Обычная семья

Обычная семья

1

Наше слово — беседы политруков и простодушные, правдивые рассказы рядовых бойцов — вызывало в ответ добрые дела местных жителей. И это для партизанской разведки было существенной помощью.

Как-то после поиска я с ребятами заглянул в гражданский лагерь. Люди тут же обступили нас, стали расспрашивать, как там на Двине, что нового на фронтах. Короче, состоялась обычная беседа, правда, не в обычной сельской обстановке, а среди болота — возле землянок на песчаном взлобке, заросшем мелким сосняком. Тут оказалась и семья Станиславчиков, средняя дочь которых — Фруза — была у нас в разведке. Немаленькая эта семья — Марья Даниловна, ее дочери Наташа с сыном Герой и Надя, а также сыновья-подростки Шура и Митя. Так уж случилось, что после январских боев встречался я с ними лишь однажды. В то утро мы как следует не поговорили: торопились сменить группу Попова. Подвозил нас тогда к Стаям Шура Станиславчик, а потом и вывез меня, раненного. После госпиталя не было времени заглянуть к ним, хотя и очень хотелось. Много хорошего слышал от раненых партизан о семье Станиславчиков, которые в январе 1944 года помогли смоленским партизанам в разгроме гарнизона в Красном.

Теперь — в середине марта 1944 года — случай представился. Вот что рассказали мне сами Станиславчики и наш разведчик Иван Киреев о тех январских событиях. Больше всех, притом с подробностями и деталями, рассказывал Митя — подросток лет двенадцати. Он с братом оказался, так сказать, одним из главных действующих лиц.

Тогда семья Станиславчиков, отступая вместе с партизанами, остановилась в Ковалевщине. Приютили их в доме Платона Пистуновича. Хата стояла на конце деревни. Сюда мы часто заезжали. Отдохнем и — снова к Красному: там обосновался фашистский гарнизон, который также интересовал нашу разведку.

Однажды в Ковалевщину прискакал на взмыленном коне Иван Киреев. Он был явно чем-то озабочен: морщил вспотелый лоб, да и одень уж торопливо передал поводья, и это не могло не насторожить Марью Даниловну.

— Коня далеко не уводите, — промолвил скороговоркой. — Чуть передохнет — и под седло. Только воды не давайте: запарил я его…

Марья Даниловна пристально взглянула на него и вроде даже обиделась:

— Нашел кого учить…

До войны она работала конюхом в колхозе и хорошо знала, как ухаживать за лошадьми. Она подхватила повод и тихо повела коня под поветь, аккуратно вытерла сеном взмыленные бока, ловко отстегнула подпруги седла, набросила на круп полосатое рядно.

Киреев молча стоял у приоткрытой двери, переминаясь с ноги на ногу. Потом несмело сказал:

— Дело у меня к вам, Марья Даниловна, — и взглянул на Диму.

Тот хотел было уйти, чтобы не мешать разговору взрослых, но Киреев придержал парнишку за плечо.

А случилось вот что. Каратели прорвали нашу оборону и шли сюда лавиной. Партизанам приходилось туго. Потому-то и послали Киреева с просьбой…

Как услышал Дима про просьбу, так сразу бросился к матери:

— Соглашайся, ну, соглашайся!

Просьба и в самом деле была необычная. Это сейчас говорят: «задание», «боевое задание». А тогда Иван Киреев просто попросил:

— Каратели часа через два-три будут здесь. Мы не сумеем удержать такую силу. Сельчане уйдут в свои сховища. И вы — тоже. А Шурка с Митькой пусть останутся. Чтобы разведать, чем вооружены фашисты, сколько их и все такое прочее.

Лицо Марьи Даниловны вдруг стало белым-белым, а руки затеребили фартук. Она сказала твердо, что «хлопчикам» (это значит Шуре с Митей) тут оставаться одним никак нельзя. Вся семья останется в деревне.

— В случае чего скажем, что не успели выбраться… — тихо промолвила Марья Даниловна и снова пояснила: — А ежели одни хлопчики останутся, фашист — он не дурак, подумает: чего это они, неприкаянные, слоняются? Ну а после — ты, Ванечка, не беспокойся и своим передай — обязательно отправлю хлопчиков к вам. Когда все хорошенько разузнаем…

Теперь уж встревожился Иван Киреев:

— Как всей семьей? И Наташа с маленьким?

— Все останемся. Бог не выдаст — свинья не съест…

Между тем деревня уже гудела потревоженным ульем.

Слышались голоса сельчан, ревел скот, верещали свиньи. Неподалеку вдруг взвыла собака, но тут же заскулила: видно, хозяин хорошенько перетянул ее кнутом, чтобы не накликала беды… Хотя беда уже шла с той стороны, куда ускакал невеселый Иван Киреев, — с Усвеи. Все чаще ухали взрывы, отчетливо перестукивали пулеметы.

А Шура с Митей то слонялись по двору, то выходили на улицу. Станиславчикам недолго собираться. Если надо было бы, то узелочки в руки и — айда…

Но вот мать окликнула сыновей и повела под поветь, лопатой очертила квадрат и велела рыть сховище под сундучок. В нем теперь вмещались остатки того, что было накоплено этой работящей семьей.

По улице уже неслись крестьянские подводы, слышались плач и крик детей. Но мать неторопливо, будто не своими руками, запрягала худую лошаденку.

— Марья! — крикнул сосед. — Скорей, Марья!

За околицей уже грохотало так, что и глухой услышал бы. Она же вроде ни на что не обращала внимания, молча возилась возле лошади, не спеша укладывала на сани какой-то бочонок, хлебную дежу. Наташа с Надей были в хате. Оттуда доносился плач Геры. Георгием Победоносцем звал его Шура, когда малыш, капризничая, настаивал на своем — брал плачем… Все уже знали, что никуда отсюда не поедут, но делали вид, что собираются в дорогу.

По огородам редкой цепочкой пробежали партизаны. Изредка кое-кто из них приостанавливался и, обернувшись, палил куда-то из винтовки. В морозном воздухе гулко катилось эхо.

— Эй, девчатки! — крикнула мать. — Давай на воз. Митька, залезай и ты. Шурка, открывай ворота.

Нехотя уселись на сани. «Победоносец» угомонился. Марья Даниловна повела лошадь за повод. Но как только выехали за ворота, она ловко и незаметно для постороннего глаза дернула за супонь, схватила вожжи и дернула ими. Проворная низкорослая кобылка рванула к дороге. Клещи тут же рассупонились, затрещала хомутина. Сани все-таки просунулись вперед: оглобли еще удерживал чересседельник. Но тут развязалась подпруга седелки. В следующий момент чересседельник не выдержал тяжести саней — лопнул, и кобылка, выскочив из оглобель, остановилась…

А за огородами уже строчили чужие пулеметы. По дороге на Ковалевщину натужно ревели моторы. С высокой горы, что за околицей, по черным цепям карателей, обтекавшим деревню, дружно ударили партизанские пулеметы. Гитлеровцы метнулись к изгородям и, пригнувшись, побежали к постройкам.

2

Каратели не стали наступать на взлобок, а рассыпались по деревне. Прошло минут пять, и тишину вдруг нарушили визг свиней, кудахтанье кур, короткие автоматные очереди и предсмертный екот собак.

К двору Платона Пистуновича тоже бросились двое карателей. Увидев лошадь, выскользнувшую из оглобель, разорванный хомут и семью Станиславчиков, метавшуюся у подводы, они расхохотались. Однако запрячь не помогли — стали рыться в санях, вышвыривая оттуда всякую рухлядь. Станиславчики молча попятились во двор. Заплакал Гера, и Наташа понесла его в хату, а Марья Даниловна что-то шепнула Наде, и та, оглянувшись на солдат, шмыгнула в сарай. Через минуту оттуда выскочил поросенок. Хрюкнув, он рванулся к воротам, сделал круг возле распряженных саней и разбросанных пожитков, ринулся к забору, а потом снова к саням. И тут даже Митя понял, зачем выпустили кабанчика. Тот — неимоверный неслух. Бывало, выскочит со двора, а Митя — за ним, чтобы загнать в сарай. Ничего не получалось: поросенок бежал куда угодно, только не в свой закут…

Митя бросился к поросенку — тот метнулся на улицу и, весело похрюкивая, опять начал описывать круги возле саней. Гитлеровцы, не найдя для себя ничего путного в поклаже, присели на розвальни, глядели на все это и посмеивались. Один, безусый, даже стал подзадоривать Шуру, который тоже подошел к саням. Гитлеровец затопал на месте, показывая, что надо бежать, а затем даже подтолкнул мальчишку в спину — мол, помоги поймать…

Подростки вдвоем прижали поросенка к забору. Шура бросился на него, ловко схватил за заднюю ногу. Младший брат тоже навалился на кабанчика и тут же услышал Шурин шепот:

— Погоним к мостику. Немцы входят в деревню, посмотрим, сколько их…

Видно, Шура ущипнул поросенка за бок, да так, что тот резко взвизгнул и стрелой взвился из-под ребят. Они полетели в снег, а поросенок рванулся по улице.

Старший солдат что-то крикнул безусому, и тот пустился вслед за подростками. Не за ними, конечно, за поросенком. Видно, опасались, что добыча попадет в руки других карателей. Правда, те, которые первыми ворвались в Ковалевщину, были заняты «делом»: все еще визжали свиньи, кудахтали куры.

Навстречу двигалась длинная колонна. Каратели шли пешком, только небольшая часть их ехала на машинах, которые тянули на прицепах пушки. Солдаты ухмылялись, поглядывая на «охоту». А Шура с Митей считали тупорылые тягачи, прикидывали на глаз, сколько карателей в колонне, и гнали перед собой кабанчика, ловко и незаметно не давали ему повернуть назад. Безусый что-то покрикивал на ребят, но не отставал. Видно, был заядлым «охотником». А может, выполнял приказ того, который остался во дворе Платона.

Кабанчика поймали, когда минули длинную колонну. Он уже не похрюкивал, а тоненько взвизгивал, когда безусый солдат дергал за бечевку, привязанную к задней правой ноге. «Охотники» со своей добычей тащились теперь следом за колонной.

Когда подходили к хате Платона, ворота распахнулись, и в проулок вышел пожилой гитлеровец. Автомат его висел на шее. В правой руке он держал за ноги рябую курицу, в левой — петуха с распущенными огненно-яркими крыльями. Две тоненькие красные полоски тянулись по снегу справа и слева от его глубоких следов…

Увидев «охотников», пожилой заулыбался:

— Гут, гут! — и что-то залопотал безусому. Затем передал ему свои «трофеи», взял из рук молодого солдата бечевку, которая была привязана к задней ноге кабанчика, и погнал его во двор.

Шура с Митей остались за воротами. Не могли шагнуть следом за ними. У Мити навернулись слезы, защемило в горле. Шура сжал кулаки, но тут же сунул руки в карманы старенького — латка на латке — кожушка.

3

Безусый прямо по снегу потащил кабанчика на рядне. На том самом, которым утром мать накрывала разгоряченного коня разведчика Ивана Киреева. Старший гитлеровец шел впереди, размахивая курицей и петухом. Теперь уже кровь не капала из них, обезглавленных, зато рядно оставляло широкую красную полосу…

Мать подошла к мальчишкам, глазевшим через щели забора на улицу, вздохнула:

— Пора, сынок, иди… — сказала она Шуре. — По огородам и к гумну. Побудь там, приглядись хорошенько: может, в кустах немчура сидит. А ежели в гумно заглянут нехристи, курей лови. Там еще две пеструшки остались. А стемнеет — шусь в кусты…

Как дальше пробраться к партизанам, Шуре объяснять не надо было. Паренек смышленый, не раз выручал их.

Потом Марья Даниловна велела принести кобылке мурожного сена, убрать упряжь, упорядочить на санях утварь, а сама принялась чинить хомут. Орудовала толстой иглой-шершаткой не хуже мужчины-шорника. Вот что значит столько времени быть колхозным конюхом! Видно, она все еще надеялась как-то выехать из деревни. Но только закончила починять хомут, как во двор ворвалась группа подвыпивших карателей. Одни со смехом и улюлюканьем гонялись за последними курами, другие деловито обшаривали хату, сени, перерыли все в кладовке, заглянули и на чердак. Когда же все собрались во дворе и свалили свои толстые ранцы на сани, то велели запрягать лошадь и всей семьей следовать за ними.

Марья Даниловна не перечила. Да и все — дочки и сыновья-подростки — знали, что у карателей недолог разговор… Сани, заваленные густо набитыми ранцами с крышками из телячьей ворсистой кожи, ехали впереди. На розвальнях сидело несколько солдат. Они о чем-то весело болтали. А Станиславчики молча плелись следом. Даже Гера не плакал на руках у Наташи. Только несмело хныкал, когда его помогала нести Надя, и просился снова к матери.

Митя вел на поводу корову — так приказали солдаты. Она время от времени упиралась, не хотела идти. Тогда мать гладила ее, ласково уговаривала, и корова снова месила снег, косясь на карателей, сновавших по улице.

Семью привели в центр деревни и на ночь заперли в нежилой хатенке. Она стояла в глубине большого двора. Перед войной хозяин построил себе добротный дом, а хатенку, видно, не успел разломать. Теперь в том доме остановился какой-то важный гитлеровец, а может, и штаб, потому что возле крыльца стоял часовой, а по двору расхаживал еще один, тоже в тулупе.

Было холодно, да и хотелось есть. Станиславчики сгрудились на полу, укутались в лохмотья, прижались друг к дружке, чтобы как-то согреться.

Бессонной и кошмарной была ночь. Неподалеку горел дом, в другой стороне — какие-та сараи и гумна. Жуткие кровавые блики плясали на серой оштукатуренной стене хибарки, на закопченном потолке, на грязном, в больших щелях полу. Розово светились стены и большие окна нового дома. Коричнево-черной тенью шагал часовой по двору, а тот, который у крыльца, казался каким-то чудовищным зверем, замершим перед прыжком. Митя то закрывал глаза, то тут же просыпался от почудившегося дикого визга поросенка, истошного кудахтанья кур и предсмертного блеяния соседской овцы…

Марья Даниловна за всю ночь и глаз не сомкнула, тяжело вздыхала. Не спали и сестры. Митя тоже думал о Шуре. Где он сейчас? Выбрался ли из гумна? А может, не жуткие блики пожаров, а Шурина тень корчится на огне, отсвечиваясь на этих стенах?..

Всех их поднял с холодного пола окрик:

— Вег!

Часовой стоял в проеме распахнутой двери и жестом указывал во двор. Они и без этого выразительного жеста давно уж знали, что окрик означал «выходи!», «пошел вон!».

Солнце уже висело красным диском над деревней. Снег искрился и больно резал глаза. Митя смахнул слезу, повернул голову к новому дому и такое увидел, что неимоверно удивило его…

На высоком крыльце нового дома стояла группа хохочущих карателей. Длинный офицер, подпоясанный полотенцем, вышитым белорусским орнаментом, с солдатским котелком в руке подходил к буренке.

— Ишь ты, свинья, рушник сорвал со святого угла, с иконы, — вполголоса промолвила мать.

Коротко привязанная к саням корова вдруг лягнула ногой, затем другой. Офицер отскочил было, но снова подкрался к ней. Схватил за сосок, потянул — белая струйка ударила по котелку. Корова мотнула рогами, дрыгнула ногой. Но длинный и на этот раз удачно отпрянул в сторону под громкий хохот своих товарищей.

Вдруг он заметил Станиславчиков, бросился к Наташе, сорвал с нее платок, повязал себе на голову. С крыльца раздался такой хохот, что буренка рванула веревку, сдвинула сани с места. Офицер все-таки снова подкрался к ней, потянул за сосок. Корова не покорилась, лягнула ногой. Сухопарому и на этот раз повезло: копыто не зацепило его.

— Не мучай скотину, ирод, — не выдержала Наташа. — Давай сюда котелок.

Под хохот стоявших на крыльце «дояр» протянул котелок, но не отходил, стоял в сторонке. Наташа погладила буренку, и та, вроде жалуясь, промычала, лизнула языком хозяйку, будто поблагодарила.

Надоив полный котелок, она передала его тем, которые наблюдали с крыльца, а не сухопарому. Он отвернулся, вынул из кармана кителя губную гармошку. Смешно было смотреть на него, перевязанного полотенцем, с пуховым платком на голове, наигрывавшего какой-то веселый мотив на губной гармошке. Каратели хохотали от души, но время от времени с опаской посматривали в тот конец деревни, за которым на высоком взлобке находилась партизанская оборона.

— И я хочу молока! — заныл шестилетний Гера. — Хочу-у…

Наташа, чуть помедлив (видать, раздумывала), решительно подошла к саням, отыскала кастрюльку, сноровисто подсела к вымени. Тугие белые струи ударили в посудинку, быстро наполняя ее пахучим пенистым сыродоем (так в этих местах называют парное молоко).

— Возьми, сыпок, — и протянула Гере, уже семенившему к ней, кастрюльку.

«Дояр» оборвал веселый мотивчик, метнулся к Наташе, ловким ударом ноги вышиб кастрюльку из ее рук.

На снегу углублялось и ширилось, исходя паром, серое пятно…

4

Корову гитлеровцы оставили в Ковалевщине, а семью погнали в Красное. Один конвоир ехал впереди на их лошадке, второй месил снег позади. «Процессия» то и дело сворачивала на обочину, потому что навстречу шли машины. Время от времени и их обгоняли крытые грузовики, набитые карателями.

— Будем, детки, считать, — улучив момент, шепнула мать. — Мы с тобой, сынок, тех сосчитаем, что на Красное едут, а вы, девчата, — на Ковалевщину. Может, и пригодится. Может, кто из нас вырвется от поганцев…

Остановили Станиславчиков возле большого дома на окраине Красного. Бойкая дорога, по которой они месили снег почти три километра, здесь делала кольцо разворота. Только тропинка в сенной трухе вела дальше, к приплюснутому стожку, видно, уложенному не очень-то умелыми женскими руками. Метрах в тридцати, ближе к деревне, горбилась старая баня. Перед фасадом дома простиралась площадка, ровная, как футбольное поле. Затем она круто сбегала в овраг, который уходил к болоту с кочковатым кустарником и метелками камыша. Почти на горизонте — знали Станиславчики — болото обрывало озеро Березовое. А там, за озером, — свои, партизаны…

На низком крыльце появился офицер в накинутой на плечи белой шубе. Один из конвоиров бойко доложил ему. Офицер недовольно поморщился и кивнул в сторону бани. Туда и загнали всю семью. Часовым остался тот, который тащился следом за ними по разбитому машинами проселку.

На допрос вызывали по старшинству. К вечеру дошла очередь и до Мити. Конвоир привел его в жарко натопленный и чисто убранный дом. Взглянув на свою грязную обувку, подросток неловко затоптался у порога. Солдат оттолкнул его в сторону и, щелкнув каблуками, начал докладывать. Из слов подросток понял, что он — партизан, и приготовился к самому худшему. Правда, в этом обвинили и мать, и Наташу, и Надю.

Высокий, стройный офицер в чине майора не обращал внимания на доклад. Он задумчиво смотрел в окно на заснеженное болото. Конвоир заметил, что его не слушали, замолк на полуслове. Офицер, даже не обернувшись, жестом руки отпустил его. Митя по-прежнему стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу. Глазами, однако, пробежался по комнате. Через приоткрытую дверь слева доносился стук пишущей машинки. Значит, штаб!.. Справа, ближе к выходу, стояла железная кровать со множеством блестящих шариков. Из-под шерстяного одеяла виднелись два чемодана и полуоткрытый посылочный ящик. Про себя подросток дважды повторил номер полевой почты и обратный адрес со словом «Мюнхен». У изголовья кровати стояла тумбочка, на ней — советский батарейный радиоприемник, из которого лилась какая-то знакомая мелодия. Справа на стене, у входа, висела белоснежная цигейковая шуба, поверх которой змеей свисала красивая плеть со свинцовым шариком на конце. Митя поежился: вспомнил, как Наташа еле вползла в баню, постанывая сквозь слезы…

В горле запершило, и подросток откашлялся. Офицер обернулся, пристально взглянул на него. Не отводя глаз, он молча подошел к кровати, достал из посылки длинный леденец в красивой обертке.

— Битте! — протянул Мите.

— Спасибо, я не хочу, — ответил и тут же сглотнул слюну.

Мальчишка старался смотреть на офицера по-детски просто, доверчиво, глазами несмышленыша.

— Бери, бери, — офицер сказал это на русском языке. — У меня их много.

Сначала Митя вздрогнул, а затем вроде обрадовался. По-детски торопливо схватил конфету и сунул в карман. Офицер улыбнулся, снова подошел к кровати, достал себе конфету. Потом стал вертеть ручки радиоприемника. Раздалось тонкое попискивание, затем какая-то музыка, чужая речь. И вдруг в комнату ворвалась знакомая мелодия — Русланова пела «Валенки»!

Сколько же это недель не слышал Митя любимую пластинку! И пластинка, и патефон закопаны на своем огороде в Козейщине — далеко-далеко от этого Красного…

Не заметил Митя, как достал леденец, как машинально сунул его в рот. А вот как проглотил конфету, помнил: она почему-то мешала дышать…

Гитлеровец по-прежнему неторопливо сосал свой леденец, с улыбкой поглядывал то на подростка, то на приемник. А Русланова задорно пела.

— Валенки, валенки, не подшиты, стареньки, — грустно промолвил офицер, и что-то человеческое мелькнуло на его лице. Мите показалось, что оно вдруг стало добрее.

Но вот в приемнике что-то щелкнуло, зашуршали листки бумаги, а затем знакомый голос четко, но возбужденно, не скрывая радости, произнес:

— От Советского Информбюро! Сегодня, 18 января, в ходе совместных ожесточенных боев Ленинградского и Волховского фронтов девятисотдневная блокада Ленинграда прорвана…

Офицер вскочил, лицо его стало жестким. Он с силой повернул рукоятку — приемник умолк. А в Митиных ушах все еще звучала песня. Только не Русланова, а Левитан пел ее. И паренек улыбнулся во весь свой щербатый рот.

— Ты — партизан? — жесткий голос приглушил радость, и офицер ручкой плети уже тыкал в грудь мальчишки.

Мите почему-то стало смешно. Разве бывают пацаны партизанами?.. Но вслух сказал:

— Мы тут жили, а вы пришли. И партизаны пришли, а мы тут жили. — Вспомнил об избитых маме, сестрах и захныкал: — Вы нас отпустите. У нас хомут порвался…

Офицер сверкнул глазами, взмахнул плеткой — и вмиг обожгло Митькины ноги.

— За што? Я правду сказав… — закричал он от боли, растирая руками огнем горевшие места.

А тот хлестал и хлестал плетью, и Митя взвывал не своим голосом. В дверях комнаты, откуда доносился стрекот пишущей машинки, появился еще один фашист, тоже с искаженным лицом. Видно, своим криком мальчишка мешал ему работать, и он что-то с укоризной сказал офицеру. Тот бросил плеть на стол, открыл входную дверь, позвал конвоира.

— На сегодня достаточно, — по русски сказал он и тут же перешел на немецкий язык. Долго что-то втолковывал солдату, показывая то на Митю, то в окно, через которое виднелся стожок. Смысл сказанного офицером паренек уразумел позже, когда конвоир заставил носить сено для толстых битюгов, верховой лошади и двух коров, которые стояли в сарае. По тому, как солдат держал винтовку, понял и последнюю фразу: «Если станет убегать, застрелить, как собаку…»

Длинной-длинной показалась ночь в промерзлой бане. Никто не спал, только Гера посапывал носом, затем кашлял и просыпался, но не плакал. Станиславчики изредка перебрасывались словом-другим, но никто не упоминал событий минувших суток, не вспоминал про Шуру, не обмолвился о том, что ждет их завтра. Каждый знал, что фашисты редко отпускали людей, захваченных в партизанской зоне.

Марья Даниловна то и дело подходила к маленькому окошку, всматривалась в темноту морозной ночи. Во дворе тихо. Только доносился монотонный скрип шагов часового.

Они ждали рассвета и какой бы то ни было развязки. Но она пришла раньше.

Через маленькое окошко Митя вдруг увидел прерывистые огоньки в той стороне, где находилась деревня Красная Горка. А через секунду все услышали длинные очереди пулемета и прильнули к окошку.

— Станкач, наш станкач! — определил Митя.

В тот же миг со звоном разлетелось стекло, и они отпрянули в угол. Громыхнул, осветив черные стены и потолок бани, выстрел. В нос ударил запах сгоревшего пороха.

— Все ли живы? — в следующее мгновение послышался голос матери.

Повезло: никого не задело.

Теперь уже совсем рядом затараторили пулеметы, сыпанули дробью автоматы. Ярко засветилось окошко: каратели никогда не жалели ракет.

— Ура-а-а! — нарастало, приближалось вперемежку со стрельбой и взрывами гранат.

— Наши, наши, — зашептала мать, прижимая меньшого к груди, а Митя и не вырывался, хотя в другое время обязательно убежал бы от такой ласки…

Вдруг в баню ворвался свежий морозный воздух. Кто-то распахнул настежь дверь. В проеме, освещенном сполохами ракет, стоял… Шура.

— Мамочка, это — я! — крикнул он, вскочил в баню и бросился к ним, забившимся в самый угол.

Оказалось, Шура вчера приходил в Красное — в разведку. Связные подсказали ему, что в баню посадили целую семью беженцев, которая жила в Ковалевщине. Вот Шура и бежал сюда вместе с партизанами…

— Только давайте быстрее, не задерживайтесь. Скорей в овраг. Там сбор, — старался говорить он строгим голосом. Но у него не получалось: радость какая!

Вся семья выбралась во двор. Частая стрельба и партизанское «ура!» слышались теперь в центре Красного. В гарнизоне бушевал пожар. Занимался и дом, в котором допрашивали Станиславчиков.

— Пошли запрягать, пока штаб не разгорелся, — торопил брат Шуру.

Но тот не спешил. Он никак не мог решить, как быть дальше. Бежать за партизанами или остаться с матерью, сестрами, братом и маленьким Герой. Однако, услышав про штаб, бросился к дому. Митя — за ним. В комнате, где допрашивал его офицер, было светло от полыхавших пожаров.

— Шура, хватай радиоприемник! — крикнул он брату и дернул за антенну. Медная проволока легко сорвалась с гвоздя, вбитого в стену.

Пока Шура выносил громоздкий приемник, Митя бросился в комнату, откуда во время допроса слышал перестук пишущей машинки. Она оказалась легкой, поэтому паренек прихватил и стопку бумаги.

Подростки успели вытащить во двор большой чемодан. Не забыл Митя и о посылочном ящике.

Все это сгрузили на сани. Но кобылки не оказалось, хотя Митя хорошо приметил, что перед боем она стояла здесь, привязанная за розвальни. Он растерянно забегал вокруг саней.

— Как только мы начали штурм, кто-то в белом ускакал со двора, — поняв брата, сказал Шура. — Прямо к школе помчался. Стреляли в него, да все мимо…

В самом деле, белой шубы, что днем висела у порога комнаты, не оказалось. Остался и приемник, и пишущая машинка, и огромный чемодан, а цигейковой шубы не было. Как и плетки со свинцовым шариком на конце… Видно, офицеру некогда было выводить своего коня, и он схватил кобылку.

Братья бросились к сараю, вывели выездную лошадь. Стройная, она стригла ушами, косилась на пламя, охватившее теперь почти весь дом. Но оказалась умницей. Покорно склонила голову, и подростки вдвоем надели хомут. Он был тесен, поэтому супонь до конца не затянули, а мама сунула какую-то тряпку под клещи, чтобы лошадь не сбила свои плечи.

Тем временем бой в гарнизоне приутихал. Потом глухо ухнули гранаты возле школы, и пулеметы, строчившие оттуда, замолчали. Правда, возле казарм все еще не унимался пулемет.

Как только Станиславчики выехали со двора на площадку, пули свистнули над головами. Следующая очередь чуть в стороне от них взвихрила буранчики снега.

— Гони, Шурка! — крикнула мать.

Сын вскочил в передок саней, размахнулся проволокой-антенной и хлестанул по лошади. От неожиданности она чуть ли не опрокинула сани и помчала через площадку к спуску в овраг.

— Ой! — глухо простонала Наташа и чуть не скатилась с розвальней, но мать вовремя схватила ее правой рукой, удержала, не дала свалиться на снег…

Только уже среди партизан они поняли, что Наташу ранило. Ее тут же перевязала какая-то девушка с сумкой через плечо.

Уже светало, когда показался противоположный крутой берег озера и деревня Крюковщина. Здесь Митя с Шурой и передали партизанскому командиру все то, что прихватили в штабе.

— Спасибо, Марья Даниловна, за сыновей! — сказал командир. — Боевые хлопцы растут!

Конечно, если хвалит сам командир, кому не приятно. И подростки гордились добрым словом командира. Но Мите было жалко пишущую машинку. Вот кончилась бы война, пошел бы в школу — и не надо выводить каждую буковку, не надо бояться, что поставишь кляксу, печатал бы себе на машинке…

Он так огорчился, что разведчики унесли вместе с чемоданом и приемником пишущую машинку, что на некоторое время забыл о посылочном ящике. Вспомнив, бросился к нему, сорвал крышку с адресом и протянул командиру.

— Ничего, хлопчики! — прочтя написанное на крышке, сказал командир. — Мы уже с вами до Красного добрались, а скоро и до Мюнхена доберемся!

Таких семей-патриотов, как семья Станиславчиков, было много в Ушачской партизанской зоне. Они помогали нам буквально во всем, рискуя при этом не меньше нашего.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Новая семья и семья военная

Из книги Спецназ ГРУ: Пятьдесят лет истории, двадцать лет войны... автора Козлов Сергей Владиславович

Новая семья и семья военная В 1943 году, когда освободили Миргородский район, двух сестер Василия взяла на воспитание средняя сестра их матери, а маленького Васю с братом забрала младшая. Муж сестры был заместителем начальника Армавирского летного училища. В 1944 году его


Обычная боевая работа

Из книги Освещенные окна автора Каверин Вениамин Александрович

Обычная боевая работа Так началась настоящая боевая работа легендарной кабульской роты спецназ.В последующем раз или два в течение месяца какая то группа совершала боевой выход. Первое серьезное столкновение с мятежниками было у группы Григория Иванова. Его группу


СЕМЬЯ

Из книги Верлен и Рембо автора Мурашкинцева Елена Давидовна

СЕМЬЯ 1 Отца дети называют на "ты", а мать на "вы". Она выше среднего роста, сдержанная, с гордой осанкой, полная, в пенсне, близорука. На углу Плоской и Великолуцкой-вывеска: "Бюро проката роялей и пианино". Бюро помещается во втором этаже, а в первом "Специально музыкальный


Семья

Из книги Керенский автора Федюк Владимир Павлович

Семья Поль Мари Верлен родился 30 марта 1844 года в Меце. И по отцу, и по матери он был северянином: его предки издавна жили в Пикардии, Артуа и бельгийских Арденнах (перешедших под власть Франции в начале XIX века). Поэт до конца своей жизни не любил «солнце»: ему всегда были


СЕМЬЯ

Из книги Портреты современников автора Маковский Сергей

СЕМЬЯ В 1636 году на южных границах Российского государства, в том месте, где крохотная речка Керенка впадает в реку Вад, был построен город Керенск. Первое время он был крепостью на засечной черте, прикрывавшей рубежи России от набегов ногайцев и крымских татар. Со временем


Семья

Из книги Воспоминания. Книга третья автора Мандельштам Надежда Яковлевна

Семья Наша семья, в течение первых пятнадцати лет совместной жизни с отцом, была дружной, гармонически слитной семьей. Нежность к нему, знаменитому, балованному художнику, приобретала оттенок восторженного поклонения. Существом высшего порядка входил он в наш детский


Семья[4]

Из книги Штурмовик автора Кошкин Александр Михайлович

Семья[4] У матери была особая теория воспитания: детей надо баловать до одурения — иначе не выдержать эту несносную жизнь, и еще — средство против капризов — предупреждать желания, чтобы и выдумать ничего не могли… Справлялась она со своей задачей довольно ловко. Я


Семья

Из книги Раневская, что вы себе позволяете?! автора Войцеховский Збигнев

Семья Кошкин Александр Михайлович родился в 1960 году в селе Дубровка Николаевского района Ульяновской области в семье рабочих.Отец, Михаил Иванович, после увольнения из действующей армии в 1948 году, работал шахтером в Кузбассе, рабочим в колхозе, нотариусом в райцентре.


5. «Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья»

Из книги Мертвое «да» автора Штейгер Анатолий Сергеевич

5. «Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья» Так сказала однажды Фаина Раневская.Уверен, тема личной жизни великой актрисы должна быть рассмотрена нами с отдельным вниманием, в отдельной главе. Причин для этого


«Не обычная наша лень…»

Из книги Рыцарь совести автора Гердт Зиновий Ефимович

«Не обычная наша лень…» Не обычная наша лень — Это хуже привычной скуки. Ни к чему уж который день Непригодными стали руки. Равнодушье («ведь не вернёшь»), Безучастие, безнадежность. Нежность, нежность! но ты живёшь, Ты жива ещё в сердце,


Семья

Из книги Стив Джобс. Человек, который думал иначе автора Блюменталь Карен

Семья Моя семья — это жена Таня, дочка жены Катя, которую я воспитываю с двухлетнего возраста, сын Кати — мой внук Боря. Мы живем рядом, на одной площадке, внук практически обитает у нас. Ну и папа Бори — режиссер Валерий Фокин.Все мы очень откровенны друг с другом — это


13. Семья

Из книги Креативы Старого Семёна автора

13. Семья    Стив Джобс с дочерью Лизой Бреннан-ДжобсСвадьбы одного из самых завидных женихов мира высоких технологий пришлось дожидаться долго.В начале 1991 года, пока NeXT и Pixar боролись за жизнь, в личной жизни Джобса наступил новый кризис: его подруга Лорин Пауэлл


Обычная история

Из книги Информационные технологии в СССР [Создатели советской вычислительной техники] автора Ревич Юрий Всеволодович

Обычная история Мы много лет были друзьями. Вернее, как потом выяснилось, это я так думал. А как считал он, мой лучший друг, теперь я и узнать не могу. Мы уже много лет не видимся и не разговариваем. Но до сих пор копаюсь я в истории этой дружбы и этой ссоры. Вспоминаю те годы,


Семья

Из книги Меня зовут Вит Мано… автора Мано Вит


Семья

Из книги Ты спросил, что такое есть Русь… автора Наумова Регина Александровна


Обычная песенка алкоголика

Из книги автора

Обычная песенка алкоголика Да, мне надо выпить, Всё пропить на свете, Потому, что зол я на судьбу. Если вы друзья мне, То ещё налейте… — Отгоните подлую тоску. Я не тот, что прежде, — Сбили с ног однажды И в дерьмо сумели затащить… Если вы друзья мне, Выпью зелья с