На фронт!

На фронт!

Весь следующий день мы грузили гаубицы, трактора, автомашины и ящики со снарядами на железнодорожные платформы. Меня назначили командиром отделения разведки взвода управления дивизиона вместо сержанта, переведенного во вновь формируемую часть. Всем уезжающим выдали "медальоны" – жестяные плоские коробочки со вложенным в них листочком пергаментной бумаги. На моем было написано: "Малиновский Борис Николаевич, 1921 года рождения. Иваново, 1 Приречная, 19. Отец – Малиновский Николай Васильевич. Мать – Малиновская Любовь Николаевна". Уже значительно позднее, на втором году войны, вместо жестяных "медальонов" появились пластмассовые в виде трубочки – они лучше защищали бумагу от влаги. А я всю войну проносил свой жестяный. Перед концом войны как-то раз даже подумалось (скрывать не хочу): "Медальон-то счастливый – не скосила та, что на войне всегда рядом с солдатом ходит, а сколько раз пыталась…"

Когда эшелон был готов к отправке, проводить нас пришел начальник гарнизона, пожилой полковник, участник гражданской войны со многими орденами на груди. Он обнял командира нашего полка, крепко поцеловал его. Они стояли рядом с нашей теплушкой, и мне было видно, как по лицу полковника текли слезы. Тогда я не понял и не очень пытался себе объяснить, чем они вызваны.

Настроение у всех нас и у меня было приподнятое. За моей спиной, в теплушке, гремела песня. Ее завел замполит Степаненко, бессменный запевала нашей батареи:

…Если завтра война, всколыхнется страна

От Кронштадта до Владивостока.

Всколыхнется страна, велика и сильна,

И врага разобьем мы жестоко!

Бойцы дружно подхватили припев. Эшелон тронулся.

Новое назначение, напряженная, без минуты отдыха, тяжелая работа днем, прощания на вокзале, разговоры о первом дне боев на западной границе – все это взволновало меня, невольно думалось: "Какие же дороги и фронты нас ожидают?"

Через сутки полк выгрузился севернее Выборга и после ночного марша занял боевой порядок на границе с Финляндией, объявившей нам воину вместе с гитлеровской Германией. Был получен приказ поддерживать пограничников, пресечь любую попытку нарушения границы, ставшей линией фронта.

Командир нашего дивизиона, капитан Евгений Леонтьевич Кудряшов, выбрал наблюдательный пункт на скалистой высотке, заросшей редким, невысоким сосновым лесом. Наблюдательные пункты батарей выдвинулись вперед – к самой границе. На склоне нашей высотки, обращенной к поляне, находился недостроенный дот. Он был пуст, вход в него был закрыт. Мы выкопали маленькие окопчики в каменистом грунте на самом верху нашей сопки, под деревом, ставшим нашим наблюдательным пунктом. На склоне, обращенном к границе, вырыли окоп для разведчика с ручным пулеметом.

Я залез на дерево, поудобнее устроился на раскидистых ветвях и стал в бинокль рассматривать впереди лежащую местность, сличая ее с картой. Сначала все сливалось в бесформенную зеленую массу, покрытую легким дрожащим летним маревом. Постепенно линия границы начала проясняться. Две или три сопки, отмеченные на карте и расположенные вблизи границы, хорошо просматривались на местности. Мне даже показалось, что на одной из них я вижу пограничную просеку. До боли в глазах, весь наполненный ожиданием чего-то необычного, всматривался я в то место, стремясь заметить какое-либо движение. Но ничто не нарушало лесного покоя. Ни я, ни разведчики, сменившие меня, не обнаружили никаких целей. Тишина стояла и ночью. Какой же это фронт?!

Наше отделение так и оставалось на наблюдательном пункте. Остальная часть взвода располагалась в районе огневых позиций, километрах в пятнадцати. Дни стояли жаркие, солнечные.

На четвертый день, успокоенные тишиной и разморенные жарой, мы собрались у наших окопчиков и слушали рассказы помкомвзвода, участника боев с белофиннами, награжденного медалью "За отвагу". Командира дивизиона не было, он ушел на наблюдательный пункт одной из батарей. Стояли группой, человек пять, изредка окидывая взглядом белевший за стволами деревьев двухэтажным дом пограничной заставы. Вдруг помкомзвода упад ничком, хотя, как нам казалось, страшного ничего не произошло: негромкие разрывы в районе заставы и долетевшие со стороны границы звуки далеких минометных выстрелов не произвели на нас впечатления. Увидев распростертого у наших ног помкомвзвода, только что рассказывавшего о своем боевом прошлом, мы, как по команде, громко расхохотались. А он, стыдливо улыбаясь, поднимался с земли. Вдруг страшный свист и грохот взорвавшейся рядом мины инстинктивно уложил нас на землю. Но лишь кончили шипеть осколки, как все вскочили на ноги; вспоминая судорожные броски, мы показывали друг на друга пальцами, захлебываясь от смеха: оказывается, и сами не такие уж храбрецы! Война с ее кровью и смертями еще не воспринималась нашим сознанием: отсутствие опыта мешало понять всю опасность происходящего. Но долго ждать не пришлось. Кругом стали рваться мины. Мы снова распростерлись на земле, неистово вжимаясь в нее. Кое-кто сумел упасть в окопчики, но они оказались так малы… Жуткий вой летящих мин, совсем близкие оглушительные разрывы, ливень свистящих и шипящих осколков и выброшенных взрывами камней, молотивших по деревьям и земле, сжали тело и душу напряженным ожиданием: пронесет ли?… Казалось, обстрел никогда не кончится… Наконец на смену взрывам и вою пришел острый запах горевшего тола и земляной пыли. Теперь уж всем нам стало не до смеха. Потрясенный и полуоглохший, я кое-как втиснулся в один из свободных окопчиков. Мелькнула мысль: "У подножья высотки, где было особенно много разрывов, дежурил с ручным пулеметом разведчик Кольцов. Что с ним?" Не раздумывая, вскочил и побежал вниз. Оглушительный разрыв взметнул землю совсем рядом, когда я свалился на голову разведчика. Хорошо, что окоп оказался поглубже и места хватило обоим! Сильная боль в локте и бедре, которыми я, прыгая, задел каменистую стенку окопа, были расплатой за мой необдуманный шаг. А могло быть и хуже!

Обстрел временно прекратился. Финны перенесли огонь на пограничников, сильная автоматная и минометная стрельба, разрывы мин раздавались впереди нас, там, где проходила граница. По нашей высотке стелился едкий дым, покрытая воронками взрывов земля издавала резкий противный запах.

Одна из наших батарей открыла огонь. Стокилограммовые снаряды 203-миллиметровых гаубиц с шипением пронеслись над нами и разорвались где-то в районе перестрелки. К ней присоединилась вторая, третья. Вражеские минометы замолчали.

Пользуясь перерывом в обстреле, перебежал обратно, забрался на НП. То, что увидел, было совсем не похоже на привычную для моих глаз картину: лес в районе границы затянуло сизовато-серым дымом. Бурые фонтаны из земли и камней, выбрасываемых при взрывах снарядов, то и дело поднимались над приграничной сопкой, откуда финны вели огонь. Дом заставы горел. Выросшее над ним большое облако желтого цвета быстро двигалось в нашу сторону. "Может, финны применили отравляющие вещества?" – подумал я и, спустившись вниз, приказал проверить и приготовить противогазы. Все напряженно ждали, что будет дальше. Бойцы зарядили винтовки, сам вытащил наган и держал его в руке…

Постепенно стрельба стихла. Облако над заставой превратилось в едкий, стелющийся по земле дым. Но мы еще ждали, что вот-вот обстрел начнется снова. Мозг и тело не успокаивались, возникшее возбуждение не проходило. Пороховые запахи будоражили воображение. Не выпуская нагана из руки, настороженно обошел высотку и вернулся на НП. Пока меня не было, бойцы одной из батарей принесли убитого связиста-красноармейца Сузи, финна по национальности, лучшего лыжника дивизиона. Множество осколков пробило ему голову.

Вот она – смерть… Выходит, нас спас случай, ни у кого даже царапины. Мои – не в счет.