманившись немного и покрасовавшись на виду такой почтенной публики, докладчик переходил к фактам. Его рассказ в конечном счёте выливался в гневное и нелицеприятное обличение бесхозяйственности и разгильдяйства. Делалось это с таким неподдельным пылом, который естественно предполагал непричастность самого рассказчика ко всем этим безобразиям.

Он доводил до сведения притихших присутствующих, как пьяные нефтяники загубили в Тюмени целое месторождение, способное обогатить два Кувейта и три Бахрейна; как было начато строительство атомной электростанции на зыбучих песках Волго-Дона; как была решена проблема нехватки целлюлозы за счёт существования Байкала. Он разъяснял, почему на совещание в КПСС не прибыли румыны, итальянцы и испанцы и что замышляют против нас еврокоммунисты, сионисты и масоны; какой бардак творится в Госплане; кому набил морду сын министра внутренних дел Щёлокова; за что был снят со своего поста первый секретарь Рязанского обкома; какими болезнями страдают наши вожди и когда, наконец, будет в основном построено коммунистическое общество.

Слушатели закрывали от ужаса глаза, шевеля беззвучно губами, творя, по-видимому, молитву «Спаси и сохрани нас, Господи, от погибели». Некоторые смущённо перешёптывались между собой. Посол начинал кряхтеть и бросать неодобрительные взгляды в сторону не в меру распоясавшегося краснобая из столицы. Отдельные члены совколонии, искренне верившие до сих пор сообщениям «Правды» и «Известий», хватались за сердце и всем своим видом умоляли прекратить эту невыносимую для них пытку.

Ошарашенные дипломаты, дождавшись, когда докладчик-садист наконец выдохнется, спешно покидали кабинет посла и бурными потоками растекались по коридорам посольства, образовывая островки жарких яростных дискуссий. Начинались споры до хрипоты, переносившиеся вместе с участниками совещания в стены других загранучреждений. Получив мощный толчок, вулкан продолжал ещё долго клокотать на периферии советского анклава, пока энтропия ежедневной рутины не гасила его энергию.

Встречи с делегациями, несомненно, способствовали воспитанию дипломатического состава, но далеко не в том направлении, какого желал посол. Порцию такого воспитательного воздействия пришлось получить и мне. В качестве воспитателей выступили упомянутые уже выше Корионов и Шапошников.

Как-то меня к себе вызвал резидент и сообщил, что от посла поступила просьба проводить работников ЦК в аэропорт Каструп.

— Они уже завершили свою работу, — хмыкнул он иронично, как бы ставя под сомнение правомерность употребления термина «работа», — и возвращаются назад в Москву. Свяжись с ними и договорись, когда им надо выезжать из посольства. Только будь осторожен: мужики они крутые, своенравные. Постарайся, чтобы в наш адрес не было нареканий. Хоккей?

— Понятно. Как бы чего не вышло... То-то посол не отрядил своих на проводы.

— Ладно-ладно. Приказы не обсуждают.

Делегаты со Старой площади слишком хорошо были известны всем сотрудникам посольства, но не благодаря своему выдающемуся вкладу в международное коммунистическое движение, а своему пристрастию к горячительным напиткам. Останавливались они всегда в гостевой комнате посольства и до конца своего пребывания за ворота советской территории не выходили. Очевидно, чистота их партийных взглядов не позволяла ступать на грязную почву идеологических противников.

Спали и дневали они в небольшой комнате и оставляли её по самой крайней нужде, например, когда в посольство приходили их партнёры из ЦК КПД. По возвращении со встречи они писали пространные простыни-телеграммы, передавали их послу через секретаря и принимались за новые опусы, призванные привести к коммунистическому перевороту в Датском королевстве. Но революция в Дании задерживалась, а значит, у Шапошникова и Корионова оставалась возможность ещё многажды посещать эту благословенную страну.

— И откуда только они черпают свою информацию? — удивлялись их плодовитости дипломаты.

— Как откуда? — отвечал заведующий референтурой Иван Сергеевич Ануров. — Всё оттуда же... со дна гранёного стакана.

Ивану Сергеевичу дважды «посчастливилось» уезжать из страны пребывания в связи с разрывом дипломатических отношений: в июне 1941 года—из Германии, а в июне 1967 года — из Израиля. Он многое пережил и многое повидал, а потому всё, что он говорил, воспринималось как сущая правда.

И в самом деле, этот слаженный партийно-пропагандистский тандем не имел себе равных в опорожнении коньячных бутылок. К концу «рабочего» дня они так «урабатывали» себя, что с трудом ворочали языками и укладывались спать не раздеваясь.

— Неужели им не интересно выйти в город, посмотреть на людей, обстановку? — спрашивали новички, впервые услышав рассказ о Корионове и Шапошникове.

— Чудак ты, Василий. Им это не нужно. Они не за этим приехали сюда. Они ездят сюда, чтобы хорошенько напиться, как ездят в Ялту некоторые мужички погулять с бабцами, — объяснял Ануров. Иван Сергеевич был с комсомольских лет дружен с секретарём Верховного Совета Михаилом Порфирьевичем Георгадзе и мог судить о нравах в партийных верхах со знанием дела.

— А чего же наш посол терпит их безобразия и не «капнет» на них в Москву?

— Писал, милок, «капал» не единожды. Да что толку-то? У них своя игра.

Рассказывали, что подгулявшие номенклатурные работники били у себя в гостевой посуду и выбрасывали через окно пустые бутылки из-под «армянского» (благо окно выходило во двор, а не на тротуар, по которому ходили датчане), приставали к жене повара, приносящей им еду, и до утра пели песню «По Дону гуляет казак молодой».

Конфликт возник из-за того, что хозяин дома пристал к моей жене с известными намерениями.

Посол действительно неоднократно «сигнализировал» в Москву о недостойном поведении партийного журналиста и чиновника, пытался «сбагрить» их на руки Кнуду Есперсену, но всё оставалось по-старому. Парочка не желала останавливаться в гостиницах, ссылаясь на обладание партийными и государственными секретами, из-за которых коварный враг может устроить ей провокацию. И тут они были правы: их поведение было настолько вызывающим, что они сами напрашивались на провокацию. В посольстве они были в безопасности.

...Я поднялся наверх и позвонил в дверь гостевой. Никто за дверью не ответил. Осторожно нажав ручку, я приоткрыл дверь и просунул в проём голову. Моему взору представилась идиллическая картина безмятежного сна двух русских богатырей, расположившихся прямо в креслах. Завсектором смачно чмокал во сне губами и одной ногой делал некое подобие антраша. Галстук съехал набок, руки безжизненно повисли вниз. Партийный журналист-обозреватель сладко похрапывал, примостившись в узком для него кресле бочком и подложив под голову обе руки. На столе стояла недопитая бутылка коричневой жидкости и два гранёных стакана. Хрусталь по распоряжению посла им больше не доверяли.

— Кхе-кхе, — осторожно кашлянул я, надеясь таким способом разбудить спящую надежду пролетариата. Но сон был крепок и глубок, поэтому пришлось легонько потрясти обозревателя «Правды» за штанину.

— А? Что? Где я? — всполошился Корионов, мгновенно просыпаясь. — Ты кто такой?

— Моя фамилия Григорьев, посол поручил мне проводить вас в аэропорт.

— A-а, ясно... Коля, вставай. Ну, вставай же ты, наконец! Ехать пора!

Корионов засуетился по комнате, собирая с кровати и с пола оставшиеся неупакованными вещи и запихивая их как попало в чемодан и большой портфель. Поскольку завсектором возвращался к действительности медленно, то Корионов стал собирать и вещи своего друга. Создалось впечатление, что вещи у них были общие, потому что журналист засунул в портфель две электрические бритвы, две мыльницы и две зубные щётки. Шапошников проснулся уже настолько, что мог тупо и надменно наблюдать за происходящим, не поднимаясь всё ещё с кресла.

— Ну что ж, Коля, давай выпьем на дорожку.

Эти слова заставили-таки Шапошникова встать. Он чётким шагом, как-то по-солдатски, подошёл к столу, налил себе полстакана жидкости и с отвращением высосал его содержимое.

— Фу... какая гадость...

— Время поджимает, — попытался я напомнить и тут же пожалел об этом.

— Ты кто такой, чтобы мне... Я тебя в бараний рог... — заплетающимся языком пригрозил завсектором, надевая пиджак задом наперёд.

Наконец компания, пошатываясь, выползла наружу и втиснулась на заднее сиденье «форда», который я предусмотрительно загнал во двор, чтобы избавить прохожих от позорного зрелища.

— Ямщи-и-к, не гони лошаде-е-е-й... — совсем по-купечески затянул Шапошников.

— Коля, держись, — посоветовал ему верный друг Виталий, усвоивший рядом с завсектором роль то ли дядьки, то ли слуги и наставника в одном лице.

Доехали без приключений, если не считать того, что при виде привлекательной датчанки за окном машины у Шапошникова вдруг взыграли сильные мужские чувства и он стал настаивать на том, чтобы остановиться и познакомиться с ней лично.

Оставив машину на стоянке для дипломатических машин и сунув отъезжающим вещи в руки, я повёл их в здание аэропорта. Коля тут же выронил свой чемодан, и Виталику пришлось взять его на себя.

— Сейчас пройдём к стойке, где оформляются дипломаты, — предупредил я их. (Делегаты путешествовали всегда с диппаспортами под защитой Венской конвенции.) Неуверенной походкой горе-дипломаты добрели до стойки и с грохотом бросили вещи на пол.

— Обслужить! — властно приказал аппаратчик, уставившись, как бык на новые ворота, на сотрудника авиакомпании САС.

Тот вежливо через силу улыбнулся и по-английски попросил паспорта и билеты пассажиров. Из ниоткуда материализовался представитель «Аэрофлота» и стал услужливо привязывать бирки к чемодану. Клерк закончил регистрацию и протянул мне билеты и паспорта. Я поблагодарил датчанина и повернулся, чтобы отдать документы их владельцам, но они куда-то исчезли. Я посмотрел по сторонам и увидел обоих дядек — о ужас! — в противоположном конце зала. Они, словно играя в салки, убегали от преследовавшего их представителя «Аэрофлота» и от души дурачились над ним. Представитель, покраснев от напряжения, растаращил в стороны руки, словно загонял на насест кур. Коля с Виталиком с гиком и криком, с лёгкостью расшалившихся слонов, ускорили бег и стали отрываться от аэрофлотовца. Стоявшие вокруг пассажиры и служащие аэропорта недоумённо наблюдали за этим необычным хеппенингом.

Наконец аэрофлотовцу удалось загнать весёлую компанию в угол. Тут подоспел и я, и вдвоём нам удалось повернуть их энергию в нужном направлении. Когда мы проходили вдоль натянутого каната с табличкой «Посторонним вход запрещён», Шапошников не выдержал, задрал ноги и на глазах у дежурного полицейского перелез через барьер. Дело начинало принимать дурной оборот, потому что полицейский пошёл прямо на нас.

— В чём дело? Почему господа нарушают порядок?

К этому времени нам удалось вернуть завсектора на место, и в него обеими руками вцепился теперь верный оруженосец-журналист, готовый перегрызть за друга глотку любому полицейскому. Пришлось извиниться перед представителем власти и объяснить (в приукрашенном виде, естественно) ему суть ситуации.

Полицейский недоверчиво посмотрел на меня, перевёл взгляд на парочку, которая в этот момент, вероятно, позировала невидимому художнику, собравшемуся писать с них картину «Расстрел коммунистов», и соблаговолил удалиться. В общем, конфликт был улажен, и храбрые интернационалисты, сопровождаемые под локоток представителем «Аэрофлота», исчезли наконец в транзитном зале.

К сожалению, это был не единственный пример хамского, барско-высокомерного поведения и пренебрежительного по отношению к достоинству страны поведения со стороны сильных мира того.

Вера в партию у меня окончательно была поколеблена.

...Неизгладимое впечатление оставил у меня официальный летний визит в Копенгаген двух кораблей Балтийского ВМФ. Не знаю, какой пропагандистский и другой эффект он произвёл на местное население, но на членов советской колонии — самое глубокое. Двое суток стояли они пришвартованные на причале Лангелиние, в самом центре города, и двое суток копенгагенцы толпились на причале, стояли в очереди, чтобы подняться по крутому трапу на палубу крейсера и вспомогательного корабля, заглянуть в кубрики к матросам, машинное отделение, залезть верхом на ствол зачехленной пушки, а в конце посещения попробовать флотского борща и компота.

А вечером на палубе крейсера выстраивался духовой оркестр, и над широким заливом неслись волнующие звуки «Сопок Маньчжурии», «Дунайских волн» или «Марша Преображенского полка». К оркестру присоединялся хор, и толпящиеся внизу датчане танцевали под «Катюшу». Вечер на Лангелиние превращался в настоящее народное гулянье. Наших детей и жён, которым моряки оказывали особое внимание, с трудом можно было увести домой.

Посольство вместе с командованием Балтфлота устроило грандиозный приём, на котором я впервые увидел столько военных из стран НАТО. Настроение у всех было приподнятое, праздничное. Никто в посольстве эти два дня не работал, и все дипломаты выступали гидами для групп офицеров и матросов, рассыпавшихся сине-белыми пятнами по улицам Копенгагена.

На приёме я стоял с нашим капитаном 2-го ранга и ещё одним коллегой из посольства, когда к нам подошёл верзила в форме подполковника ВВС США. Он молча стал рядом и, не представившись, слушал, о чём мы разговариваем. Капитан 2-го ранга рассказывал что-то о службе, о дальних походах, а я завидовал ему и впервые пожалел, что не пошёл служить моряком. В это время американец наклонился ко мне и громким голосом, перекрывая многоголосый фон, сообщил мне прямо в ухо:

— Все равно мы вас разбомбим!

Я недоумённо посмотрел на него, но того и след простыл. Храбрый подполковник исчез в толпе гостей.

— Что случилось? — подошёл ко мне Николай Коротких, второй секретарь посольства.

— А что за американец только что был рядом с нами?

— Помощник атташе по военно-воздушной части американского посольства.

Я рассказал о наглой выходке помощника.

— Пойдём найдём и набьём ему морду, — предложил Коротких.

Мы долго искали американца, но не нашли. Вероятно, он не стал рисковать и покинул приём. А жаль: настроение у нас с коллегой было боевитое. Зато я получил наглядный урок относительно того, что американцы — серьёзный противник и нам никак не следует расслабляться. Международная разрядка не про нас, разведчиков.

Провожали отряд кораблей всем посольством. Корабли были расцвечены яркими флажками. Команда выстроилась на верхней палубе и замерла в ожидании. Раздались слова команды «отдать швартовы». Оркестр на палубе грянул «Прощание славянки», и корабли стали медленно отходить от причала. У всех нас на глазах выступили слёзы. Мы стояли на Лангелиние и ещё долго махали руками вслед символу нашей славы, дисциплины, безупречного порядка и русской лихости, пока силуэты крейсера и вспомогательного судна не слились с белыми барашками на горизонте.

Вот это был визит!

А вообще-то командированные граждане жили в Копенгагене скучно и однообразно. Большинство из нас считало, что загранкомандировка — это подготовительный период к настоящей жизни, которая начнётся лишь по возвращении на родину. А здесь жизнь не всамделишная. Одним словом, ДЗК.

Такая философская установка, конечно, не способствовала полнокровному и свободному проявлению личности. Неизбежные объективные ограничения внешнего плана накладывались на добровольные самоограничения, и, как результат, мы выглядели на фоне жизнерадостных датчан и прочих иностранцев довольно скукоженно.

Все мы копили и откладывали часть мизерных зарплат на покупку автомашин, квартир, одежды, техники; бегали по магазинам и выписывали товары по дипломатической скидке; складывали все приобретения в коробки, упаковывали их накануне отпуска и везли домой, где ничего подобного не было и любая безделица воспринималась на ура. Я с грустью вспоминаю все эти сборы-проводы, погрузку в поезд, толпы провожающих, норовящих вручить отъезжающему свою посылку-передачку, презрительные взгляды датчан, наблюдающих сцену «переселения народов» эпохи гражданской войны, встречи на Белорусском вокзале с адресной раздачей вещей... Какое убожество!

Вся советская колония была разбита на группы общения, формируемые в основном по ведомственному признаку и редко — по интересам. Мы часто ходили друг к другу в гости, слушали пластинки и аудиоплёнки, выпивали и поедали массу блюд с национальным русским уклоном, сплетничали и тосковали по дому.

Но мы были молоды, жизнь нам ещё улыбалась, и мы были полны надежд и оптимизма.

В 1972 году в копенгагенскую резидентуру приехал работать Олег Гордиевский. Он поменял подразделение — из нелегальной службы перешёл в политическую разведку и теперь в новом качестве прибыл к нам в точку.

Его приезд я воспринял с большим энтузиазмом. Все эти два года мы поддерживали между собой регулярную связь, активно переписывались, обменивались мнениями. Мне казалось, что, находясь на расстоянии, мы ещё больше сблизились и теперь будем работать рядом, общаться каждый день, дружить семьями. Я надеялся также найти в нём опытного товарища и советчика, хорошо знавшего страну и владеющего местной обстановкой.

Первое свидание не предвещало ничего тревожного. Гордиевский был сдержан, но приветлив и внимателен. Я сразу пред-

дожил пообедать у меня, потому что быт его был пока не устроен, но он вежливо отклонил приглашение, добавив, что у нас будет ещё время пообщаться. Я не стал настаивать, но первый осадок в душе незаметно отложился.

Шло время, мы каждый день встречались на работе, но Гордиевский по-прежнему соблюдал по отношению ко мне дистанцию «вежливого нейтралитета» и за рамки чисто служебных встреч и контактов не выходил. Между тем мне стало известно, что он часто ходит в гости к другим дипломатам и разведчикам, правда, более старшего ранга и звания. Это обстоятельство, признаться, неприятно поразило нас с женой, но некоторое время я всё ещё делал вид, что ничего плохого между нами не происходит.

Но Гордиевский так и не принял ни одного моего приглашения и ни разу не пригласил нас с женой к себе в дом. Это уже был симптом. Только симптом чего? Поразмышляв, мы пришли к выводу, что он предпочитает для себя более представительное и солидное общество, подобающее его возрасту, рангу второго секретаря и честолюбивым планам на будущее, и что навязывать ему свою дружбу нет смысла.

На том и порешили. Внешне наши отношения оставались ровными, дружелюбными, но искренность, открытость исчезла. Мы просто стали коллегами и хорошими знакомыми.

Гордиевский, по сравнению с тем, что я о нём слышал в первую командировку в Дании и видел сам несколько лет назад, здорово изменился — как мы тогда в шутку говорили, «возмудел и похужал». Он уже не лез на рожон, чтобы до хрипоты отстаивать свои либерально-демократические взгляды, как он это делал раньше со сталинистом Серёгиным; не высказывал открыто своих оценок о людях и не превозносил до небес датскую действительность. Я отнёс это на счёт его возраста и опыта. И ошибся.

Так мы проработали в одной резидентуре ещё два года, и ничего существенного между нами до моего отъезда из страны в сентябре 1974 года так и не произошло. Но тишь и благодать существовала всего лишь на поверхности. Под маской лицемерия и лояльности, как выяснилось впоследствии, бушевали шекспировские страсти.