ГЛАВА 10. НА СЦЕНУ ВЫХОДИТ ГЕНЕРАЛ

ГЛАВА 10.

НА СЦЕНУ ВЫХОДИТ ГЕНЕРАЛ

«Я был уверен, что мы с де Голлем наладить хорошее и доверительное сотрудничество»[40]

Канденаббия ныне представляет собой обычное курортное местечко на западном берегу сильно загрязненного озера (собственно говоря, там два озера — Комо и Тримеццо, граница между которыми чисто условна). В административном отношении это все еще деревня, входящая в приход Грианте, но фактически она давно превратилась в небольшой городок: дорогие отели, паромы для любознательных туристов, желающих исследовать побережье, пляжи, где в летнее время буквально яблоку негде упасть между телами жарящихся на солнце отдыхающих. На окружающих озеро холмах — виллы с заросшими деревьями обширными участками для более состоятельных и жаждущих уединения, главным образом это бизнесмены из Милана, снимающие там стресс в уик-энды или в период временного летнего спада деловой активности. Короче говоря, место, каких немало в современной, Италии с ее развитой индустрией туризма.

Однако и ныне Канденаббия сохраняет некое первобытное очарование. Чудесен вид на маленький городок Белладжио, расположенный на перешейке между двумя заливами на южном побережье, особенно утром, когда все вокруг залито солнечным светом. Во второй половине дня солнце рано уходит за гребень Сассо ди Сан Мартино, на озеро опускаются мягкие вечерние тени и жара спадает, сменяясь приятной прохладой.

Именно это мягкое очарование местного ландшафта привлекло внимание нашего героя, когда он впервые оказался здесь в самом конце февраля 1957 года. Вначале он снял на три недели виллу «Роза». Обстановка там была вполне уютная, и вдобавок он открыл для себя новое развлечение — игру, называемую «бочча», — итальянский вариант боулинга. Однако его не вполне устраивало местонахождение виллы: она была в самом центре деревушки. Покидая ее, он решил, что будет приезжать сюда и впоследствии, но, пожалуй, подберет себе что-нибудь менее шумное, более уединенное.

К тому времени весенний отдых стал непременным компонентом его образа жизни. Врачи вынесли строгий вердикт — брать отпуск не менее двух раз в год, причем отказаться от высокогорья: легким в разреженном воздухе уже не хватало кислорода. Аденауэр, как обычно, строго следовал всем советам, коль скоро дело касалось его здоровья. В остальном сохранялась обычная практика, выработавшаяся после смерти Гусей в 1948 году: одна из дочерей приглашалась побыть его спутницей и компаньонкой, дабы смягчить, несомненно, преследовавшее его чувство одиночества; время от времени «на ковер» вызывались отдельные министры или прочие должностные лица, и на отдыхе канцлер продолжал держать руку на пульсе политической жизни; ничто другое его, впрочем, и не интересовало.

Для подчиненных вне зависимости от их ранга аденауэровские отпуска оборачивались адскими муками. Помимо поездок в Канденаббию и обратно, им приходилось непрерывно оправдываться перед канцлером за то или иное свое высказывание, не получившее предварительной санкции свыше. На министров и высших чиновников сыпались письма, телефонные звонки, устные инструкции, передаваемые через особо доверенных и близких Аденауэру лиц — Глобке, Хальштейна, Кроне или Бланкенхорна. Кроме того, Аденауэр использовал отпуска для дачи разного рода интервью и неформальных брифингов для журналистов, разумеется, и не думая консультироваться об их содержании с членами своего кабинета, к вящему неудовольствию последних, ибо зачастую речь шла о проблемах, входивших в их непосредственную компетенцию. Рабочий календарь отпускника был, таким образом, весьма напряженным. За те же три недели на вилле «Роза» ранней весной 1957 года он успел провести ни много ни мало — восемнадцать продолжительных бесед с разными людьми, причем только в одном случае это был министр его кабинета.

Впрочем, главное направление политики определялось в Бонне, и именно там Аденауэр осенью 1957 года вплотную занялся формированием своего нового кабинета. Результаты выборов, казалось, предоставили победителю полную свободу, и тем более удивительно, что подбор министров дался ему труднее, чем это было в 1949 или 1953 годах. Блок ХДС/ХСС, как уже говорилось, получил абсолютное большинство мандатов, однако Аденауэр счел целесообразным привлечь к участию в правительстве еще. и небольшую Немецкую партию, поскольку она была в достаточной степени правой ориентации и к тому же имела сильные позиции в Нижней Саксонии, где ХДС был, напротив, слаб[41]. В результате новое правительство имело отчетливый крен вправо; старые политики, представлявшие профсоюзное крыло ХДС, были выброшены за борт.

Оставалась еще региональная проблема. Аденауэр хотел, чтобы в правительстве были более широко представлены рейнландцы, однако ввиду большого успеха на выборах баварского ХСС он вынужден был отдать два поста ее представителям — Штраусу, который остался министром обороны, и Шефферу, который вместо министерства финансов получил министерство юстиции, но вдобавок еще и должность вице-канцлера. Главными сюрпризами стало то, что в правительстве не нашлось места для Герстенмайера, оставшегося президентом бундестага, и что министром финансов стал Франц Этцель, ранее занимавший пост вице-президента ЕОУС. Последний, видный юрист и банкир, в веймарский период лидер молодежной организации Немецкой национальной партии, был новым фаворитом канцлера, который видел в нем своего преемника. Политический строй ФРГ все более стал напоминать режим личной власти, где состав руководящей элиты определяется личными и порой изменчивыми симпатиями и антипатиями лидера. В этом смысле весьма красноречива запись в дневнике Кроне, председателя парламентской фракции ХДС: «Канцлер становится жестче и резче, он предвзят и несправедлив». Эта запись сделана 8 октября 1960 года, однако то же самое можно было сказать и тремя годами раньше.

Вновь сформированное правительство ждали неприятные новости. 4 октября 1957 года Советы запустили первый искусственный спутник Земли, что вызвало настоящий шок на Западе: стало ясно, что СССР опережает Соединенные Штаты в области ракетной технологии. В отличие от прочих западных лидеров Аденауэр встретил это событие почти что с ликованием. «Я посчитал запуск спутника настоящим даром небес, — напишет он в своих мемуарах, — поскольку, не будь его, свободный мир так и продолжал бы свою спячку». Однако Аденауэр не был бы Аденауэром, если бы не увидел и другую, менее приятную для него сторону случившегося. На заседании кабинета 17 октября он изложил свою теорию: Советы будут использовать «эффект спутника» для того, чтобы принудить США — вторую «сверхдержаву» — заключить с ними двустороннюю сделку о совместном управлении миром без учета интересов других стран. Эту перспективу нужно любыми средствами заблокировать, заключил он.

Подозрения Аденауэра не были совсем уж безосновательными. Еще на Берлинской конференции 1954 года имели место конфиденциальные беседы Молотова с Даллесом но поводу «процедуры порядка атомного вопроса», как несколько коряво выразился советский министр иностранных дел, докладывая о своей деятельности в качестве главы советской делегации Пленуму Центрального Комитета КПСС. Как следовало из стенограммы молотовского доклада, «в соответствии с предложением правительства США условлено, что на некоторый период это обсуждение будет вестись в Вашингтоне между представителями двух государств — США и СССР, причем Даллес всячески подчеркивал, что этот период двусторонних переговоров должен, длиться как можно дольше». Проще говоря, это означало, что Даллес и Молотов — Соединенные Штаты и Советский Союз — желали достичь некоей договоренности о том, как они, две сверхдержавы, будут править миром.

Разумеется, все это было давно — четыре с лишним года тому назад. Но с тех пор оснований думать о «сговоре сверхдержав» стало ничуть не меньше, скорее наоборот. Впрочем, как именно «заблокировать» эту тенденцию, Аденауэр явно не знал. К тому же его внимание вскоре отвлек кризис в отношениях с Югославией. 15 октября 1957 года югославское правительство приняло решение установить дипломатические отношения с ГДР. Это был сильнейший удар по аденауэровской позиции, согласно которой Федеративная Республика представляет собой единственно законное германское государство, а ГДР — это всего лишь часть территории Германии, временно находящаяся под пятой советских оккупантов. Такой удар нельзя было игнорировать.

Вопрос о том, какова должна быть реакция на решение югославского правительства, стал предметом обсуждения в кабинете. Тон в нем задавал не сам канцлер, а министр иностранных дел Брентано, хотя есть все основания считать, что он делал это с подачи того же Аденауэра. Аргументация Брентано сводилась к тому, что если Федеративная Республика сделает вид, что ничего особенного не случилось, и не примет жесткие контрмеры, то примеру Югославии последуют такие не входящие в блоки страны, как Индия, Пакистан, Египет, Сирия, а потом и многие страны Африки и Латинской Америки. Кабинет согласился с этими аргументами и принял единодушное решение разорвать дипломатические отношения с Югославией. Были и те, кто сомневался в мудрости этого шага: Герстенмайер, Бланкенхорн, Эккардт; но они не были членами кабинета и не могли повлиять на его решение. Последнее, по сути, просто стало конкретным воплощением того, о чем говорилось в правительственном заявлении от 22 сентября 1955 года. Тогда, после визита Аденауэра в Москву и установления дипломатических отношений с СССР, третьи страны получили суровое предупреждение: если они захотят установить дипломатические отношения с ГДР, то это будет рассматриваться как «враждебный акт» по отношению к ФРГ; правда, последствия такого акта не конкретизировались.

Это изложение принципиальной позиции правительства ФРГ получило название «доктрины Хальштейна», хотя он сам отказывался от ее авторства и считал, что привязка его имени к «так называемой» доктрине — это все козни его «личных врагов». Как бы то ни было, никто среди видных западногерманских политиков не возражал ни против принципиальной установки на непризнание и изоляцию ГДР, ни против конкретного применения этой установки в случае с Югославией. Непосредственным следствием такой позиции стал крах осторожных попыток западногерманского МИДа найти пути к примирению с Польшей.

Польша в глазах Аденауэра провинилась в это время тем, что ее министр иностранных дел Адам Рапацкий выдвинул план зоны ограничения вооруженных сил в Центральной Европе, куда должны были войти оба германских государства, Польша и Чехословакия. Аденауэр резко выступил против «плана Рапацкого», используя ставшую уже традиционной аргументацию: в случае его реализации в центре Европы возникнет вакуум, который в конечном счете заполнят коммунисты. Эта позиция Аденауэра вызвала недовольство западных союзников, которые считали, что польский план может стать приемлемой основой для обсуждения проблем устранения нестабильности в Центральной Европе; кроме того, они видели в нем признак некоторого смягчения политики СССР, который-де и поручил польским «друзьям» выступить с данной инициативой. Однако Аденауэр был непоколебим: чем скорее «план Рапацкого» будет отправлен в мусорную корзину, тем лучше. Альтернатива, с его точки зрения, была ясна: надо укреплять оборону ФРГ путем оснащения бундесвера ядерным оружием.

Его, по всей видимости, немало удивил тот факт, что к этой его точке зрения приблизились французы. 16 ноября состоялась его беседа с двумя французскими визитерами: первым заместителем министра иностранных дел Морисом Фором и послом Франции в Бонне Морисом Кув де Мюрвилем. Аденауэр принял обоих по их настоятельной просьбе, переданной в экстренном порядке. Был вечер субботы, поэтому встреча прошла в рендорфском особняке канцлера. Он пригласил присутствовать на ней также Брентано и Хальштейна.

То, что немецкая сторона услышала, тянуло на сенсацию. Оказывается, французское правительство, которое тогда возглавлял Феликс Гайяр, пришло к выводу, что на США полагаться нельзя: рано или поздно они уйдут из Европы; Западная Европа, следовательно, должна иметь к тому времени свой собственный ядерный потенциал, а посему Франция, Западная Германия и Италия должны объединить свои усилия в деле разработки и производства ядерного оружия и систем его доставки. Производство предполагалось наладить вне территории Германии, так что не надо было ничего менять в Парижских соглашениях. Аденауэр прекрасно понимал мотивы, которыми руководствовалась французская сторона, делая предложение о таком трехстороннем сотрудничестве: ее финансовые ресурсы были истощены войной в Алжире, проще говоря, французам были нужны немецкие деньги. Это устраивало Аденауэра: быть главным финансистом проекта означало обеспечить себе там господствующее положение.

Было быстро достигнуто согласие относительно того, что министры обороны обеих стран — Штраус и Жак Шабан-Дельмас встретятся, чтобы обсудить технические детали; согласие Италии считалось само собой разумеющимся. Затем план в целом предполагалось представить на декабрьской сессии НАТО, которая должна была состояться в Париже. В заключение беседы Аденауэр прочел краткую лекцию насчет непоследовательности и ненадежности американцев, и на этом участники разошлись, вполне довольные друг другом.

Советы, очевидно, узнали об этом проекте и стали предпринимать все, чтобы задушить его в зародыше. Вначале с протестом выступил советский посол в Бонне Андрей Смирнов. Затем последовало резкое послание Булганина Аденауэру от 10 декабря 1957 года, где говорилось, в частности: «Западная Германия находится непосредственно на линии соприкосновения двух военных группировок, причем любой расположенный на ее территории военный объект может быть поражен современным оружием даже ближнего действия. Это обстоятельство, может быть, мало беспокоит военных руководителей той страны, которая создала базы на территории ФРГ, вдалеке от своих жизненных центров, и по своему усмотрению решает вопрос о введении этих баз в действие. Что им до судьбы Гамбурга и Дюссельдорфа, Кёльна и Мюнхена! Но трудно понять тех деятелей Федеративной Республики, которые не хотят видеть реальной действительности и закрывают глаза на то, что в случае, если дело дойдет до военного конфликта, атомные базы на территории ФРГ станут своего рода магнитами, притягивающими к себе ответный удар современной военной техники государств, защищающихся от агрессора».

В какой-то мере советские протесты возымели свое действие. Во время беседы с Макмилланом, состоявшейся в здании британского посольства в Париже, куда Аденауэр прибыл 14 декабря 1957 года для участия в сессии НАТО, западногерманский канцлер подчеркнуто заявил, что не желает размещения на территории ФРГ ракет средней дальности, которые могут достигать территории СССР, хотя, как записал его собеседник, «не хочет говорить об этом во всеуслышание». Сомнения насчет будущего курса политики США привели к явному охлаждению отношения Аденауэра к НАТО. Макмиллан в своей записи беседы подробно изложил высказанные его немецким партнером тревожные мысли: «Он, Аденауэр, знает, насколько его народ (со времен Бисмарка) подвержен мечтаниям насчет налаживания отношений с Востоком… Его гнетет страх: когда его не будет на этом свете, народ может клюнуть на эту удочку… Имея в виду эти соображения, он, Аденауэр, предпочитает помалкивать даже в кругу коллег».

Круг тех, кому канцлер мог безоговорочно доверять, между тем сузился: Бланкенхорн ушел на пост посла при штаб-квартире НАТО, Хальштейн был послан представлять ФРГ в ЕЭС, став после вступления в силу Римских договоров 1 января 1958 года первым президентом его верховного органа — Комиссии Сообщества. Оставался один Глобке — «немецкий Распутин при царе Конраде», как тогда говорили.

Декабрьская сессия НАТО не дала существенных результатов. В своих публичных выступлениях на ней Аденауэр подчеркивал необходимость контроля над вооружениями и начала переговоров о разоружении. За кулисами он добивался атомного оружия для бундесвера. На пленарных заседаниях ничего не говорилось о «плане Рапацкого», кроме как в отрицательном смысле, но в кулуарах он активно обсуждался, и, казалось, его положения находили все больший отклик но крайней мере у некоторых из присутствовавших на сессии. Аденауэр делал все, чтобы противодействовать этой тенденции. В это время по Би-би-си с серией лекций выступил бывший посол США в Москве Джордж Кеннан; он выдвинул идею переговоров с Советами на основе «разъединения» армий противостоящих блоков в Европе. Аденауэр выразил мнение, что лекции Кеннана «были инспирированы британским правительством и отражают точку зрения последнего». Макмиллану было сделано соответствующее представление, больше похожее на выговор.

Эпизод с лекциями Кеннана и абсурдными толкованиями, которые им давал Аденауэр, привели последнего к серьезному конфликту с президентом Хейсом. До этого отношения между ними были на удивление ровными; учитывая разницу в биографиях и политических симпатиях, это можно было считать даже своего рода чудом. И вот теперь Аденауэра прорвало: как посмел Хейс вставить в свое новогоднее обращение 1 января 1958 года характеристику Кеннана как лица, «солидного и не склонного к паническим настроениям»? Канцлер направил президенту резкое послание, в котором говорилось, что «господин Кеннан — это человек, который своими далекими от реализма рассуждениями замутил мозги немцам, способствовал созданию атмосферы всеобщей размягченности. Это настоящий подарок для наших социал-демократов». Хейс в ответном письме попытался образумить канцлера: его подозрения необоснованны.

Это был настоящая ссора, последствия которой, правда, вскоре сгладились, однако отношения этих двух самых высокопоставленных деятелей ФРГ никогда в дальнейшем не достигали уровня прежней сердечности. Новый, 1958 год начался, таким образом, для Аденауэра под знаком поиска врагов и поводов для столкновений. Дальше — больше. На приеме по случаю своего 82-летия он повздорил со Смирновым, который использовал возможность неформального контакта с канцлером, чтобы вновь указать на нерациональность идеи приобретения ядерного оружия для бундесвера. Аденауэр счел это грубым нарушением этикета, о чем и сообщил послу в самых недвусмысленных выражениях. 20 января — новый конфликт, на этот раз с Герстенмайером. Тот имел неосторожность заявить, что он не во всем согласен с тем, как Аденауэр выстраивает свою внешнюю политику, за что получил резкую отповедь как нарушитель партийной дисциплины и лояльности по отношению к лидеру. Возможно, так Аденауэр готовил себя к большим дебатам в бундестаге но внешнеполитическим вопросам, которые должны были начаться 23 января.

За два дня до их открытия состоялась тайная встреча трех министров обороны — Штрауса, Шабан-Дельмаса и их итальянского коллеги Тавиани, где было продолжено обсуждение совместного проекта но созданию системы атомного вооружения. Аденауэр нервничал: не дай Бог, в прессе появится утечка информации об этих переговорах и вообще об атомном проекте. Этого не случилось. Однако дебаты оказались для Аденауэра событием довольно-таки неприятным. Начавшись во второй половине дня 23-го, они закончились далеко за полночь 24-го. Поначалу, казалось, они не сулили ничего экстраординарного. Военный эксперт от СвДП Эрих Менде осудил канцлера за невнимание к мнению парламента; Рейнхольд Мейер осведомился о том, как обстоит дело с бывшими нацистами на государственной службе, упершись взором прямо в фигуру Глобке, сидящего на правительственной скамье; Олленхауэр обвинил Аденауэра в забвении интересов нации и игнорировании возможностей воссоединения. Депутаты от ХДС поеживались на своих местах; аплодисменты, которыми они наградили канцлера после того, как он закончил свою речь, были явно жидковаты.

Обстановка в зале оживилась, когда на трибуну поднялся Томас Делер. Он проанализировал историю тех шести лет, с 1949 по 1955 год, когда он, будучи вначале министром юстиции, а затем лидером СвДП — партии, входившей в правительственную коалицию, — имел возможность глубоко изучить стиль руководства, характерный для Аденауэра. Буквально сотрясаясь от распиравших его эмоций, он бросал прямо в лицо канцлеру одно обвинение за другим: равнодушное отношение к проблеме воссоединения, нежелание серьезно проверить советские намерения в связи со «сталинской нотой» 1952 года, склонность обсуждать важные проблемы в кругу своих подпевал, полная некомпетентность и неспособность управлять государством — букет получился впечатляющий. Это была не просто критика политического курса, а беспощадный удар по Аденауэру как личности.

Вслед за Делером выступил другой «диссидент» — Густав Хейнеман. Некогда член ХДС, он после долгих странствований но политическому ландшафту ФРГ нашел свое место в рядах СДПГ и был теперь преисполнен решимости рассчитаться раз и навсегда со своим прежним лидером. Он продолжил тему упущенных возможностей воссоединения, добавив еще несколько примеров несерьезного отношения канцлера к этой животрепещущей проблеме. Добавил он и несколько отнюдь не комплиментарных штришков к личной характеристике Аденауэра: он может быть то елейно-ласковым, то злобно-жестким, то вообще продемонстрировать припадок бешенства. В роли адвокатов своего лидера и покровителя выступили, а вернее сказать, огрызнулись, Кроне и Брентано. Сам канцлер хранил гордое молчание, укрывшись за стеклами темных очков от вспышек фотокамер и любопытных взоров -депутатов.

Все было бы не так плохо, если бы дебаты на транслировались по радио и если бы пресса фактически не поддержала «диссидентов». Ее комментарии сводились к двум тезисам; первый: не ответив на критику в свой адрес, Аденауэр проявил полнейшее неуважение к парламенту; второй представлял простой силлогизм: молчат обычно те, кому нечего возразить, — Аденауэр молчал, значит, ему нечего сказать в свою защиту. Аденауэр попытался исправить впечатление, выступил с речью по радио, дал указание Греве провести пресс-конференцию по истории «борьбы за единство нации». Все тщетно: инициатива была потеряна.

Выход был найден традиционный: уход в отпуск. 31 января он покинул Бонн, отправившись, правда, не в Канденаббию, а в Прованс, к подножию приморских Альп. Там его встретили чистый воздух и хорошая погода. Он мог успокоиться и поразмышлять. Количество визитеров на этот раз было сведено до минимума. В письме к Глобке он меланхолично констатирует: «На солнце тепло. Чувствую, как я все-таки устал».

При всем при том он отнюдь не забыл трепки, которой подвергся в парламенте, и исподволь готовил реванш. В Прованс был срочно вызван верный Глобке, и вместе они решили, что единственный способ исправить ситуацию — это провести новые дебаты на ту же тему, только получше к ним подготовившись. Прогуливаясь среди дикой растительности французской провинции, Аденауэр вновь и вновь обдумывал, как подать на публике свою позицию по вопросу воссоединения. По сути, он решил придерживаться своей старой линии: о единстве Германии можно говорить только в контексте общего соглашения о разоружении и европейской безопасности; германской проблемы как таковой вообще не существует; речь идет о проблеме глобального масштаба.

5 марта Аденауэра, возвращавшегося в Бонн, на промежуточной станции, в Людвигсхафене, встретили Кроне и Глобке. Они кратко информировали его о том, что происходило в его отсутствие. Новости были не особенно ободряющие: но общему мнению, Аденауэр потерял свою былую хватку и вот-вот должен подать в отставку. Уже развернулась борьба за то, кто станет его преемником: конкурируют друг с другом Эрхард, Брентано, Шредер, и даже этот мозгляк Герстенмайер заявляет о своих претензиях на канцлерство; вторые внешнеполитические дебаты, которые по указанию Аденауэра были назначены на 13 марта, пока отложены.

Аденауэр отдавал себе отчет, что ему отчаянно нужно как-то пополнить свой багаж по проблеме воссоединения, но чем? 7 марта он имел длительную беседу с послом Смирновым. Ничего утешительного он от него не услышал. Смирнов указал, что его правительство уже выступало с предложением созыва новой конференции в верхах и начала двусторонних переговоров между двумя германскими государствами. Аденауэр не высказал в ответ никакого энтузиазма. Советский посол поинтересовался причинами такой индифферентности. Впрочем, он заранее знал ответ: двусторонние переговоры с ГДР означали бы ее признание де-факто. В результате, заявил Аденауэр, это приведет к тому, что Советы подпишут мирный договор с обоими германскими государствами, а это увековечит раскол Германии. На этом дискуссия оборвалась.

Тремя днями позже Аденауэр стал участником театрализованного действа, которое еще более ухудшило его внешнеполитический имидж. 10 марта на торжественной церемонии в кёльнской Андреаскирхе он был возведен в звание почетного рыцаря Тевтонского ордена. Канцлер воспринял церемонию почти с детским восторгом, поспешив продемонстрировать Хейсу набор фотографий, где он был изображен в одеянии члена Ордена: белая мантия с черным воротником и черным распятием на груди, мрачно-нахмуренное выражение лица, словом, нечто напоминавшее маскарад поры его студенческих лет. Однако в Польше все это было воспринято весьма серьезно: Тевтонский орден был для поляков символом средневековой колонизации восточных земель, пресловутого немецкого «дранг нах остен». Аденауэра эта реакция нимало не тронула: если поляки чувствуют себя оскорбленными, это их дело; с другой стороны, это была сладкая месть за «план Рапацкого».

Последовала новая беседа со Смирновым; советский посол явился на нее, вооруженный новой нотой своего правительства, тон которой, как его охарактеризовал Аденауэр в своих мемуарах, был, «мягко говоря, весьма недружественным». Канцлер ответил неожиданным предложением: пусть Советы предоставят ГДР тот же статус нейтралитета, который в 1955 году получила Австрия, тогда можно обо всем договориться. Трудно сказать, насколько серьезный характер имела эта инициатива. Аденауэр-мемуарист писал, что, предлагая «австрийский вариант», он рисковал тем, что «соотечественники забросают меня камнями». Он не мог не знать, кроме того, что ему не удалось бы убедить ни бундестаг, ни даже членов своего кабинета в достоинствах своего плана. Скорее всего никакого реального плана и не было, а сказано это было Смирнову просто для того, чтобы заставить его примолкнуть хотя бы на время. Если замысел был именно таков, то можно сказать, что он удался. Смирнов смог лишь промямлить, что, мол, ГДР является суверенным государством и что Советский Союз не может вмешиваться в ее внутренние дела. После этого на протяжении нескольких месяцев его не было видно и слышно.

Вторые внешнеполитические дебаты в бундестаге, состоявшиеся наконец 21 марта, в отличие от первых прошли по сценарию, заранее разработанному правительством. Главным адвокатом официальной линии выступил Штраус, который при всей своей агрессивности показал себя оратором, умеющим нужным образом воздействовать на аудиторию. Социал-демократ Фриц Эрлер сравнил его речь с речами Геббельса, после чего депутаты от фракции ХДС/ХСС предприняли театральный жест: в знак протеста стройными рядами покинули зал заседаний. Все свелось в конечном счете к обычной парламентской комедии, и после четырех суток длинных речей и взаимных обвинений стало очевидно: канцлер одержал очередную победу. Бундестаг большинством голосов принял резолюцию, требующую оснащения бундесвера «самым современным вооружением», с единственной мало что значившей оговоркой — «при условии, что не будет достигнуто общее соглашение о разоружении под эффективным контролем». Всем было ясно, что «самое современное вооружение» означает «ядерное».

Это решение вызвало и некоторые неприятные последствия. СДПГ решила поддержать «Движение против атомной смерти», созданное по образцу «Кампании за ядерное разоружение» в Великобритании. 27 марта пришла неожиданная новость из СССР: Булганин потерял кресло премьер-министра, его занял Хрущев. Аденауэр отнесся к этому как к личной потере. Булганин ему чисто по-человечески нравился, чего никак нельзя было сказать о Хрущеве: его грубость и неотесанность, проявленные во время московских переговоров в 1955 году, хорошо запечатлелись в памяти бундесканцлера.

Апрель прошел под знаком размышлений о том, что означает смена советского руководства и чем это грозит Западу. Случилось и несколько неожиданностей. 7 апреля было подписано строго секретное франко-западногерманско-итальянское соглашение о сотрудничестве в ядерной области; впрочем, неожиданной в данном случае была, пожалуй, лишь быстрота, с которой был выработан и согласован его текст, затрагивавший весьма деликатные проблемы. Напротив, полнейшим сюрпризом стало то, что спустя девять дней во Франции разразился правительственный кризис: правительство Гайяра, едва успевшее вступить в «ядерный пул» с ФРГ и Италией, было отправлено в отставку. Тем самым судьба только что подписанного тройственного соглашения оказалась под вопросом. Дело выглядело так, что Четвертая республика, подтачиваемая войной в Алжире и закулисными интригами генерала де Голля, неудержимо шла к своему краху. Для Аденауэра вывод был очевиден: надо срочно искать новых друзей. Его выбор пал на Альбион.

16 апреля 1958 года канцлер ФРГ прибыл в Лондон с официальным визитом. Великобритания как раз в это время занималась созданием зоны свободной торговли в Европе, которая должна была являть собой некую альтернативу «шестерке» ЕЭС, и ей важно было заручиться поддержкой Аденауэра в этом предприятии хотя бы в плане самого общего заявления о том, что он не является его принципиальным противником. Именно этим объясняется довольно теплый прием, который был оказан ему в Лондоне.

Аденауэр, со своей стороны, проявил максимум предупредительности и шарма. Визит начался с торжественного обеда у королевы Елизаветы в Виндзорском замке. Нашему герою всегда нравились такие вещи — с веками отработанным церемониалом, всякими красочными аксессуарами, особенно когда прием дает не кто-нибудь, а глава самого авторитетного в Европе, да и мире монаршего дома. Он занял самое почетное место — между королевой и королевой-матерью — и, согласно записи в дневнике Макмиллана, чувствовал себя «на вершине счастья, напропалую флиртуя с обеими». Трехдневные переговоры с премьером также прошли гладко, без каких-либо осложнений. Аденауэр обещал помочь убедить французов в том, что наличие второй интеграционной группировки в Европе не несет с собой никаких угроз или издержек; что касается отношений Восток — Запад, стороны пришли к единодушному мнению, что после того, как окончательно решится вопрос о том, кто является реальным лидером в СССР, должно состояться совещание в верхах, возможно, даже серия таких совещаний. В целом обе стороны оценили визит как вполне успешный, и, но наблюдению того же Макмиллана, на прощальном обеде в посольстве ФРГ «канцлер был в веселом настроении».

По возвращении в Бонн Аденауэр поделился с Хейсом своими английскими впечатлениями. Впервые с начала 50-х годов, сообщил он удивленному собеседнику, к нему приходит мысль, что настанет время, когда Великобритания сама захочет войти в Европу, и что Европу следует строить не против, а вместе с Великобританией. Удивление Хейса сопровождалось трезвой мыслью, что этот англофильский настрой у Аденауэра скоро пройдет. Так оно и оказалось.

Вскоре на Аденауэра свалилась еще одна забота: надо было принять прибывшего с визитом в ФРГ Анастаса Микояна — тогда, но всей видимости, человека номер два в кремлевской иерархии. Цель приезда Микояна заключалась в том, чтобы попытаться убедить канцлера ФРГ не оснащать бундесвер ядерным оружием. Аденауэру советский визитер, в общем, понравился: при всей его жесткости в нем был определенный армянский шарм. На уровне личного общения все, таким образом, было хорошо, чего никак нельзя сказать о ходе переговоров, которые перемежались острыми полемическими стычками. Микоян утверждал, что атомное вооружение армии ФРГ — не в ее собственных интересах, поскольку в случае возникновения военного конфликта превратит части бундесвера в первые мишени ядерных ударов. На Аденауэра эта аргументация особого впечатления не произвела. Поняв, что здесь ничего не добиться, Микоян сменил пластинку: советская сторона, заявил он, готова на определенные шаги по сокращению обычных вооружений и просит Аденауэра поддержать их. Реакция канцлера была более чем сдержанной: он счел, что практической ценности в этом предложении не много.

Визит Микояна имел, с точки зрения Аденауэра, по крайней мере один положительный эффект: он позволил ему опровергнуть тезис, выдвигавшийся социал-демократами и значительной частью прессы, о том, что он вообще не хочет диалога с Советами, что он настроен на конфронтацию и в конечном счете — на войну. Это было особенно важно ввиду растущего размаха антиядерного движения в стране. В Гамбурге, например, в демонстрации под лозунгами против ядерных вооружений, состоявшейся во время пребывания советского гостя в ФРГ, приняло участие 150 тысяч человек. В различных городах страны прошла волна забастовок протеста, довольно неплохо организованных. Это было лишь начало: СДПГ решила поставить вопрос о борьбе против «атомной смерти» в центр избирательной кампании в земле Северный Рейн-Вестфалия. Выборы там должны были состояться 6 июля.

До этого, однако, всеобщее внимание привлекли к себе драматические события во Франции. 13 мая группа генералов образовала в Алжире «Комитет общественного спасения» и обратилась с призывом к де Голлю вернуться к власти и восстановить порядок в Алжире. В стране возник политический хаос, в обстановке которого де Голль проявил недюжинное искусство в завоевании симпатий большинства. Используя самые различные методы и каналы, он добился того, что Национальное собрание в конце мая утвердило его на посту премьер-министра. Однако де Голль не желал быть просто очередным главой правительства Четвертой республики. У него был четкий план: как только кризис пойдет на спад, он предложит новую конституцию. Дни Четвертой республики были сочтены.

Перед лицом такого развития событий Аденауэр занял выжидательную позицию. Ждать ему пришлось недолго, и то, что произошло, подтвердило наихудшие предположения о политике нового режима. Новый министр обороны Франции Пьер Гийом получил вполне определенное указание от де Голля: заморозить выполнение трехстороннего соглашения с ФРГ и Италией о совместном производстве ядерного оружия. Франция должна быть единственной ядерной державой на Европейском континенте — таково было кредо генерала; единственное исключение — «Россия», как он упорно называл страну, которая тогда имела официальное название «Советский Союз». Тщательно продуманный план приобщения к ядерному клубу, ставший почти реальностью в результате договоренности с правительством Гайяра, превратился в простую макулатуру, оказавшись жертвой идеи «величия Франции».

Западногерманская общественность ни о чем этом, разумеется, не знала. Иначе предвыборная кампания в Северном Рейне-Вестфалии приняла бы совсем иной оборот. Фактически, однако, она развивалась по накатанной колее: Аденауэр, активно включившийся в пропагандистскую кампанию ХДС, вовсю клеймил социал-демократов и свободных демократов: они, мол, пацифисты и слабаки, готовы, как котята, лечь на спину, подняв лапки, лишь бы Советы пощекотали им брюшко. Более того, если они придут к власти, то развалят всю экономику Рейнланда. Словом, в ход шли все самые нелепые сравнения и самые грубые оскорбления в адрес оппонентов.

Трудно сказать, что повлияло на настроения избирателей — эта грубая пропаганда или чисто человеческое сочувствие христианским демократам, неожиданно потерявшим своего популярного земельного лидера: Карл Арнольд, некогда соперник Аденауэра внутри ХДС, скончался как раз за несколько дней до выборов. Как бы то ни было, христианские демократы одержали решительную победу, завоевав 50,4% голосов избирателей в этой самой промышленно развитой земле ФРГ. Главными проигравшими оказались свободные демократы, набравшие всего 7% поданных голосов. Аденауэр с присущей ему злопамятностью посчитал, что они получили но заслугам за свое «предательство», когда в 1956 году разорвали коалицию с ХДС и пошли на союз с социал-демократами.

Результаты выборов в Северном Рейне-Вестфалии дали Аденауэру возможность передохнуть и расслабиться. Он уже не чувствовал особой необходимости выдумывать какие-то формулы и рецепты для восстановления германского единства. На очередном заседании руководящего органа ХДС он прямо заявил: «Мы должны понять, что сами себя обманываем… В 1948 и 1949 годах мы все думали, что Основной закон — это так, на короткое время… А прошло-то уже десять лет… Теперь мы видим — и тут должна быть полная ясность, — что совершенно нереальна думать, будто вопрос о воссоединении может быть решен без всеобщей разрядки напряженности в мире». Это был, по существу, похоронный звон на кладбище бесплодной политики прошлых лет. Мотив высказываний канцлера был совершенно очевиден: есть и на обозримое будущее будут два германских государства, и они должны научиться жить вместе.

Взорвав эту бомбу в кругу своих сподвижников по партии, что, очевидно, не вызвало с их стороны особого восторга, Аденауэр отправился на три недели в Канденаббию. На этот раз с ним были две дочери — Рия и Лотта. Его ждала вилла «Арминио» — чудесный уголок в парковой зоне над самой деревушкой. Перед самым отъездом — срочная депеша: его приглашают в Париж. Намеки на возможность встречи двух премьеров поступали к Аденауэру еще в тот период, когда он был поглощен избирательной кампанией в Северном Рейне-Вестфалии; их передавал наезжавший в Бонн личный эмиссар де Голля Морис Пикар. Теперь пришло официальное приглашение от нового французского министра иностранных дел Кув де Мюрвиля. Оно было датировано 29 июля. Отказаться Аденауэр, естественно, не мог; было решено, что он навестит де Голля в его усадьбе Коломбей-сюр-дез-Эглиз на обратном пути из Канденаббии.

Приглашение было воспринято как большая честь, однако Аденауэра не оставляли сомнения относительно личности и политической философии генерала де Голля. Новый французский лидер уже поставил крест на франко-западно-германско-итальянском ядерном проекте, каковы будут его следующие шаги? Не будет ли он стараться создать франко-советский союз? Не планирует ли он выйти из НАТО? Не заблокирует ли он дальнейшую интеграцию Франции с ее европейскими соседями? Все эти вопросы изрядно волновали западногерманского канцлера. Посетивший его в Канденаббии 16 августа французский министр финансов Антуан Пине заверил собеседника: не стоит принимать всерьез высказывания де Голля о величии и славе Франции, в глубине души генерал — реалист. Аденауэр не был склонен верить сказанному. Как он заметил в письме Пфердменгесу, «визит необходим, но он не обещает быть особенно приятным».

К отправившемуся с берегов Комо в Париж канцлеру в Баден-Бадене присоединились Брентано, послы — западногерманский в Париже и французский в Бонне, — переводчик и, конечно, группа телохранителей. Ночь все провели в Баден-Бадене, а наутро двинулись дальше к цели своего путешествия. Был чудесный день уходившего лета, Шампань встретила их первыми красками наступавшей осени. Из окон поезда Аденауэр и его спутники могли видеть многочисленные хорошо ухоженные военные кладбища — последний приют павших в борьбе с немецкими завоевателями.

Аденауэр нервничал: вряд ли делегацию ждет доброжелательный прием.

Выйдя из поезда, визитеры разместились в трех лимузинах (это были, кстати сказать, «мерседесы») — и снова в путь. Кортеж сопровождали удивленные взгляды французов: надо же, немцы, а вроде выглядят вполне мирно; приветственных возгласов не было, все было чинно и слегка холодновато. Почти три часа в дороге — и вот оно, поместье генерала. Две первые машины направляются к «Ла Буассери» — дому, где живет де Голль, третья остается за воротами. Не успела первая машина остановиться у подъезда, а Аденауэр — открыть дверь салона, как хозяин уже обеими руками пожимает руку гостя, приветствует его на вполне приличном немецком.

Аденауэр представляет Брентано и переводчика, де Голль приглашает всех в дом. Все развивается так быстро, что для престарелого канцлера это создает некоторые проблемы: на второй ступеньке он спотыкается и едва не падает. Де Голль знакомит гостей с супругой. Она не в лучшем расположении духа. До этого она категорически отвергла услуги парижских специалистов но организации приемов: никаких поваров и официантов со стороны, никаких чужих приборов, никаких цветов, кроме тех, которые она сама нарвала в их собственном саду. Ей, конечно, явно не очень улыбалось принимать в своем доме этих бошей, да к тому же они запоздали, и она беспокоилась, что еда перестоится.

После обеда Брентано, послы и телохранители отправились в соседний городок Шомон; им предстояло переночевать в префектуре, поскольку в «Ла Буассери» места для их ночлега не было. Де Голль поспешил показать гостю свой сад и вид на долину реки Об. «Какой простор, — писал о своих тогдашних впечатлениях Аденауэр-мемуарист, — куда ни посмотришь — никаких строений, нетронутая природа. Все это выглядело очень привлекательно».

В настрое канцлера произошел перелом. В беседе с президентом Хейсом, которая состоялась после возвращения канцлерской команды в Бонн, Аденауэр признал, что ему пришлось расстаться со многими стереотипами о личности де Голля, которые у него сложились раньше под влиянием разных сплетен и газетных уток: «Оказалось, что он вовсе не глухой и не полуслепой… что он немного знает немецкий язык». Но самое главное — в ходе откровенных бесед оба государственных деятеля обнаружили, что у них много общего в оценках политических реалий. Оба согласились с тем, что НАТО находится в плохой форме, что англичане просто невыносимы («Англия похожа на человека, который растранжирил все свое состояние, но все еще никак не поймет этого»), что пришло время для окончательного примирения между Францией и Германией. Когда остальные члены делегации были доставлены из Шомона на ужин, почти все уже было договорено. На обратном пути в Бонн Аденауэр поведал своим спутникам, что генерал сильно изменился за одиннадцать лет, проведенных в сельском уединении. По его мнению, он «вовсе не националист».

Это был, без преувеличения, медовый месяц в отношениях де Голля и Аденауэра. Но, как часто бывает, медовый месяц быстро кончается, в данном случае он длился всего три дня. 17 сентября 1958 года де Голль направляет послание президенту США Эйзенхауэру и британскому премьеру Макмиллану, где выдвигает идею создания «Тройственного директората»: некоммунистическим миром должны править три державы — США, Великобритания и Франция, в Европе эта коллективная гегемония будет осуществляться через НАТО; Франции предоставляется право вето на размещение и применение американского ядерного оружия, расположенного на ее территории. О Западной Германии вообще нет ни слова, как будто ее и не было. Американцы и англичане передали копию этого послания Спааку как генсеку НАТО, а тот не долго думая показал ее Бланкенхорну.

К началу октября каждый желающий в Бонне уже мог ознакомиться с деголлевским меморандумом. Аденауэр был в ярости: опять его предали! Это уже стало традицией, он снова решил переориентироваться на англичан. Макмиллану в срочном порядке было послано приглашение встретиться и обсудить сложившуюся ситуацию. 8 октября британский премьер прибыл в Бонн — послушно, как по приказу. В его дневнике мы читаем: он нашел канцлера «очень расстроенным. За ужином в присутствии различных должностных лиц он пытался сдерживаться, но, когда мы остались вдвоем, дал волю своим эмоциям. Гнев и отвращение переполняют его. Он доверял де Голлю, всего несколькими неделями раньше у них были доверительные беседы. Де Голль, как казалось, был вполне откровенен и лоялен. А теперь — такой удар по Германии, по его, Аденауэра, политике франко-германской дружбы и т.д. Я попытался успокоить его как мог».

Аденауэр всячески старался воссоздать непринужденную атмосферу своего прошлогоднего визита в Лондон, оказывал Макмиллану всяческие знаки внимания и расположения. Тот с явным удовольствием вспоминал ужин, данный в его честь: «Канцлер, который хорошо разбирается в винах, давал мне отпить по бокалу из каждой бутылки, попутно объясняя отличие одного сорта вина от другого». Макмиллан хорошо знал де Голля но Алжиру периода Второй мировой войны и утешил собеседника весьма своеобразной характеристикой нового французского лидера: он всегда умеет соединить неуклюжесть с невинностью.

Прошло всего три недели — и новый поворот. 27 октября Вальтер Ульбрихт, официально всего лишь заместитель премьер-министра, а фактически бесспорный и единоличный лидер ГДР, объявил, что весь Берлин, а не только Восточный входит в состав территории ГДР. 10 ноября Хрущев выступил с речью, из которой следовало, что все нрава и обязательства в отношении Берлина, которыми ныне располагает Советский Союз, в скором времени будут переданы властям ГДР и что войска союзников должны уйти из Западного Берлина. Вскоре в одном из интервью он сравнил недавнюю встречу Аденауэра и де Голля со свиданием между Гитлером и Муссолини в 1934 году. Наконец, 20 ноября советский посол в Бонне Смирнов зачитал Аденауэру ноту, в которой утверждалось, что Потсдамское соглашение практически прекратило свое действие. Кривая международной напряженности пошла резко вверх.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Глава вторая ГЕНЕРАЛ БОНАПАРТ И ГЕНЕРАЛ ДЮМА

Глава вторая ГЕНЕРАЛ БОНАПАРТ И ГЕНЕРАЛ ДЮМА Директория захватила власть, но популярности она не приобрела. Страна была разорена. Только война могла придать этому балаганному правительству какое-то подобие престижа. Поэтому директоры обратились к извечной мечте


Глава 9. На сцену выходит принц Конти

Глава 9. На сцену выходит принц Конти В то время как наша бродячая труппа мирно переходила из города в город, много событий случилось во Франции. Не было уже ни всесильного кардинала Ришелье, ни подвластного ему короля Людовика XIII. Ришелье скончался вскоре после того, как


Глава 7 «Жмеринка» выходит на связь

Глава 7 «Жмеринка» выходит на связь Новое назначение… И снова три месяца в Москве, снова старые друзья. Она опять увиделась с Кэт — поистине, ей везло на китайские встречи. Познакомилась и с ее мужем, «мистером Икс». Только теперь она узнала, что зовут его Яков Бронин. Кэт


ГЛАВА IV Конквистадор выходит в путь

ГЛАВА IV Конквистадор выходит в путь Не передать волнения, охватившего юношу, едва он вышел на перрон парижского вокзала. Мимо сновали оживленные люди, слышался громкий смех, царила праздничная суета, несвойственная сдержанному Петербургу.На широкой площади стояли ряды


Глава вторая ГЕНЕРАЛ БОНАПАРТ И ГЕНЕРАЛ ДЮМА

Глава вторая ГЕНЕРАЛ БОНАПАРТ И ГЕНЕРАЛ ДЮМА Директория захватила власть, но популярности она не приобрела. Страна была разорена. Только война могла создать этому балаганному правительству какое-то подобие престижа. Поэтому директоры обратились к извечной мечте


ГЛАВА ТРЕТЬЯ Вход на сцену

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Вход на сцену Но я получил приглашение явиться в театр только за неделю до начала представлений. «Труппа должна была собраться на сцене в одиннадцать часов» и поэтому за несколько минут до одиннадцати я стоял у двери, ведущей на сцену.Вход этот был очень


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Мой последний выход на сцену

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Мой последний выход на сцену Я выехал из Лондона и ровно год, считая с того дня, когда я отправился в провинцию, взяв там мой первый ангажемент, и в продолжение всего времени, пока играл в провинциальных театрах, не возвращался в этот город. Я выехал из


Глава третья По дороге на сцену

Глава третья По дороге на сцену Если бы кто-нибудь сказал мне в детстве о том, что я буду актером, я бы просто рассмеялся.Шансов на профессию актера у меня было столько же, сколько на профессию врача или астронома. Уж если что могло вытеснить мое желание стать художником,


Глава 3 HK-33 ВЫХОДИТ В МОРЕ

Глава 3 HK-33 ВЫХОДИТ В МОРЕ Пробило восемь склянок. Полночь. Капитан был на палубе. Обернувшись к вахтенному офицеру, он сказал:— Убедитесь, что все на борту. Вахте машинного отделения занять свои места в 00.15, вахте правого борта — в 00.30.Услышав приказ, боцман мысленно


На сцену выходит Диана

На сцену выходит Диана Молодая леди Диана Спенсер казалась идеальной кандидатурой на роль невесты. Миловидная, робкая, неопытная; по представлениям Камиллы, ее характер можно еще будет формировать так, как Камилле это нужно. Во всяком случае, любовница надеялась, что она


Глава 3 Путь на сцену

Глава 3 Путь на сцену После ареста родителей у Майи началась совсем другая жизнь. Тетка заботилась о ней, но, не в силах обуздать свой, мягко говоря, непростой характер, нередко унижала девочку. Была Суламифь Мессерер миниатюрной, веселой, живой как ртуть, громкоголосой,


Глава 5 Выход на сцену господина Менегини

Глава 5 Выход на сцену господина Менегини Было бы большим преувеличением назвать роскошной гостиницу «Академия», где по прибытии в Верону остановились Мария и Луиза. Да и переезд из Неаполя в переполненном душном вагоне второго класса отнюдь не походил на путешествие


НА СЦЕНУ ВЫХОДИТ ДОБРОДЖАНУ ГЕРЯ

НА СЦЕНУ ВЫХОДИТ ДОБРОДЖАНУ ГЕРЯ Это был один из самых интересных и значительных людей своего времени. Его знали Константин Доброджану Геря, что, впрочем, не было его настоящим именем. Геря не был румыном. Он родился в России в 1855 году в безвестном местечке


Глава 3. Марк Гурченко: «Артист выйшов на сцену, и люди усе завлыбалися, притулилися…»

Глава 3. Марк Гурченко: «Артист выйшов на сцену, и люди усе завлыбалися, притулилися…» Людмила Марковна, когда вспоминала об отце, всегда старалась передать его неповторимый говор, полный местечковых, сочных украинизмов, появившихся в его речи в годы проживания на