МИР, ДОВЕРИЕ И БРАТСТВО

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

МИР, ДОВЕРИЕ И БРАТСТВО

Бой умер в начале декабря. Миклуха-Маклай сказал Ульсону, что хоронить его необходимо этой же ночью, так как в тропическом климате Новой Гвинеи разложение трупа начинается сейчас же после смерти. Кроме того, похоронить Боя надо незаметно, чтобы туземцы этого не видели. Поэтому могилу рыть днем нельзя, ночью же вырыть глубокую могилу трудно, а похоронить тело необходимо как можно глубже: собаки могут отрыть труп, и тогда смерть Боя станет сразу известной туземцам. Исходя из этих соображений, Миклуха-Маклай решил воспользоваться ночной темнотой и бросить тело в море, предварительно зашив его в мешок и положив туда побольше камней. Так как Ульсон боялся прикасаться к мертвецу, молодому ученому пришлось зашивать труп самому. Затем они осмотрели небольшую шлюпку, оставленную им командиром «Витязя», и, приведя ее в полную готовность стали ждать вечера.

Прежде чем похоронить Боя, Миклуха-Маклай хотел взять его мозг для научного исследования. Бой был полинезиец и с антропологической точки зрения не мог не интересовать молодого ученого. Услыхав о намерении хозяина, суеверный Ульсон стал отчаянно умолять его не принимать на свою душу столь страшного греха. Конечно, не мольбы Ульсона помешали ученому осуществить свое намерение. Просто в доме не оказалось достаточно большой склянки для хранения мозга. Пришлось ограничиться кусками кожи со лба и головы.

Ночью Миклуха-Маклай и Ульсон понесли труп в шлюпку, при этом в темноте Ульсон оступился и упал, а покойник повалился на него. Перепуганный швед не смел кричать, опасаясь привлечь внимание папуасов, и с отчаянием в душе продолжал тащить мертвое тело. Наконец, все было готово, и шлюпка вышла в море. Но в этот момент из-за ближайшего мыса показались пироги папуасов, ехавших на ночную рыбную ловлю. На носу каждой пироги горело полено, и свет этих своеобразных фонарей ярко отражался в воде. Миклуха-Маклай и Ульсон понимали, что, заметив шлюпку, папуасы обязательно подъедут к ним, и длинный мешок с телом Боя привлечет их внимание. Что подумают, когда догадаются о содержании подозрительного мешка?

— Будем грести сильнее, — сказал Миклуха-Маклай Ульсону, — может быть, ускользнем.

Но шлюпка застряла на мели или на рифе и не подвигалась. Изо всех сил они стали отталкиваться веслами — безуспешно. Миклуха-Маклай готов был спрыгнуть в воду, несмотря на присутствие многочисленных акул, и попытаться столкнуть шлюпку. К счастью, он заметил, что задерживал их невобранный второпях и зацепившийся за камни на дне канат, которым она обычно привязывалась к причалу. В одну минуту канат был перерезан, и шлюпка двинулась вперед.

«Мы гребли молча, — записывал потом в дневнике Миклуха-Маклай, — и отсутствие огня на шлюпке было, вероятно, причиной, что нас не заметили, так как факелы пирогах освещали ярко только ближайшие предметы вокруг них. Туземцы были усердно заняты рыбной ловлей. Ночь была тихая и очень теплая; от огней на пирогах шли длинные столбы отблеска на спокойной поверхности моря. Каждый взмах весел светился тысячами искр. При таком спокойном море поверхностные слои его полны богатой и разнообразной жизни. Я пожалел, что нечем было зачерпнуть воды, чтобы посмотреть завтра, нет ли чего нового между этими животными, и совсем забыл о присутствии покойника в шлюпке и о необходимости схоронить его. Любуясь картиной, я думал, как скоро в человеке одно чувство сменяется совершенно другим. Ульсон прервал мои думы, радостно заметив, что пироги удаляются от нас и что никто нас не видел. Мы спокойно продолжали путь и, отойдя, наконец, на милю приблизительно от мыса Габима, опустили мешок с трупом за борт. Он быстро пошел ко дну; я убежден, что десятки акул уничтожат его, вероятно, в эту же ночь».

Наутро в Гарагасси явился Туй в сопровождении еще одного папуаса, и они с жаром стали убеждать Миклуху-Маклая отпустить к ним Боя, уверяя, что они его сумеют вылечить. Молодой ученый отклонил их предложение и, чтобы отвлечь мысли папуасов от болезни Боя, решил проделать опыт над их впечатлительностью. Он взял блюдечко, вытер его на глазах папуасов досуха и налил туда немного спирта. Потом взял стакан воды, отпил из него глоток и предложил папуасам сделать то же. Затем он подлил несколько капель воды из стакана в спирт на блюдечке и зажег смесь. Спирт загорелся. Туземцы, раскрыв рот, с изумлением отступили назад. Тогда путешественник стал брызгать горящим спиртом на землю. Папуасы не выдержали и бросились бежать, не в силах даже крикнуть, — до такой степени страх сжал им горло.

По прошествии некоторого времени они вернулись, ведя за собой толпу туземцев. Все хором стали умолять Миклуху-Маклая показать, «как вода горит». Ученый охотно исполнил их просьбу. Эффект и на этот раз был непередаваемый. Одни бросились бежать, прося путешественника «не зажигать моря», другие продолжали стоять молча, словно окаменев и потеряв способность двигаться.

Миклуха-Маклай мог быть вполне доволен. Опыт над впечатлительностью папуасов удался как нельзя лучше.

Никто из них больше не вспоминал о болезни Боя, и по всем окрестным деревням только и было разговора, что о горящей воде».

С каждым днем рос не только авторитет молодого ученого среди туземцев, но и доверие к нему, переходившее понемногу в прочную привязанность. Папуасы все более убеждались, что Маклай — их друг. Каждый день в Гарагасси приходили теперь больные, уверенные, что они получат облегчение. Правда, из-за недостатка лекарств Миклуха-Маклай часто не мог оказать им надлежащей помощи, но то, что было в его средствах, он делал всегда без отказа.

Так прошло четыре месяца жизни русского ученого в Новой Гвинее. За это время он еще больше полюбил чудесный мир тропического острова. В дневнике он писал 10 февраля: «Сегодня погода была особенно приятная: слегка пасмурно, тепло (29° Ц.) — совершеннейший штиль. Полная тишина прерывалась только криком птиц и почти постоянной песнью цикад. Монотонность освещения сменялась проглядывающим по временам лучом солнца. Освеженная ночным дождем зелень в такие минуты блестела и оживляла стены моего палаццо; далекие горы казались более голубыми, и серебристое море блестело заманчиво между зелеными рамами; потом опять мало-помалу все тускнело и успокаивалось. Глаз тоже отдыхал. Одним словом, было спокойно, хорошо... Мне кажется, что если бы не болезнь, я здесь непрочь был бы остаться навсегда, то есть не возвращаться никогда в Европу... Жалеешь, что нехватает глаз, чтобы все замечать и видеть кругом, и что мозг недостаточно силен, чтобы все понимать...»

Долгое время не хотел Миклуха-Маклай показывать папуасам действия огнестрельного оружия. Однако необходимость заставила его это сделать. Деревни, расположенные близ Гарагасси, были встревожены известием о готовившемся нападении на них людей Марагум-Ману, с которыми они давно уже находились во враждебных отношениях. Нападение могло угрожать и дому Миклухи-Маклая. Он решил принять некоторые меры самообороны и сообщил об этом своим друзьям-папуасам. Когда они узнали, что Маклай поможет им обороняться от нападения людей Марагум-Ману, восторгу их не было границ.

Было решено, что в случае нападения женщины, дети отправятся в «таль» (дом) Маклая, под его защиту. Чтобы успокоить папуасов за участь их семейств, Миклуха-Маклай счел нужным показать им, какими средствами защиты он располагает. Он взял ружье и выстрелил. Громкий выстрел так испугал туземцев, что они в панике бросились бежать и потом не хотели возвращаться до тех пор, пока путешественник не отнес ружье обратно в дом.

Теперь папуасы не только не боялись нападения людей Марагум-Ману, но сами предлагали Миклухе-Маклаю напасть на них. Разумеется, русский ученый отклонил это предложение. Распространяющаяся среди папуасов молва о его могуществе отнюдь не льстила путешественнику. Он приехал сюда не господствовать над слабыми туземцами, подавляя их страхом, а изучать их и помогать им. Он знал, что хищные европейцы скоро появятся на берегу Маклая и будут истреблять папуасов оружием и спиртными напитками. Ему хотелось предохранить своих друзей от этой участи, а для этого прежде всего нужно было сплотить их в мире и дружбе, предотвратить кровавые стычки туземцев между собой. Он стремился сделать их жизнь более культурной и обеспеченной. Из России он вывез семена множества полезных растений, которые были здесь им высеяны и в ближайшее время, дав плоды, должны были увеличить пищевые ресурсы папуасов. Он добивался полного доверия к себе туземцев, хотел доказать на примере собственной своей деятельности здесь, что вполне возможно мирное превращение так называемых «дикарей» в равноправных сотрудников цивилизованных наций.

С величайшим вниманием и интересом наблюдал и изучал он все особенности быта папуасов, находя в нем много хорошего и достойного сохранения. Особенно нравились ему те дружные пиршества, которые устраивала одна какая-нибудь деревья для других, демонстрируя этим чувство солидарности и дружелюбие к соседям.

Марамай, туземец о-ва Били-Били (рис. М.-Маклая).

Однажды Миклуха-Маклай сам принял участие в таком пиршестве, устроенном в Горенду. Когда он пришел, на широкой площадке посредине деревни уже собрались все пирующие и шел дележ мяса. Соблюдалась самая строгая справедливость. Мясо было нарезано на равные порции, и Туй громко вызывал каждого гостя, называя его по имени и прибавляя слово «тамо» —человек. Едва успел молодой ученый приблизиться, как Туй уже выкрикнул: «Маклай, тамо русс!»—и протянул ему порцию из нескольких кусков мяса, положенных на свежий зеленый лист. Гостю указали и глиняный горшок, в котором он мог сварить свою порцию сам.

Миклуха-Маклай с большим любопытством следил не только за самим пиршеством, но и за сопровождавшим его концертом. Около каждого папуаса лежали музыкальные инструменты. Участники пиршества по временам отрывались от еды и хватали какой-либо инструмент стараясь извлечь из него наиболее оглушительные звуки, чтобы превзойти, если можно, своего предшественника. От такой своеобразной музыки у Миклухи-Маклая скоро разболелась голова, и, как ни хотелось ему остаться до конца пиршества, он вынужден был сказать Тую, что уходит домой. Однако туземцы не хотели отпустить его, не дав ему всей его порции кушанья; они положили ее в корзину, выложенную внутри свежими листьями хлебного дерева. Эта порция была так велика, что Миклуха-Маклай едва поднял корзину. При этом он не мог не пожалеть папуасов, которые, по обычаю, должны были съесть такие же порции в один прием.

Достаточно изучив деревни, расположенные на берегу Маклая, русский путешественник решил предпринять небольшую экскурсию на близлежащий островок Били-Били, который русские моряки назвали «Витязем» в честь своего корвета.

Миклуха-Маклай отправился с Ульсоном в путешествие на своей шлюпке и вскоре достиг островка. Там он встретил много знакомых папуасов, которые по нескольку раз бывали у него в гостях в Гарагасси. Один из них, по имени Каин, пользовался здесь большим влиянием. Миклуха-Маклай заметил, что среди туземцев часто встречались люди, носившие древние библейские имена, но он не хотел строить гипотез, объясняющих это странное явление, так как всегда был осторожен и добросовестен в своих заключениях. По данному вопросу он, повидимому, не располагал никакими достоверными сведениями и только отметил это интересное обстоятельство в своей записной книжке.

Островок Били-Били так понравился молодому ученому, что он даже подумал, не переселиться ли ему сюда на жительство. Но островок был мал и так густо заселен, что пришлось бы стеснить туземцев. Этого Миклуха-Маклай не хотел делать, и мысль о жизни на уютном островке была отброшена.

Каин, влиятельный туземец о-ва Били-Били (рис. М.-Маклая).

Миклуха-Маклай узнал, что большинство жителей островка занимаются сельским хозяйством на материке, а у себя дома они выделывают прекрасные горшки из глины, которые славятся по всему берегу Маклая.

Горшки из Били-Били путешественник видал потом в самых отдаленных деревнях берега.

Он прожил в Били-Били два дня, сделав очень много интересных наблюдений, после чего вернулся к себе в Гарагасси. Во время его отсутствия папуасы не раз приходили туда, но никто не осмеливался войти в дом, хотя дверь не была заперта. Они были очень удивлены внезапным исчезновением путешественника, и некоторые даже думали, что он таинственным способом отправился в Россию. Зато все были чрезвычайно обрадованы, когда путешественник благополучно вернулся.

После первой экскурсии Миклуха-Маклай задумал вторую. Теперь он решил отправиться в глубь Новой Гвинеи в горную деревню Теньгум-Мана. Эта деревня интересовала его, как одна из наиболее высоко расположенных по горному хребту, носящему у туземцев общее названий Мана-Боро-Боро (европейское название «Гора Финистер»). Жители этой деревни уже бывали в Гарагасси и Миклуха-Маклай даже подвергал их антропологическим измерениям, но он хотел посмотреть их в домашней обстановке.

Встав, по обыкновению, рано утром, он взвалил себе на плечи небольшой ранец, с которым исколесил в студенческие годы всю южную Германию и Швейцарию, и отправился в дорогу. Ульсона он оставил в Гарагасси, а из деревни Бонгу взял нескольких папуасов в качестве проводников до Теньгум-Мана.

Путь до горной деревни был долгий и трудный. Пришлось переходить вброд несколько ручьев и взбираться на крутые горные склоны. Появление белого человека в Теньгум-Мана произвело, говорит Миклуха-Маклай, «действие панического страха: мужчины убегали, женщины прятались в хижины, закрывая за собой двери, дети кричали, а собаки, поджав хвосты и отбежав в сторону, начинали выть».

Обычная манера путешественника, полная достоинства и спокойствия, подействовала умиротворяюще.

Лодка с балансиром и хижиной жителей о-ва Били-Били (рис. М.-Маклая).

Миклуха-Маклай быстро освоился со своими новыми знакомыми. В этой деревне он впервые увидал среди папуасов человека, казавшегося начальником.

Это был туземец по имени Минам, распоряжавшийся и кричавший больше всех. Остальные туземцы его слушались. Никакими внешними украшениями Минам не отличался от прочих, но Миклуха-Маклай не ошибся, приняв его за главное лицо в Теньгум-Мана. «Такие субъекты, род начальников, — отметил в своей записной книжке ученый, — встречаются во всех деревнях. Они не имеют особенного названия... Около них обыкновенно группируется известное число туземцев, исполняющих их приказания».

В этой же деревне путешественник наблюдал еще такую сценку. Маленькая девочка вертела в руках связанный концами шнурок. Приблизившись к ней, Миклуха-Маклай увидел, что она проделывает со шнурком те же самые фокусы, какие любят делать ее ровесники в Европе. У маленькой папуаски и маленьких европейцев оказались одинаковые вкусы и одинаковые понятия.

На обратном пути Миклуха-Маклай заметил толстый ствол упавшего дерева, на котором были вырублены какие-то фигурки. Они представляли собой, как убедился ученый, первые проявления письменности, первые шаги в изобретении так называемого идеографического письма. Человек, рисовавший углем, краской или вырубавший топором такие фигурки, хотел выразить известную мысль, изобразить какое-нибудь событие. Эти фигурки не служат уже простым орнаментом, а имеют абстрактное значение. Знаки, которые увидел Миклуха-Маклай, имели очень грубые формы и состояли всего из нескольких линий. Значение их, вероятно, понимал только вырубивший их, да те. кому он объяснил смысл своих иероглифов. Из своей экскурсии в Теньгум-Мана Миклуха-Маклай вынес очень важное убеждение, что папуасы находятся уже на той ступени развития, когда начинают появляться первые начатки письменности.

В непрерывных трудах и наблюдениях незаметно прошел год пребывания Миклухи-Маклая на Новой Гвинее. За этот год авторитет его среди папуасов возрос настолько и обаяние его личности оказалось таким сильным, что папуасы уже не могли представить себе, как они останутся жить без Маклая.

В памятную годовщину его приезда они явились в Гарагасси и стали серьезно убеждать его поселиться среди них навсегда и не возвращаться в Россию. Чтобы связь с берегом Маклая стала еще теснее, они предлагали ему жениться, взять одну, двух, трех или сколько он пожелает жен. По всему было видно, что папуасы долго думали над своей просьбой и пришли к единодушному решению.

Тронутый их искренними просьбами, Миклуха-Маклай ответил, что покидать совсем берег Маклая он не намерен, что если он и уедет отсюда, то временно и скоро вернется опять. А жен ему не нужно, так как они слишком разговорчивы и шумливы, чего он не любит.

Миклуха-Маклай был очень доволен результатами своего годичного пребывания среди папуасов. В дневнике он писал об этом так: «В этот год я подготовил себе почву для многих лет исследования этого интересного острова, достигнув полного доверия туземцев, и, в случае нужды, могу быть уверенным в их помощи. Я готов и рад буду остаться несколько лет на этом берегу. Но три пункта заставляют меня призадуматься, будет ли это возможно: во-первых, у меня истощается запас хины, во-вторых, я ношу последнюю пару башмаков и, в третьих, у меня осталось не более как сотни две пистонов».

Последнее обстоятельство было особенно существенно, так как продовольственные запасы Миклухи-Маклая давно уже иссякли, и он поддерживал свое и Ульсона существование охотой. Конечно, папуасы не отказали бы ему в братской помощи, но он не хотел чем-либо затруднять их, тем более, что в это время года они сами испытывали недостаток в продуктах питания.