Глава шестая М-р Неру сожалеет

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава шестая

М-р Неру сожалеет

Когда в июне 1955 года я прибыл обратно в Лхасу, меня как обычно приветствовали тысячи людей. Мое долгое отсутствие очень опечалило тибетцев, и они вздохнули с облегчением, когда Далай Лама оказался опять среди них. И для меня это было таким же облегчением. Китайцы явно вели себя здесь более сдержанно, чем в восточном Тибете. На обратном пути из Китая я принял кроме многих рядовых посетителей многочисленные делегации от местных старейшин, умолявших, чтобы я попросил наших новых хозяев изменить свою политику в этих местностях. Они видели, что китайцы угрожают самому образу жизни тибетцев и были очень обеспокоены.

В самом городе обстановка показалась мне относительно нормальной, за исключением того, что теперь было много легковых автомобилей и грузовиков, которые впервые в истории внесли в этот город шум и выхлопные газы. Нехватка продовольствия стала менее острой, а активные проявления народного гнева уступили место скрытому недовольству, смешанному с пассивным сопротивлением. Теперь, когда я вернулся, возродился даже некоторый оптимизм. Я со своей стороны ощущал, что мой статус среди местных китайских властей определенно возрос благодаря публичным проявлениям доверия ко мне Председателя Мао, и все-таки продолжал надеяться на лучшее будущее.

Однако я сознавал, что внешний мир повернулся к Тибету спиной. Хуже того, Индия, наш ближайший сосед и духовный наставник, косвенно признала притязания Китая на Тибет. В апреле 1954 года Неру подписал новый Китайско-Индийский договор, который включал в себя меморандум, известный как Панча Шила, где было зафиксировано соглашение о том, что Индия и Китай ни при каких обстоятельствах не будут вмешиваться во "внутренние" дела друг друга. Согласно этому договору Тибет являлся частью Китая.

Лето 1954 года, несомненно, было лучшим периодом из всего нелегкого десятилетнего сосуществования китайских властей и моей тибетской администрации. Но лето в Тибете коротко, и уже через несколько недель до меня стали доходить тревожные вести о деятельности китайских властей в Кхамс и Амдо. Они совершенно не собирались оставлять наш народ в покое и стали в одностороннем порядке внедрять всякого рода "реформы". Были введены новые налоги на дома, землю и скот, и в довершение всех беззаконий, для обложения налогом было оценено имущество монастырей. Большие поместья конфисковались, а землю местные китайские кадры перераспределили в соответствии с их собственной политической идеологией. Землевладельцев предали публичному суду и приговорили к наказанию за "преступления против народа"; к моему ужасу, некоторые были приговорены даже к смертной казни. Одновременно китайские власти стали проводить облавы на многие тысячи кочевых скотоводов, пасших свой скот в этих плодородных районах. Наши новые хозяева терпеть не могли кочевничество, так как видели в этом варварство. На самом деле китайское слово "манцзе", которым принято обозначать тибетца, буквально означает "варвар".

Столь же тревожными были и новости о том, что осуществляется грубое вмешательство в деятельность монастырей, а местному населению внушаются антирелигиозные идеи. Монахи и монахини подвергались издевательствам и публичному оскорблению. Например, их заставляли участвовать в мероприятиях по уничтожению насекомых, крыс, птиц и всякого рода червей, хотя китайские власти прекрасно знали, что лишение жизни всякого живого существа противоречит буддийскому учению. Если монахи отказывались, их избивали. Между тем в Лхасе китайцы продолжали вести себя как ни в чем ни бывало. Но не вмешиваясь в религиозную жизнь здесь в столице, они явно надеялись, что меня успокоит ложное чувство безопасности, в то время как они будут творить в других местах все, что им вздумается.

К концу 1955 года была проведена подготовительная работа для введения в действие Подготовительного Комитета Автономного Района Тибета (ПКАРТ) — альтернативы военному управлению, предложенной Председателем Мао. Но по мере того как приближалась зима, новости с востока становились все хуже. Люди народности кхампа, которые не привыкли к вмешательству извне, не так уж безропотно приняли китайские методы: из всего своего имущества больше всего они дорожили личным оружием. Поэтому, когда местные кадры начали конфисковывать его, кхампинцы ответили открытым сопротивлением. В течение зимних месяцев обстановка быстро ухудшалась. В Лхасу начали прибывать беженцы, подвергшиеся репрессиям китайцев, они рассказывали устрашающие истории о жестокостях и унижениях. Китайцы зверски расправлялись с сопротивлением кхампинцев: зачастую дети вынуждены были участвовать в публичных порках и казнях своих родителей. Введена была также "публичная критика", этот самый излюбленный метод китайских коммунистов. "Преступник" связывается веревкой так, что плечевые кости выходят из суставов. И вот, когда человек совершенно беспомощен и кричит от боли, людей из толпы — включая женщин и детей — заставляют выходить вперед и продолжать издевательства над ним. Очевидно, китайцы считали, что этого достаточно, чтобы заставить людей изменить свое мировоззрение, и что это помогает процессу приобретения политической грамотности.

В начале 1956 года во время тибетского Нового года у меня состоялась очень интересная встреча с оракулом из монастыря Нэйчунг, который объявил, что "свет Исполняющей Все Желания Драгоценности (одно из имен Далай Ламы у тибетцев) воссияет на Западе". Я принял это за указание на то, что в этом году поеду в Индию, хотя теперь понимаю, что предсказание имело более глубокий смысл.

Самой неотложной заботой было множество беженцев из Кхама и Амдо, которые недавно прибыли в Лхасу. Город бурлил. Впервые новогодний праздник приобрел политическую окраску. По всей столице ходили плакаты, обличающие китайцев, распространялись листовки. Люди собирались на митинги и выбирали народных лидеров. Никогда прежде Тибет не становился свидетелем таких событий. Естественно, китайцы были в ярости. Они срочно арестовали трех человек, которые, как было объявлено, привлекались к ответственности за подстрекательство к антидемократическим преступлениям. Но это отнюдь не уменьшило возмущения народа правлением китайцев.

Во время праздника Монлам крупнейшие дельцы Амдо и Кхама начали собирать деньги для церемонии "Сэтри Ченмо", которая должна была состояться позднее в этом же году. Церемония включает в себя подношение божествам-хранителям Тибета с просьбой даровать Далай Ламе долгую жизнь и благополучие. Сбор средств прошел настолько успешно, что это событие было отмечено передачей мне в дар великолепного усыпанного драгоценными камнями золотого трона. Однако, как я позднее обнаружил, эта деятельность имела и другой аспект. Ее результатом было образование союза, называемого "Чуши Гангдруг", что означает "Четыре реки, шесть горных цепей" — традиционное название, объединяющее две провинции: Кхам и Амдо. Этот союз впоследствии организовал широкое партизанское движение сопротивления.

После Монлама подготовка, к предстоящему открытию ПКАРТ продолжилась в быстром темпе. Всего за три месяца китайцы, используя труд тибетцев, построили три больших общественных здания: гостиницу для приезжающих китайских деятелей, баню и городской зал для общественных собраний. Последнее было современным двухэтажным строением с крышей из гофрированного железа, способным вместить около тысячи двухсот человек на сидячих местах перед приподнятой площадкой и еще триста человек на галерее вверху. Оно встало прямо напротив Поталы.

В апреле 1956 года маршал Чень И, заместитель премьер-министра и министр иностранных дел Китайской Народной Республики прибыл из Пекина вместе со своей женой и большой делегацией как представитель Председателя Мао. Я помнил Чень И по своему визиту в Китай. Как человек он был очень приятен, хотя его репутация оратора была просто устрашающей. Однажды он произнес речь, длившуюся целых семь часов. Маршал появился в Лхасе в галстуке, которым весьма гордился, хотя не знал толком, как его носить. А его гимнастерка еле-еле сходилась на брюшке. Однако все это маршала нисколько не трогало: он был весел, не лишен самомнения и любил жить на широкую ногу. Его прибытие в Лхасу послужило сигналом для начала впечатляющего представления. Китайцы устраивали ему расточительные приемы, в честь маршала было дано много банкетов и произнесено речей. Когда ПКАРТ официально приступил к работе на своем первом заседании, состоявшемся в новом городском зале, город был украшен множеством флагов и знамен с изображениями Председателя Мао и его ближайших соратников. Играл китайский военный оркестр, звучали коммунистические песни. Все это выглядело очень празднично. Затем Чень И произнес речь (сравнительно короткую), в которой провозгласил, что будут введены "необходимые реформы", чтобы "избавить Тибет от его отсталости", пояснив, что требуется поднять тибетцев до уровня "передовой" китайской нации. После этого китайцы, а также тибетцы произнесли немало подобострастных речей, причем все восхваляли социализм и партию и приветствовали присутствие китайцев в Тибете. Даже я вынужден был произнести речь, в которой подчеркнул свою уверенность в том, что китайская сторона будет соблюдать все гарантии проведения реформ приемлемыми для народа темпами и обеспечит свободу отправления религиозных обрядов.

Структура ПКАРТ предусматривала создание различных новых правительственных департаментов, например, финансов, образования, земледелия, коммуникаций, здравоохранения, религии и безопасности. Ими должны были руководить преимущественно тибетцы. Кроме того, администрация Чамдо должна была вернуться в Лхасу. Эта область включалась в состав так называемого Тибетского Автономного Района. Однако остальная часть Кхама и весь Амдо оставались под непосредственным контролем Пекина. Сам Комитет должен был состоять из пятидесяти одного регионального делегата. Только пять из них были китайцами. В то же время, предполагалось сохранение Кашага и Национального Собрания, хотя было ясно, что китайцы намереваются постепенно покончить со всеми остатками традиционного правительства.

Тогда как на бумаге провозглашалось, что ПКАРТ будет означать важный шаг к автономии, на самом деле все обстояло иначе. Когда Чень И объявил назначения, оказалось, что из этих пятидесяти одного делегата (ни один из которых не был выбран народом) почти все, кроме нескольких человек, обязаны своим положением китайцам: и власть, и имущество им разрешено было сохранить в обмен на безропотное послушание. Другими словами, это была сплошная липа.

Но обнаружилось и несколько сюрпризов. Одним из них стало назначение членом вновь созданного департамента безопасности Лобсан Самтэна, настолько доброго и мягкого человека, что нельзя было выбрать менее подходящего для такой работы, чем он. Я никогда не забуду выражение его лица, когда он вернулся после встречи со своим китайским коллегой. Все шло хорошо, пока этот человек не обратился к Лобсан Самтэну (который немного говорил по-китайски) с вопросом, как будет по-тибетски "убей его". Вплоть до этого момента мой брат считал этого нового работника очень приятным и откровенным человеком, но вопрос его ошеломил. Мысль убить даже насекомое настолько была чужда его убеждениям, что он не мог вымолвить ни слова. Когда он в тот же вечер появился в Норбулингке, его лицо выражало полное замешательство. "Что же мне делать?" — спрашивал он. Эта история представляет собой еще одну иллюстрацию отношения к жизни китайца и тибетца. Для одного убийство человеческого существа — дело житейское, а для другого — совершенно немыслимое.

Вскоре после открытия ПКАРТ я услышал, что китайские власти в Кхаме предприняли попытку склонить на свою сторону местных лидеров. Они собрали их всех вместе и попросили проголосовать за введение "демократических реформ", конкретно означавших организацию нескольких тысяч сельскохозяйственных кооперативов, в состав которых должны были войти более ста тысяч личных хозяйств в области, включающей Гарчу и Карзе. Из трехсот пятидесяти человек, которых они собрали, около двухсот согласились участвовать в реформах в том случае когда я и мой кабинет дадим согласие на их проведение. Сорок человек выразили готовность принять их сразу же, а остальные заявили, что они никогда не примут этих так называемых реформ. После этого всех отпустили по домам.

Месяц спустя опять собрали несогласных, на этот раз в крепости под названием Чомда Дзонг, которая находится на северо-востоке Чамдо. Как только они очутились внутри, здание было окружено пятью тысячами солдат НОАК, и пленникам было объявлено, что их не выпустят, пока они не согласятся принять реформы и не дадут обещание, что будут помогать их проведению. После двухнедельного заточения кхампинцы сдались. Казалось, выхода не было. Однако в ту ночь охрану крепости уменьшили и, увидев благоприятную возможность, все узники бежали и скрылись в горах. Так одним махом китайцы создали собственными руками ядро людей, стоящих вне закона, которые в ближайшие годы причинили им немало трудностей.

Инцидент в Чомда Дзонге произошел приблизительно в то же самое время, когда мне дали экземпляр газеты, издававшейся китайскими властями в Карзе, провинция Кхам. Не веря своим глазам, я увидел фотографию, на которой были изображены разложенные в ряд отрубленные головы. Подпись была примерно такого содержания, что эти головы принадлежат "реакционным преступникам". Это было первое конкретное доказательство зверств китайцев, которое я видел. Впоследствии я узнал, что все ужасы, которые я слышал о поведении новых хозяев, были правдой. Китайцы, со своей стороны, понимая, что эта газета может иметь отрицательное воздействие на людей, попытались помешать ее распространению — даже предлагая купить весь тираж. Имея эту новую информацию и к тому же поняв, что ПКАРТ — не что иное, как "цума" (очковтирательство), я стал искать хоть какую-то надежду на будущее. Предсказание моего предшественника начинало сбываться с большой точностью. У меня было тяжело на сердце. Однако внешне моя жизнь протекала во многом, как раньше: молился, медитировал, напряженно учился под руководством наставников, как и прежде, продолжал участвовать во всех религиозных праздниках и церемониях и время от времени получал различные учения. Иногда я использовал свое право на передвижение и уезжал из Лхасы, чтобы посетить монастыри. Одна из моих поездок была в монастырь Ретинг, резиденцию бывшего Регента, расположенный в нескольких днях пути к северу от Лхасы. Незадолго до отъезда я получил письмо от одного видного тибетца, который жил уже в эмиграции. Ситуация в Лхасе стала такой гнетущей, что даже я стал проявлять подозрительность и прежде, чем вскрыть письмо, держал его при себе, осторожно перекладывая на ночь под подушку, пока не уехал в Ретинг.

Каким облегчением было выехать из города и отвлечься от безумных попыток одновременно сотрудничать с китайскими властями и уменьшать вред, который они наносили. Как всегда, я путешествовал как можно более незаметно и старался оставаться инкогнито. Так я мог встречаться с местными жителями и слушать, что они говорят. Один раз недалеко от Ретинга у меня завязался разговор с одним пастухом. "Ты кто?" — спросил он. "Слуга Далай Ламы", — ответил я. Мы поговорили о его жизни в деревне, о его надеждах и опасениях. Он мало знал о китайцах и никогда не был в Лхасе. Он был слишком занят, добывая пропитание на своей бедной неплодородной земле, чтобы беспокоиться о том, что происходит в городах и во внешнем мире.

Но несмотря на всю простоту этого человека, я с радостью обнаружил, что у него была глубокая религиозная вера, и что Дхарма Будды процветает даже в его глухом краю. Он жил, как живут крестьяне во всем мире, в гармонии с природой и всем, что его окружает, но не проявляя большого интереса к миру, лежащему за пределами его непосредственного поля зрения. Я спросил, что он думает о местных правительственных чиновниках. Он сказал, что большинство из них справедливы, хотя есть несколько лезущих не в свое дело. Я был очень доволен нашей беседой, позволившей мне сделать много полезных открытий. Прежде всего, я узнал, что несмотря на то, что этот человек не получил совершенно никакого образования, он был удовлетворен и хотя у него не было материального достатка, он точно знал, что его жизнь нисколько не отличается от жизни бесчисленных поколений его предков и, несомненно, будет оставаться такой же для его детей и детей его детей. В то же время я понимал, что такой взгляд на мир уже недолговечен, что Тибет не может больше существовать в избранной им для своего спокойствия изоляции, независимо от того, как разрешатся взаимоотношения с китайскими коммунистами. Мы расстались с этим пастухом лучшими друзьями.

Но эта история имела продолжение. Случилось так, что на следующий день мне предстояло встретиться с населением следующей деревни, которая лежала на моем пути, и дать им свое благословение. Для меня соорудили что-то вроде трона, собралось несколько сотен людей. Сначала все шло хорошо, но затем, оглянувшись по сторонам, я увидел моего вчерашнего друга, стоявшего среди собравшихся с выражением крайнего замешательства на лице. Он не мог поверить своим глазам. Я улыбнулся ему в ответ, но он лишь бессмысленно на меня уставился. Я пожалел, что обманул его. Когда мы прибыли в монастырь Ретинг, я пошел поклониться главной статуе и вдруг без всякой особой причины ощутил сильное волнение. Меня пронизало чувство, что я каким-то образом был долго связан с этим местом. С тех пор у меня часто появляется мысль построить в Ретинге келью и провести там остаток своей жизни.

Летом 1956 года произошел инцидент, который огорчил меня больше, чем все события до или после. Союз борцов за свободу Кхама и Амдо стал одерживать значительные победы. К маю-июню было разрушено много участков китайской военной дороги, а также большое количество мостов. В результате НОАК вызвала сорок тысяч солдат подкрепления. Это было именно то, чего я боялся. Как бы успешно ни шло сопротивление, китайцы все равно подавили бы его в конце концов одним только численным перевесом и превосходством огневой мощи. Но я не мог предвидеть воздушной бомбардировки монастыря Литанг в Кхамс. Услышав об этом, я заплакал. Я не мог поверить, что люди способны на такую жестокость по отношению друг к другу. За этой бомбардировкой последовали безжалостные пытки и казни женщин и детей, отцы и мужья которых участвовали в движении сопротивления, и, что совершенно неслыханно, отвратительное оскорбление монахов и монахинь. После ареста этих простых, религиозных людей принуждали публично совершать друг с другом нарушение обета безбрачия и даже убивать людей. Я не знал, что мне делать, но делать что-то я был должен. Я немедленно потребовал встречи с генералом Чжаном Го-хай, которого поставил в известность, что намереваюсь написать лично Председателю Мао. "Как тибетцы могут доверять китайцам, если вы так поступаете?" — заявил я ему. Я решительно высказался, что они не имеют права делать такие вещи. Но это только вызвало ответные аргументы. Моя критика — это оскорбление Родины-Матери, которая хочет лишь одного: защитить мой народ и помочь ему. Если кто-то из моих соотечественников не хочет реформ — реформ, которые принесли бы благо массам, потому что защитили бы их от эксплуатации — тогда они должны быть готовы к тому, что их накажут. Его доводы были рассуждениями невменяемого. Я сказал, что это не может никоим образом оправдать пытки невинных людей, а тем более бомбардировку их с воздуха.

Разумеется, это было бесполезным занятием. Генерал твердо стоял на своем. Моя единственная надежда состояла в том, чтобы Председатель Мао понял, что подчиненные не подчиняются его указаниям.

Я отправил письмо немедленно. Ответа не было. Поэтому я послал еще одно, снова по официальному каналу. В то же самое время я убедил Пунцога Вангьела передать третье письмо лично Мао. Но и его судьба осталась неизвестной. Когда прошли недели, а я не получил никакого ответа из Пекина, я впервые стал сомневаться относительно намерений китайского руководства. Это потрясло меня. После визита в Китай, вопреки множеству неприятных впечатлений, полученных мною, мое отношение к коммунистам оставалось еще в своей основе положительным. Однако теперь я стал понимать, что слова Мао были похожи на радугу — красивые, но пустые.

Пунцог Вангьел прибыл в Лхасу во время открытия ПКАРТ. Я был очень рад увидеть его снова. Он оставался все так же привержен коммунизму. После апрельских праздников Пунцог сопровождал некоторых высокопоставленных китайских должностных лиц в поездке по отдаленным районам. По возвращении он рассказал мне забавную историю. Один из высокопоставленных китайцев спросил крестьянина, который жил в отдаленной сельскохозяйственной общине, что он думает о новом режиме. Крестьянин ответил, что он совершенно счастлив. "Только вот если бы не одна вещь — этот новый налог". "Какой новый налог?" — спросил чиновник. "Хлопательный налог. Каждый раз, когда к нам приезжает китаец, все мы должны собираться и хлопать".

Мне всегда казалось, что пока Пунцог Вангьел пользуется доверием Председателя Мао, Тибет еще может на что-то надеяться. Когда он в очередной раз отправился в Пекин, я обратился к генералу Чжану Дзинь-у с предложением, чтобы Пунцог Вангьел был назначен партийным секретарем в Тибете. Сначала эта идея была в принципе одобрена, но только много времени спустя я услышал об этом что-то еще. В конце 1957 года китайский сотрудник информировал меня, что Пунцог Вангьел больше не приедет в Тибет, потому что он оказался опасным человеком. Я слушал с изумлением, потому что знал, что Председатель Мао высоко ценит его. Этот сотрудник объяснил, что тому существует несколько причин, первая и самая главная — это то, что когда он жил в Кхаме перед приездом в Лхасу, он организовал отдельную Тибетскую Коммунистическую партию, в которую не принимались в качестве членов лица китайской национальности. За это преступление его сместили с должности и запретили возвращаться в Тибет. Мне было печально услышать это — и еще более печально было узнать на следующий год, что мой старый друг снят с работы и арестован. В конце концов его посадили в тюрьму, где он оставался, получив официальное обозначение "неличность", до конца 1970-х годов — и все несмотря на то, что, как мог заметить любой, он был искренним и преданным коммунистом. Это привело меня к выводу, что китайское руководство — не истинные марксисты, посвятившие себя борьбе за лучший мир для всех, а просто крайние националисты. На самом деле эти люди были никем иным, как китайскими шовинистами, представлявших себя коммунистами: сборище узколобых фанатиков.

Пунцог Вангьел еще жив, хотя теперь уже и очень стар. Я очень хотел бы увидеть его еще раз, пока он не умер. Я продолжаю глубоко уважать его как старого опытного тибетского коммуниста. Нынешние власти в Китае знают об этом, и у меня еще есть надежда, что мы встретимся.

Весной 1956 года Лхасу посетил желанный гость — Махарадж Кумар, наследный принц Сиккима, крошечного государства, расположенного вдоль части нашей границы с Индией недалеко от Дромо. Он был очень приятным человеком: высокий, сдержанный, мягкий и спокойный, с большими ушами. Принц привез с собой чудесную новость в письме от индийского общества Махабодхи, президентом которого он был. Эта организация, которая представляет буддистов всего субконтинента, приглашала меня участвовать в празднествах "Будда Джаянти", которыми отмечалась 2500-я годовщина со дня рождения Будды.

Я был вне себя от радости. Для нас, тибетцев, Индия — это "Арьябхуми", Страна Святости. Всю свою жизнь я мечтал совершить туда паломничество: больше всего я хотел посетить именно эту страну. Кроме того, поездка в Индию дала бы мне возможность говорить с Пандитом Неру и другими духовными наследниками Махатмы Ганди. Я отчаянно хотел установить контакт с индийским правительством, хотя бы только для того, чтобы увидеть путь, по которому развивается демократия. Конечно, была вероятность, что китайцы меня не отпустят, но я должен был приложить все силы. Поэтому я пошел к генералу Фан Мину, взяв с собой это письмо.

К сожалению, Фан Мин был, несомненно, самым неприятным человеком из всех местных представителей китайских властей. Он принял меня достаточно вежливо. Но когда я объяснил причину своего прихода, он стал отвечать уклончиво. Эта мысль не представлялась ему здравой. В Индии много реакционеров. Это опасная страна. Кроме того, у Подготовительного Комитета очень много работы, и он сомневается, что без меня смогут обойтись. "Во всяком случае, — сказал он, — это только приглашение от религиозного общества, совсем не то, что приглашение от самого правительства Индии. Поэтому не беспокойтесь, вы вовсе не обязаны принимать его". У меня опустились руки. Было очевидно, что китайские власти намереваются препятствовать мне даже в выполнении моих религиозных обязанностей.

Прошло несколько месяцев, о "Будда Джаянти" больше не было сказано ни слова. Затем где-то около середины октября Фан Мин обратился ко мне с вопросом, кого я хочу назначить главой делегации: индийцам надо знать это. Я ответил, что я послал бы Триджанга Ринпоче, моего Младшего наставника, добавив, что делегация готова ехать, как только он даст разрешение. Прошло еще две недели, и я уже стал забывать всю эту историю, как вдруг пришел Чжан Дзинь-у, который только что вернулся из Пекина, чтобы сообщить мне: китайское правительство решило, что было бы неплохо, если бы я поехал сам. Я был так рад, что не верил своим ушам. "Но будьте осторожны", — предостерег он меня. "В Индии много реакционных элементов и шпионов. Если вы попытаетесь иметь с ними какие-то дела, то я хочу, чтобы вы поняли: в Тибете произойдет то, что произошло в Венгрии и Польше. (Он намекал на жестокое подавление Россией восстаний в этих странах). Когда он кончил говорить, я понял, что должен скрыть свою радость и сделал все, чтобы показаться обеспокоенным. Я сказал, что глубоко удивлен и озабочен его информацией об империалистах и реакционерах. Это успокоило Чжана, и он перешел на более мирный тон. "Не надо так беспокоиться", — сказал он, — "Если у вас будут какие-то трудности, наш посол всегда придет на помощь". На этом встреча окончилась. Генерал встал и, соблюдая по своему обычаю все формальности, покинул меня. Как только он ушел, я выскочил и, улыбаясь до ушей, рассказал новость своему персоналу.

Через несколько дней я услышал интересную историю об этом повороте китайских властей на сто восемьдесят градусов. Стало известно, что индийское консульство в Лхасе запросило моих чиновников, собираюсь ли я в Индию, чтобы принять участие в празднествах. Получив отрицательный ответ, индийцы передали это известие своему правительству — в результате г-н Неру лично выступил в мою защиту. Однако, китайские власти все еще не хотели отпускать меня. И только когда Чжан приехал в Лхасу и обнаружил, что индийский консул рассказал некоторым людям о вмешательстве Неру, китайцы под угрозой повреждения китайско-индийским отношениям были вынуждены изменить свое решение.

В конце концов я выехал из Лхасы в конце ноября 1956 года, радуясь перспективе свободно передвигаться без постоянного надзора китайцев. Моя свита была довольно небольшой, и благодаря военным дорогам, которые пересекали теперь весь Тибет с севера на юг и с востока на запад, соединяя его с Китаем, мы почти весь путь до Сиккима проделали на автомобиле. В Шигацзе мы остановились, чтобы дать возможность присоединиться к нам Панчен Ламе, а затем продолжали путь на Чумбитханг, последнее селение перед перевалом Натху, через который проходит граница. Здесь сменили автомобили на лошадей, и я попрощался с генералом Динь Мини, который сопровождал нас из Лхасы. Он казался глубоко опечаленным расставанием со мной. Думаю, он был убежден, что моя жизнь подвергается опасности со стороны иностранных империалистов, шпионов, реваншистов и всех остальных демонов коммунистического пантеона. Он дал мне еще много напутствий в духе генерала Чжана и убеждал быть осторожным, добавив, что я должен объяснять всякому иностранному реакционеру, с которым встречусь, какой прогресс имеется в Тибете с тех пор, как произошло "Освобождение". Если они не поверят мне, сказал он, то могут приехать в Тибет и увидеть все собственными глазами. Я заверил его, что буду стараться, и на этом повернул моего пони в гору, начав длинное восхождение наверх, в пелену тумана.

На вершине перевала Натху находилась большая пирамида из камней, увешанная разноцветными молитвенными флагами. По обычаю каждый из нас добавил по камню в пирамиду, мы прокричали изо всех сил "Лха Гьел Ло!" ("Победа богам!") и начали спускаться в королевство Сикким. На другой стороне чуть ниже вершины перевала нас встретила в тумане группа приветствующих, которая состояла из военного оркестра, игравшего тибетский и индийский национальный гимны, и нескольких официальных лиц. Од ним из них был г-н Апа Б. Пант, бывший индийский консул в Лхасе, а ныне политический сотрудник в Сиккиме. Присутствовал также Сонам Топгьел Кази, сиккимец, который был моим переводчиком во время всего визита. И, конечно же, мой друг Тхондуп Намгьел, Махарадж Кумар, тоже был здесь.

От границы меня с эскортом проводили до небольшого поселения на самом берегу озера Цонго, где нам предстояло провести ночь. К тому времени стало уже очень темно и холодно, и снег покрывал землю толстым ковром. Прибыв в селение, я обнаружил прекрасный сюрприз: встретить меня туда приехал и Такцер Ринпоче и Гьело Тхондуп, их обоих я не видел уже несколько лет. Лобсан Самтэн и маленький Тэнзин Чойгьел ехали со мной, так что сейчас впервые в жизни встретились все пять братьев.

На следующий день мы отправились в Гангток, столицу Сиккима, сначала на пони, затем на джипе, а потом на последнем участке пути в автомобиле, принадлежащем Махарадже (королю) Сиккима. В этом месте меня встретил сам Махараджа Сиккима сэр Таши Намгьел. За этим последовал забавный, но красноречивый эпизод. Лишь только мы въехали в город, наш эскорт остановился посреди большой толпы собравшихся людей. Тысячи жителей города, включая множество веселых школьников, стеснили нас со всех сторон, бросая шарфы ката и цветы и не давая нам тронуться, как вдруг, откуда ни возьмись, появился неизвестный молодой китаец. Не говоря ни слова, он сорвал тибетский флаг, развевавшийся на одном крыле автомобиля симметрично сиккимскому государственному флагу, и заменил его китайским вымпелом.

Мы провели в Гангтоке одну ночь, а рано утром выехали в аэропорт Багдогра. Помню, насколько это было малоприятное путешествие. Я очень устал за всю дорогу от Лхасы, а кроме того, накануне вечером состоялся пышный банкет. В довершение всего, на завтрак мне подали лапшу, а затем в автомобиле, когда мы спустились на индийскую равнину, стояла страшная духота.

Ожидавший нас самолет был намного комфортабельнее, чем тот, на котором я летал в Китае. На нем мы прилетели в Аллахабад, где сделали остановку на обед, а затем этим же самолетом прибыли в аэропорт Палам в Нью-Дели. Когда мы проносились на высоте тысяч футов над густонаселенными индийскими городами и сельскими районами, я думал о том, насколько по-разному воспринимаются Индия и Китай. Я еще никогда не был здесь, но уже чувствовал, какая огромная пропасть существует между укладами жизни в этих двух странах. Так или иначе, Индия была гораздо более открытой и свободной.

Это впечатление еще усилилось, когда мы приземлились в индийской столице. Был выстроен большой почетный караул, нас встречали г-н Неру, премьер-министр, и д-р Радхакришнан, вице-президент. Все это было гораздо красочнее и торжественнее, чем все, что я видел в Китае, но в то же время, каждое слово и в приветственной речи премьер-министра, и в частной беседе с деятелями не столь высокого ранга, носило оттенок искренности. Люди выражали свои чувства, а не проговаривали то, что, как они считали, обязаны говорить. Не было никакого притворства.

Из аэропорта я поехал прямо в Раштрапатхи Бхаван, чтобы встретиться с Президентом Индии д-ром Раджендрой Прасадом. Я увидел перед собой тихого старого человека, медлительного и очень скромного. Особенно неприметно он выглядел на фоне своего личного адъютанта, высокого блестящего офицера в форме, и в присутствии своей внушительной церемониальной личной охраны.

На следующий день я совершил паломничество к Радж-гхату на берегу реки Джамны, где произошла кремация Махатмы Ганди. Здесь было тихо и красиво, и я чувствовал счастье оттого, что пребываю здесь, что я гость народа, который, как и мой народ, страдал от иностранного господства; что нахожусь в стране, которая приняла принцип ахимсы, учение Махатмы о ненасилии. Когда я молился, стоя там, я ощущал одновременно и большую печаль, потому что не имел возможности встретится с Ганди лично, и великую радость, которую давал мне замечательный пример его жизни. Для меня он был — и продолжает оставаться — идеальным политиком, человеком, который поставил свою веру в альтруизм выше всяких личных соображений. Я был убежден также, что его преданность движению ненасилия — это единственный путь ведения политики.

Следующие несколько дней были посвящены празднованию "Будда Джаянти". Участвуя в нем, я говорил о своей вере в то, что учение Будды может вести не только к миру в душах отдельных людей, но и к миру между народами. У меня также была возможность участвовать в дискуссиях со многими последователями Ганди о том, как удалось Индии добиться независимости путем ненасилия.

Одно из главных моих открытий в этом отношении состояло в том, что в Индии, хотя банкеты и приемы, на которые меня часто приглашали, были гораздо менее утонченными, чем те, на которых я присутствовал в Китае, на них преобладала атмосфера чистосердечия, способствующая развитию искренних дружеских отношений. Это было прямо противоположно тому, что я испытал в Китайской Народной Республике, где существовало мнение, что возможно изменить мировоззрение людей, оказывая на них давление. Теперь у меня было с чем сравнивать, и я мог сам убедиться, что это ошибочное представление. Только путем развития взаимоуважения, в обстановке искренности может поддерживаться дружба. Только так можно изменить взгляды людей, но никак не силой.

В результате этих наблюдений и помня старую тибетскую пословицу, что узнику, которому удалось бежать, не стоит попадаться снова, я стал подумывать о том, чтобы остаться в Индии. Я решил воспользоваться возможностью и попросить о предоставлении мне политического убежища, когда встречусь с Пандитом Неру, — что я вскоре и сделал.

Я встречался с премьер-министром несколько раз. Это был высокий красивый человек, нордические черты которого еще больше подчеркивала маленькая гандистская шапочка. По сравнению с Мао он казался менее самоуверенным, и в нем не было ничего от диктатора. Он был правдивым человеком — вот почему позднее Чжоу Энь-лаю удалось ввести его в заблуждение. Во время нашей встречи я подробно изложил полную историю того, как китайцы захватили нашу миролюбивую страну, как мы были не подготовлены к встрече врага, как я отчаянно пытался сотрудничать с китайцами, поскольку осознавал, что никто во внешнем мире не готов признать наше законное право на независимость. Сначала он слушал и вежливо кивал. Но думаю, что моя страстная речь оказалась, может быть, слишком длинной для него, и через некоторое время стало видно, что его внимание ослабло: он почти перестал кивать. Наконец, он взглянул на меня и сказал, что понял, о чем я говорю. "Но вы должны уяснить", — продолжал он несколько раздраженно, — "что Индия не может поддержать вас". Когда он говорил на своем четком, прекрасном английском языке, его длинная нижняя губа вибрировала как бы в такт звукам его голоса. Это было плохо, но не совсем неожиданно. И хотя Неру уже ясно дал понять, какова его позиция, я продолжил разговор, сказав, что думаю попросить убежища в Индии. Он опять возразил: "Вы должны вернуться в свою страну и постараться работать с китайцами на основе "Соглашения из семнадцати пунктов". Я не согласился с ним, ответив, что уже пытался сделать все возможное, и добавил, что всякий раз, когда я думал, будто достиг понимания со стороны китайских властей, они обманывали мое доверие. А теперь обстановка в восточном Тибете настолько плоха, что я боюсь массовых насильственных выступлений, которые могут закончиться уничтожением целой нации. Как же я могу поверить, что "Соглашение из семнадцати пунктов" останется в силе? Наконец, Неру сказал, что он лично поговорит на эту тему с Чжоу Энь-лаем, который должен был прибыть в Индию как раз на следующий день, сделав остановку по пути в Европу. Он также обещал договориться о моей встрече с китайским премьер-министром.

Неру сдержал свое слово, и на следующее утро я поехал вместе с ним в аэропорт Палам, где он организовал мою встречу с Чжоу тем же вечером. Когда мы встретились, я увидел, что мой старый приятель все такой же, каким я помнил его: полон обаяния, приветливости и коварства. Но я не стал играть с ним в его хитрые игры и сказал совершенно откровенно, что озабочен тем, как ведут себя в восточном Тибете китайские власти. Я высказался также о том, что заметил значительную разницу между индийским парламентом и китайской государственной системой, заключающуюся в свободе народа Индии выражать свои истинные чувства и критиковать правительство, если они считают это необходимым. Как обычно, Чжоу внимательно выслушал, прежде чем начал отвечать, и его слова просто ласкали слух. "Вы были в Китае еще во время Первой Ассамблеи", — сказал он, — "с тех пор была уже проведена Вторая Ассамблея, и все значительно переменилось к лучшему". Я не поверил ему, но спорить было бесполезно. Затем он сказал, что до него дошел слух, будто я думаю остаться в Индии. Это было бы ошибкой, предостерег он. Я нужен моей стране. Возможно, это было верно, но у меня осталось чувство, что мы ничего не решили.

Два моих брата, Такцер Ринпоче и Гьело Тхондуи, также встречались с Чжоу Энь-лаем — "Чю энд Лай" (Замышляй и Лги): так назвала его одна индийская газета, когда он был в Дели. Они были даже еще более откровенны, чем я, и сказали ему, что не имеют никакого намерения возвращаться в Лхасу, хотя он настойчиво просил их сделать это. Тем временем я, наконец начал свое паломничество к святым местам Индии, во время которого постарался выбросить из головы всякую политику. К сожалению, оказалось совершенно невозможным стряхнуть с себя тревожные мысли о судьбе моей страны. Панчен Лама, который сопровождал меня повсюду, был постоянным напоминанием о нашем ужасном положении. Это был не тот добрый и скромный мальчик, которого я знал раньше: постоянное давление китайцев, которое испытывал на себе его незрелый ум, неизбежно сделало свое дело.

Но все же у меня было несколько моментов, когда я мог полностью отдаться глубоким чувствам радости и благоговения, пока совершал поездку по всей стране, от Санчи к Аджанте, затем в Бодхгайю и Сарнатх: я чувствовал, что вернулся на свою духовную родину. Все казалось необъяснимо знакомым.

В Бихаре я посетил Наланду, самый большой и наиболее знаменитый буддийский университет, который лежит в руинах уже сотни лет. Здесь учились многие тибетские ученые, и теперь, когда я смотрел на жалкие груды камней — все, что осталось от колыбели глубочайшей буддийской философии — я снова убеждался, насколько верно учение о непостоянстве.

Наконец я достиг Бодхгайи. Я чувствовал себя глубоко взволнованным тем, что нахожусь в том месте, где Будда достиг Просветления. Но мое счастье было недолговечным. Пребывая там, я получил записку от своих китайских сопровождающих, в которой говорилось, что Чжоу Энь-лай возвращается в Дели и желает видеть меня. Затем, уже в Сарнатхе, я получил телеграмму от генерала Чжана Дзинь-у, в которой мне предлагалось вернуться в Лхасу немедленно. Вероломные реакционеры и пособники империалистов замышляют переворот, и мое присутствие настоятельно необходимо — так было сказано в ней. Я приехал обратно в Дели, на вокзале меня встречал китайский посол. Он сказал, чтобы я отправился с ним в его автомобиле в посольство, чем были очень встревожены мой гофмейстер и телохранитель. В посольстве я встретился с Чжоу Энь-лаем. Так как эти двое боялись, что меня похитят, они приехали к посольству, и не будучи уверены, действительно ли я нахожусь там, попросили кого-то передать мне свитер, чтобы посмотреть, какая будет реакция. Тем временем у меня состоялся откровенный разговор с Чжоу. Он сообщил, что ситуация в Тибете ухудшилась, заметив, что китайские власти готовы использовать силу, чтобы подавить всякое народное восстание.

Здесь я вновь заявил, довольно резко, что обеспокоен той линией поведения, которую проводят китайцы в Тибете, заставляя нас принимать нежелательные реформы, несмотря на неоднократные недвусмысленные заверения в том, что не будут делать ничего подобного. Он отвечал, как всегда, с приятной улыбкой, что Председатель Мао объявил, будто никакие реформы не будут вводиться в Тибете по крайней мере еще шесть лет. А если и тогда мы будем еще не готовы, то они могут быть отложены хоть на пятьдесят лет, если это необходимо: Китай хочет только помочь нам. Видя, что не убедил меня, Чжоу продолжал, что понимает: я хочу нанести визит в Калимпонг. Это было правдой. Меня попросили дать некоторые учения многочисленному тибетскому населению, которое проживало там. Он убедительно советовал мне этого не делать, так как там "полно шпионов и реакционных элементов". Также добавил, что я должен доверять индийским деятелям с большой осторожностью: одни из них надежны, но другие опасны. Затем он переменил тему: не соглашусь ли я, — спросил он, — вернуться в Наланду и в качестве представителя Китайской Народной Республики вручить местной организации денежный чек и останки Тан-съена, китайского духовного мастера. Зная, что на этой церемонии будет присутствовать Пандит Неру, я согласился.

Когда я увидел индийского премьер-министра в очередной раз, при нем был экземпляр "Соглашения из семнадцати пунктов". Он снова убеждал меня вернуться в Тибет и сотрудничать с китайскими властями на основе "Соглашения". "Этому нет никакой альтернативы", — сказал он, добавив, что должен четко выразить свое мнение о невозможности предоставления Индией какой бы то ни было помощи Тибету. Он заявил мне также, что я должен поступить так, как посоветовал Чжоу Энь-лай, и вернуться в Лхасу, не задерживаясь в Калимпонге. Но когда я стал настаивать на поездке в Калимпонг, он вдруг изменил свое мнение. "Индия — свободная страна, в конце концов", — сказал он. "Вы не нарушите этим никаких ее законов". Затем он обещал сделать все необходимые распоряжения для этого визита.

Когда я поехал в Калькутту поездом с небольшим числом сопровождающих меня лиц, был февраль 1957 года. И помню, что по дороге моя мать, не признавая никаких условностей и чувствуя себя совершенно непринужденно, достала маленькую печку и приготовила вкуснейшую "тхугпу" (традиционный тибетский суп с лапшой). После прибытия в столицу Западной Бенгалии мы остановились там на несколько дней, а затем вылетели на север в Багдору, где жаркие просторы Индийской равнины сменяются начинающимися здесь скалистыми отрогами Гималаев. Последний участок пути мы проехали на джипе. Когда приехали в Калимпонг, я остановился в том же самом доме, принадлежащем бутанской семье, в котором останавливался и мой предшественник во время своего бегства в Индию. Они отвели мне ту же самую комнату, в которой жил он. Странным совпадением было попасть в этот дом в таких похожих обстоятельствах. Эта очень дружелюбная семья была семьей бутанского премьер-министра, позднее убитого. У них было три молодых сына, самый младший из которых проявлял большой интерес к гостю. Он заглядывал в мою комнату, как бы проверить, не надо ли мне чего, а затем со смехом скатывался вниз по перилам.

Вскоре после прибытия я встретился с Лукхангвой, моим бывшим премьер-министром, который недавно приехал из Лхасы под предлогом совершения паломничества. Я был очень рад видеть его, хотя мне стало сразу ясно, что он в высшей степени не одобряет моего возвращения домой. Два моих брата, которые тоже приехали в Калимпонг, были согласны с ним и теперь стали пытаться убедить меня остаться. Они втроем также просили Кашаг не разрешать мне возвращаться. Пока братья были в Бодхгайе, они установили контакт с некоторыми сочувствующими индийскими политиками, один из которых — Джая Пракаш Нараян — обещал при ближайшем благоприятном случае поднять голос Индии в защиту свободы Тибета. Мои братья, Лукхангва и некоторые другие считали, что когда это произойдет, Неру будет вынужден поддержать независимость Тибета. Кроме того, Индии совершенно не выгодно, что на ее северной границе находятся китайские войска. Но я не был в этом всем убежден. Я спросил Нгабо Нгаванга Джигмэ (главу той делегации, которую принудили подписать "Соглашение из семнадцати пунктов"), тоже сопровождавшего меня, что он думает. Его совет состоял в том, что был бы смысл остаться в случае, если бы существовала возможность выдвинуть определенный план. Но за неимением ничего конкретного он считает, что нет никакой альтернативы, кроме возвращения.