Родной полк

Родной полк

— Нет, хлопцы, что ни говорите, а нам здорово повезло, — блеснув белозубой улыбкой, сказал Николай Юренков. — Это же понять надо; будем летать на «МИГах» вблизи от Ленинграда.

— И Адмиралтейская игла станет ориентиром номер один, — перебил его Миша Севастьянов. — А к Медному Всаднику будем в гости ходить. Герман, как там сказал о Питере твой любимый поэт?

— А ты, Миша, забыл разве? Это каждый девятиклассник помнит, а ты уже лейтенант, — полушутя ответил я и прочитал:

«Красуйся, град Петров, и стой,

 Неколебимо, как Россия…»

В этот вечер мы размечтались. Впрочем, и было отчего: командование решило вопрос о нашем назначении после окончания лётного училища. Выпускники разъезжались по разным гарнизонам. Довольно значительная группа, в том числе и я, получила назначение в часть, находящуюся под Ленинградом.

Где служить? Для каждого военного человека этот вопрос далеко не безразличен, а тем более для нас, молодых лётчиков, только что ставших офицерами. Ведь у нас позади четыре года учёбы в гарнизонах, которые многозначительно называют отдалёнными. Трудности жизни в неблагоустроенных местах нас не страшили, мы были готовы к ним и поехали бы в любой уголок нашей страны, куда бы нас ни послали. Шёл памятный 1957 год, когда сотни тысяч таких же молодых, как и мы, юношей и девушек по комсомольским путёвкам ехали на новостройки Сибири и Урала, в целинные совхозы. Партия звала молодёжь обживать тайгу и дикую степь, и комсомольцы смело устремлялись навстречу трудностям, утверждали жизнь в безлюдных доселе краях.

Готовы и мы были поехать на любые земли, туда, где нужен стремительный посвист воздушного стража — самолёта-истребителя, где нужен ратный труд лётчика. Мы — солдаты, и на любой приказ у нас только один ответ: «Есть!» Не обижая товарищей, несущих службу в глухих и далёких гарнизонах, мне всё же хочется сказать, что нам тогда повезло. Летать в балтийском небе, недалеко от колыбели революции, около города, носящего имя великого Ленина, бывать в этом городе, видеть то, что знакомо лишь по рассказам, фильмам и книгам, — это в самом деле большая честь. Мы чувствовали себя в те дни именинниками, и улыбки не сходили с наших лиц. И хочется быть серьёзным, а встретишься взглядом с другом, прочтёшь в его глазах то же, что и сам думаешь, и поплыла улыбка по всему лицу.

Во время отпуска, который я получил после окончания училища, мы часто говорили с отцом о предстоящей жизни на новом месте. Отец рассказывал о достопримечательностях Ленинграда, словно прожил там всю жизнь.

— Тебе, Герман, — говорил он, — надо помнить, что Ленинград — это огромный родник, нет, не родник, а целый океан познаний, образования, воспитания. Служи честно. Всё отдавай прежде всего делу. А свободное время попусту не растрачивай. По возможности чаще бывай в городе.

Октябрь почти везде одинаков: льют дожди, ветер метёт по улицам вороха жёлтых листьев, на небе клубятся свинцовые тучи. Октябрь, проведённый после учёбы в родном селе Полковниково, был таким же. И вдруг небо посветлело, ярче обозначился горизонт, радостнее стало на сердце. Эту радость принесло радио: 4 октября мощная многоступенчатая ракета, преодолев тяготение Земли, вывела на орбиту контейнер с научной аппаратурой, ставший первым искусственным спутником Земли.

— Спутник!

Не было дома в нашем селе, в котором не велись бы оживлённые и радостные разговоры на эту тему.

С чувством гордости за нашу Родину, проложившую дорогу в космос, и прибыл я после отпуска в часть, где мне предстояло начинать службу лётчика-испытателя.

Если судить по погоде, то новое место службы встретило нас неприветливо. Лил дождь, ненастный, тягучий, нудный. Из Ленинграда мы выехали в дождь, в гарнизон приехали тоже в дождь.

— Не будем унывать, хлопцы, — сказал Коля Юренков, потянувшись к аккордеону. И вот уже мы дружно запели любимую песню.

На ночь нас определили в «холостяцкое» общежитие. Утром опять лил дождь. Мы прошли к помещению штаба и доложили старшему начальнику о прибытии.

Миновал день, другой. Нас собрали в кабинете командира, познакомили с боевой историей полка, в котором предстояло служить. Кое-что мы уже знали. Мы побывали уже в клубе, где изучили монтажи и витрины, на которых отображён боевой путь полка. Говорили кое с кем из бывалых лётчиков. Интересовались, какая эскадрилья лучшая, кто из командиров плодотворнее работает с молодыми лётчиками.

Полк наш гвардейский, его лётчики отважно сражались с врагом в годы Великой Отечественной войны. Многие из них были удостоены звания Героя Советского Союза. В небе Ленинграда лётчики полка сбили немало самолётов, меченных чёрной паучьей свастикой, полк надёжно оберегал советское небо.

— Боевую славу полка сейчас мы множим успехами в учёбе, — сказал командир. — Вы должны гордиться традициями части, достойно хранить их. В небе, где вам доведётся летать, отважно сражались такие мужественные лётчики, как Бринько, Раков, Голубев, Преображенский, Лобов, Севастьянов… О каждом из них можно написать целую повесть. Само небо Балтики зовёт каждого лётчика на новые подвиги.

Внимательно слушали мы командира, его заместителя по политической части. Эта беседа, отеческая, товарищеская, оставила неизгладимый след в сердце каждого. Мы как бы поклялись: не уроним славы полка, будем достойными традиций советской гвардии.

Не успел я ещё как следует обжиться в полку, как в том же 1957 году 3 ноября, накануне празднования 40-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, стартовал второй советский искусственный спутник Земли. В его кабине находилась собака Лайка. Она поднялась в космос, чтобы разведать дорогу человеку. Опыты с животными проводились у нас в стране и раньше, начиная ещё с 1949 года. Вначале ракеты поднимали животных на высоту около 100 километров, а затем всё выше и выше. Животные помещались в скафандры и герметическую кабину и спускались с больших высот на парашютных системах. Полёт Лайки на втором искусственном спутнике Земли отличался тем, что он дал возможность изучить длительное воздействие на живой организм ускорений и состояния невесомости.

В полку много было разговоров о полёте Лайки. Всю значимость полёта второго искусственного спутника Земли я понял по-настоящему значительно позже. Мы тогда выполняли задачи земные, связанные с нашей подготовкой к полёту на самолётах-истребителях.

Закончено обучение на новом для нас реактивном самолёте. Сданы зачёты по теоретическим дисциплинам, по авиационной технике, и мы приступили к полётам. Теперь мы уже не курсанты, а военные лётчики, офицеры — нам дали больше самостоятельности, но вместе с тем предъявляли и больше требований.

Герман Титов стал военным лётчиком.

Я вместе с другими товарищами попал в эскадрилью, которой командовал Степан Илларионович Шулятников, высокий, худощавый офицер с чисто русским лицом, человек большой души. Он чем-то сразу напомнил мне училищного инструктора Станислава Ивановича Короткова. Наш командир эскадрильи слыл не только лучшим лётчиком в полку, но и искуснейшим истребителем-перехватчиком во всём военном округе. О его опыте много говорили на служебных совещаниях, партийных и комсомольских собраниях, лётно-тактических конференциях, писали в газетах.

Нашим звеном командовал капитан Александр Харченко — рассудительный офицер, опытный лётчик, обладавший логическим умом и тяготением к фактам. К нему в звено мы пришли втроём: Николай Юренков, Михаил Севастьянов и я. Все мы были друзьями. Это с первых же дней понял командир звена и старался поддерживать нашу дружбу. Ведь где дружба, там и дело спорится.

Для каждого лётчика вылет на более совершенном самолёте — большой праздник. К нему мы много готовились. Не раз каждый сидел в кабине боевого самолёта, как говорится, осваивался, мысленно совершая полёт по кругу. Накануне мы пришли на аэродром, чтобы потренироваться в кабинах самолётов. Приближаюсь к серебристой машине. Она стоит с откинутыми назад крыльями, словно приготовившись к прыжку, и кажется, дышит, словно живая. Завтра мне предстоит поднять её в воздух.

Невольно вспомнился первый полёт на реактивном самолёте в училище. Инструктор Валерий Иванович Гуменников сказал тогда:

— Всё делай сам. Я буду только контролировать.

Слышу команду:

— Взлёт!

Увеличиваю обороты двигателя, чувствую, как самолёт стремительно рванулся вперёд. Прошёл какой-то миг, и мы в воздухе. Стараюсь делать всё по порядку. Убираю шасси. Смотрю на высотомер — уже четыреста метров. А на высоте двести метров надо было сделать разворот. Прозевал! Тороплюсь, но движения не успевают за полётом. Третий разворот. Четвёртый. Посадка. Будто прошло одно мгновение — и вот уже полёт по кругу закончен. Вот когда я убедился, насколько чётко надо действовать лётчику реактивного самолёта.

И вот я сижу в кабине самолёта-истребителя нового типа. Несколько раз повторяю «полёт» по кругу: взлетаю, делаю развороты, выполняю посадку. Кажется, всё отработал прочно, закрепил. Но, проверив мои действия, капитан Харченко недовольно замечает:

— Повторите ещё. Не глядите на тумблеры и кнопки. Взгляд должен быть направлен туда, куда вы будете смотреть в полёте.

Снова продолжаю тренировку до тех пор, пока не добиваюсь чёткости действий, которой требует командир звена.

Наутро подхожу к самолёту. Техник-лейтенант Иван Егорович Кузнецов докладывает:

— Товарищ лейтенант, самолёт к полёту готов!

Принимаю рапорт. Без привычки как-то неловко. Хочется подойти и спросить:

— Ну как, Ваня, всё готово?

Но сдерживаю себя. Ведь я теперь командир экипажа, а Кузнецов — мой подчинённый. Надо привыкать к новому положению. Принимаю самолёт. Стараюсь делать всё по инструкции. На аэродроме в это время уже начались полёты. Согласно плановой таблице, первым должен вылететь мой друг Коля Юренков. Его самолёт, слегка покачиваясь с крыла на крыло, уже порулил на старт: наши взгляды прикованы к нему. Машина, разметая снежную пыль, начинает разбег. Проходит несколько секунд — и она в воздухе.

— Хорошо, — хвалит командир звена.

Но впереди самое сложное: расчёт на посадку и посадка. Мы, молодые лётчики, волнуемся за Юренкова, видимо, больше, чем он сам. И когда самолёт мягко приземлился у посадочного знака, не удерживаемся от восклицания:

— Отлично!

Командир звена и командир эскадрильи говорят:

— Начало хорошее.

Едва только Юренков вылез из кабины, мы окружаем его, поздравляем. Со всех сторон сыплются вопросы. Подходит время моего вылета. Николай стоит у самолёта, стараясь дать мне как можно больше советов. И когда я уже сел в кабину, добавляет:

— А вообще-то, Гера, делай всё так, как учили.

Опробовав двигатель, слегка кивнув товарищам, я порулил на старт, думая, что вот они тоже теперь смотрят и переживают за меня. Видно, такая уж у нас, лётчиков, профессия. Нас провожают, ждут, встречают, и все как-то волнуются. Только нам самим, когда мы в самолёте, волноваться не положено, да и некогда. В полёте есть дела поважнее, и им каждый лётчик отдаёт себя всего без остатка.

Первый самостоятельный полёт на самолёте нового для меня типа прошёл нормально. Что больше всего запомнилось? То, что ты управляешь сложной машиной и она покорно подчиняется твоей воле. Это чувство знакомо всем лётчикам. В этом, пожалуй, и заключается романтика лётного труда.

За успешный самостоятельный вылет командир эскадрильи объявил нам благодарность. Мы знали, что впереди длинный и трудный путь к вершинам лётного мастерства. И мы были полны решимости идти по этому нелёгкому пути. Впрочем, не все молодые офицеры правильно себе его представляли.

Жили среди нас два лейтенанта. В училище, будучи курсантами, они вели себя как будто неплохо. Но, прибыв в часть, стали опаздывать в строй, не вовремя являлись на аэродром, проявляли склонность к уединению. Мы жили все вместе в офицерском общежитии. Бывало, в свободное время одни шли в библиотеку, другие — в клуб на репетицию, а эти двое частенько уходили неизвестно куда и приходили поздно ночью. Ночные «прогулки» приводили не только к нарушениям дисциплины, но и плохо сказывались на их здоровье. Один из этих двух лётчиков был могучим человеком. Он занимался тяжёлой атлетикой, поднимал штангу весом 125 килограммов. Но, несмотря на это, врач вскоре вынужден был отстранить его от полётов по состоянию здоровья.

Мы замечали ненормальное поведение товарищей, пытались утихомирить их, но они обычно отвечали:

— Хватит, в училище несколько лет соблюдали режим! Мы теперь не курсанты…

Было ясно, что эти молодые офицеры не понимали, насколько важна дисциплина и на земле, и в воздухе. Нужно было что-то предпринимать, как-то воздействовать на них, пока ещё «болезнь» не зашла далеко. Наши командиры, партийная и комсомольская организации принимали меры. Вскоре командир и секретарь партбюро собрали нас на беседу.

— Мы решили посоветоваться с вами по поводу поведения ваших товарищей, — обратился к нам офицер Подосинов.

— Вы живёте вместе, поэтому ваши предложения могут быть полезными, — добавил секретарь парторганизации Пивоваров.

Общее мнение было таким: надо обсудить это дело на офицерском собрании. Командир и секретарь партийного бюро согласились с нами. На другой день такое собрание состоялось. Мы, не кривя душой, высказали на нём всё, что думали. Собрание было бурным. Много справедливых упрёков выслушали нарушители. Всё это оказало влияние не только на них, но и на всех молодых офицеров.

— Скучновато тут, — неуверенно, в виде какого-то оправдания говорил один из молодых лётчиков, подвергшихся критике, — поэтому и тянет на сторону.

Вот уж с этим ни я, ни мои друзья никак не могли согласиться. Это у нас-то скучно? Да как это так, молодой офицер, перед которым широко распахнуты двери в жизнь, начинает ныть от скуки?! Да будь в сутках сорок восемь часов — и тех не хватит! Лётная учёба, клуб, библиотека, спортивные площадки, Ленинград, чудесная сокровищница искусства, с его музеями, изумительным Эрмитажем, — всё для тебя!

А наша дружная комсомольская семья? Сколько увлекательного и интересного придумано было комсомольцами! Мы организовали кружок самодеятельности. Не раз ездили к шефам и давали концерты. Наш хор молодых лётчиков пользовался успехом. А выступления группы акробатов, в которой я был «верхолазом», повторялись на «бис». Наши волейбольная и футбольные команды завоевали немало кубков в различных соревнованиях… «Надо жить полнокровной жизнью, не отставать от неё, быть её активным участником» — вот о чём думали мы на том памятном собрании.

Жизнь шла своим чередом. Теоретические занятия, подготовка к полётам, парковые дни, полёты — всем этим до краёв была заполнена служба в полку. Ленинградская погода не баловала нас. Молодые лётчики летали ещё только в простых метеорологических условиях. С грустью мы смотрели на пепельно-серые облака, когда они сплошной пеленой закрывали небо. Но зато как только метеорологи предсказывали хорошую погоду, мы окружали командира эскадрильи, составлявшего плановую таблицу. Он сердился, но ничего не помогало. Мы не уходили до тех пор, пока не видели своих фамилий в плановой таблице полётов.

Лётная деятельность требует от человека выдержки, самообладания, находчивости. Но сами по себе эти качества не приходят. Их повседневно прививали нам наши командиры. Особенно многое мы переняли у Николая Степановича Подосинова. Этот невысокого роста, крепко сбитый, с басовитым говорком крепыш был образцом настоящего лётчика-истребителя. Он часто летал с нами, руководил полётами. В любой обстановке, какой бы она ни была сложной, он принимал решение мгновенно. Если Подосинов руководил полётами, то мы знали: всё будет в порядке. Он, словно дирижёр большого оркестра, мастерски управлял действиями многих лётчиков, находившихся в воздухе. Обладая богатым опытом, Николай Степанович всегда знал обстановку на земле и в воздухе. Он как бы угадывал намерения лётчика, чувствовал, когда надо помочь ему, подбодрить, разрядить напряжённую обстановку шуткой. Будь все люди так добры и расположены друг к другу, до чего бы легко жилось на свете!

Погода в районе нашего аэродрома не отличалась устойчивостью. Подует, бывало, ветер с моря, и через несколько минут облачность закроет аэродром, а иногда набежит дождевой заряд, затем небо снова прояснится. В таких случаях слишком осторожные командиры прекращали полёты. Но Подосинов делал иначе: он всесторонне оценивал обстановку и не боялся брать на себя ответственность за решение продолжать полёты.

Как-то Николай Степанович руководил полётами. Временами через аэродром проходили дождевые заряды. Я поднялся в воздух. Выполнив пилотаж в зоне, возвращаюсь на аэродром. Сделал третий разворот, подхожу к четвёртому, взлётно-посадочной полосы не видно. Как быть? Она словно растаяла. Ухожу на второй круг и снова вижу в районе четвёртого разворота дождевой заряд, штрихующий небо. Опять ухожу на круг. Обстановка сложная, может не хватить топлива. Откровенно говоря, я начал беспокоиться. В это время слышу спокойный знакомый голос Подосинова:

— Ну что, трудновато?

Да! Было трудновато. Но, зная, что дождевой заряд закрыл только район четвёртого разворота и самолётов в воздухе больше нет, я передал:

— Разрешите посадку с обратным стартом?

В ответ слышу:

— Разрешаю.

Развернувшись, я зашёл на посадку и благополучно приземлился.

— Если у человека есть способности, то лишь вопрос времени, когда о нём заговорят люди, — сказал тогда подполковник, видимо, отвечая на свои мысли и никого не имея в виду конкретно.

Разнообразна и многогранна жизнь в авиационном полку. Не успел я освоить самолёт, как меня назначили руководителем группы политзанятий. Это для меня было неожиданно.

— А что вас смущает? — спросил меня политработник Ковалёв, когда я высказал ему свои сомнения.

— Опыта нет, справлюсь ли?

— Справитесь, — уверенно ответил Ковалёв. — В комсомоле вы уже более пяти лет, выполняли немало поручений… Главное, изучите хорошо людей.

Изучить людей! Что это значит? Кто скажет, где и с чего начинается такое изучение? Скажем, изучать реактивный самолёт можно частями: отдельно планер, отдельно двигатель, шасси, органы управления, радио, спецоборудование… А человек? Вот моя группа политзанятий — почти два десятка людей — солдат и сержантов. Как познать их характеры, чтобы вести занятия живо, интересно? Как говорить с ними, чтобы слова о великой нашей советской действительности, о нашей партии, её героическом прошлом и будущем доходили до души, звали на труд, на подвиг?

Я представил мысленно всю группу сидящей на занятии. По возрасту эти люди всего лишь на год-два моложе меня. Считай, сверстники. Почти у каждого за плечами или десятилетка, или техникум. А вот учебник для политзанятий не всегда учитывает эти обстоятельства. Вновь и вновь перечитываю его страницы. Всё изложено правильно: и о долге воина, и о дисциплине, и о традициях. Однако мои слушатели — люди пытливые, жаждущие знаний, завтрашние студенты институтов. Поэтому вряд ли их удовлетворит материал этого учебника. Вновь пошёл я к политработнику Ковалёву, чтобы совсем по-иному рассказать ему о том, что же меня смущает.

— Теперь другой разговор, — выслушав мои доводы, заметил Ковалёв. — Раз есть беспокойство, значит, успех будет. А кто вам мешает проявлять инициативу? От вас именно и требуется быть живым пропагандистом, человеком, увлекающим других. Вы статьи и советы Михаила Ивановича Калинина читали?

— Признаться, нет.

— Обязательно прочитайте. Они многое объяснят. В нашей библиотеке есть его книга «О коммунистическом воспитании». Прочтите её.

Напрасно в этот вечер Коля Юренков звал меня пойти в кино. Прочно засел я в комнате офицерского общежития. Одну за другой прочитывал речи М. И. Калинина, его выступления перед воинами-комсомольцами, перед агитаторами, отправлявшимися на фронт в грозные годы войны. Передо мной вставали картины минувшего, смертельная опасность, нависшая над Родиной, бои, людские судьбы. Ведь и мой отец был оторван от любимых занятий в школе, от семьи, стал солдатом. Тогда, в очень тяжёлое для страны, для всего нашего народа время, голос агитатора-пропагандиста вселял уверенность в победу. В те годы старый большевик, всероссийский староста, как называли его, Михаил Иванович Калинин, где-то в прифронтовом перелеске, иссеченном осколками бомб, раскрывал секреты проникновения в человеческие сердца. Вот это школа!

Впрочем, не я один волновался перед первой встречей со своими слушателями. С кем ни поговоришь из молодых руководителей групп политзанятий — у каждого свои сомнения, неясности. Каждый хочет получше подготовиться. Это подбадривало.

И вот первое занятие. Волнуюсь, но стараюсь сдержать себя. Мне нужно рассказать слушателям о нашей партии, о её направляющей и организующей роли в жизни советского общества. Конспект у меня есть, но я откладываю его в сторону и начинаю излагать то, что знаю о коммунистах, живых людях, творящих великие дела нынешних дней, о тех, кто отдал свою жизнь в борьбе за победу революции, за защиту её завоеваний.

Говорю о Ленинграде — он рядом с нами; по его улицам и площадям мы ходили не раз, восхищаясь красотой и величием настоящего, легендарным прошлым. Повествование о городе Ленина, о соратниках нашего великого вождя чередую с рассказами о героях-коммунистах времён минувшей войны, таких, как наши однополчане, славные лётчики-истребители; о героях наших дней, укрощающих буйный бег многоводья Волги, Днепра, Ангары, строящих атомные электростанции и атомный ледокол, обживающих бескрайние степи Казахстана, запустивших в космос первые искусственные спутники Земли.

Окончен рассказ, время занятий истекло. Ко мне подходит рядовой Василий Лизанчук, потом Олег Уманко, другие солдаты. Начинается разговор, открытый, душевный. Вопрос за вопросом задают слушатели. Чувствую, что из-за нехватки времени или скомкаю ответы, или вообще ничего не скажу. И это будет самой непростительной ошибкой.

— Знаете, что? — предлагаю я. — Давайте вечером соберёмся в ленинской комнате, поговорим…

На этот вечерний разговор в ленинскую комнату шёл с тревогой, гораздо большей, чем на первое занятие. О чём спросят? Что интересует солдат больше всего? Вдруг окажусь в чём-то малосведущим? Однако разговор получился. О многом шла речь, и трудно было понять, кто отвечал больше на вопросы — я или сами солдаты. О чём только не говорили: о последнем Пленуме ЦК КПСС, об итогах сорокалетней деятельности партии после Великого Октября, о движении в защиту мира. Любитель поэзии рядовой Лизанчук расспрашивал меня о Маяковском, о последних произведениях советских поэтов. Хотя на эту беседу пришли не все слушатели моей группы, но я остался доволен: мост добрых взаимоотношений установился. Ведь, на мой взгляд, самое главное в пропагандистской работе — сознание того, что своим словом ты будишь в сердцах людей хорошие, светлые чувства, которые рано или поздно дадут плодотворные всходы.

Жизнь подсказала, что хорошо подготовить лекцию — это лишь небольшая часть работы руководителя группы. Вскоре мне пришлось убедиться, что ему необходимы качества воспитателя, организатора. Как-то раз перед началом очередного занятия проверяю, кто отсутствует. Выясняется, нет слушателя Арутюнова. И это уже в третий раз. В чём дело?

Арутюнов — парашютоукладчик. Его рабочий день не регламентирован, но и контроля за ним, очевидно, нет. И вот, как только политзанятия, у него «срочное дело».

— Нет желания быть на занятиях? — без обиняков спрашиваю его.

Арутюнов лукаво смотрит в сторону, бубнит о своей чрезмерной занятости. Задаю несколько вопросов по пройденным темам — знания слабые. Да и откуда им быть, когда в журнале посещаемости против его фамилии стоят прочерки.

— Договоримся так, товарищ Арутюнов, — говорю ему в заключение, — я попрошу вашего начальника не назначать вас на работу, даже на очень срочную, в часы политзанятий. А вы к следующему разу прочитайте и постарайтесь законспектировать вот эту главу учебника.

Кажется просто: доложил командиру, тот приказал — и всё в порядке: систематически пропускавший занятия солдат сидит за столом, уткнувшись в книгу, делает вид, что читает заданное. А как же сделать так, чтобы этот солдат пошёл на политзанятия с желанием, по велению сердца, чтобы он сам расчищал препятствия, мешающие вовремя явиться в класс? Тут многое зависит от пропагандиста; сумеет он увлечь человека — будет толк.

— Опять слабо подготовились, товарищ Арутюнов, — говорю ему после занятия.

— Некогда было, товарищ лейтенант, — не моргнув глазом отвечает он.

— Время-то было. И в кино вчера ходили, и костяшками домино стучали. Так ведь?

Арутюнов молчал.

— Очевидно, нет у вас желания заниматься. Совсем отстали от товарищей. Придётся создать группу отстающих и перевести вас туда.

— Меня? В «слабаки»? — задохнулся Арутюнов.

Обрываю разговор и ухожу. На следующем занятии делаю вид, что вовсе не интересуюсь Арутюновым. Спрашиваю других, рассказываю тоже как бы только для других. Не выдержал Арутюнов, подошёл ко мне после занятий:

— Товарищ лейтенант, почему меня не спросили?

— Слабо готовитесь, и времени у вас нет и желания…

— Неправильно это! — обиженно сказал он.

Задел за живое, уязвил самолюбие Арутюнова этот разговор. А дело от этого выиграло: он стал охотнее приходить на занятия, приглядываться к товарищам, больше читать, думать над прочитанным.

В числе «малоактивных» слушателей в группе считался солдат Розенберг, родом из Прибалтики. Русским языком владел он слабо. Подойдёшь к нему во время рассказа, а у него раскрыта какая-нибудь книга или лежит начатое письмо. С ним также пришлось «повозиться», чтобы привить вкус к учёбе. Бывало и так. Вдруг на занятиях потехи ради выкинет какой-нибудь «номерок» солдат Константинов — разбитной, бесшабашный парень, успевший уже познакомиться с гауптвахтой, свыкшийся с кличкой «отпетого». Тут уж приходилось прибегать к власти, использовать свои права старшего.

Отрадно, что усилия лучших моих слушателей не пропали даром. Группа дважды на инспекторских проверках удостаивалась отличной оценки. Впрочем, не столько уж дело в оценках, сколько в том, что люди заметно выросли, твёрже стала дисциплина, ревностнее несли они службу. А это — главное.

В полку жизнь била ключом. После полётов и занятий мы сходились в клубе, где проводили репетиции предстоящего концерта самодеятельности, занимались в спортзале, смотрели новые кинофильмы.

Друзья-однополчане. Второй справа — лейтенант Герман Титов.

Однажды в клубе я познакомился с девушкой. Её звали Тамарой. Сюда, к нам в Ленинградский военный округ, она приехала с Украины, из Донбасса и работала на нашем аэродроме. У нас с ней нашлось много общего, интересующего обоих. Тамара оказалась интересной собеседницей, она близко принимала к сердцу наши лётные успехи и промахи. Вскоре мы стали с ней ездить в выходные дни в Ленинград, любоваться красотой белых ночей, бродить по аллеям Петродворца, восхищаясь прелестью фонтанов.

И не так уж много времени прошло со дня нашего знакомства, как я написал отцу на Алтай о том, что собираюсь покончить со своим холостяцким образом жизни. Отец не замедлил с ответом. Он писал, как всегда, кратко, но поучительно: «Смотри, сын, если любишь по-настоящему, как я твою мать, то не упускай своего счастья. Но помни: жизнь прожить — не поле перейти. Если возьмётесь за руки, то не упускайте друг друга никогда, ни при каких трудностях. Ты постарше — на тебе особая ответственность, как на мужчине. Береги её, жалей, но не балуй. Сам тоже смотри за собой построже: с тебя, как с семьянина, будет больший спрос. Передавай ей привет от нас. Хотелось бы её увидеть, но, видимо, не удастся до вашего приезда. Целуем. Отец. Мать».

Шумной свадьбы не было. Просто друзья и подруги Тамары посидели за праздничным столом. Нас поздравили командир полка, его заместитель и, конечно же, Степан Илларионович Шулятников. Командир эскадрильи от всего сердца приветствовал мой выбор и пожелал по профессиональной привычке хорошей «слётанности» в семейной жизни.

Герман Титов со своей женой Тамарой Васильевной.

Ряды холостяков, живших в гостинице, таяли. Вслед за мной женились и другие товарищи. И только Михаил Севастьянов и Николай Юренков ждали своих нареченных. Но дружба их со мной не прекратилась. Вместе ходили на полёты, вместе выступали на концертах художественной самодеятельности. Кроме чтения стихов, увлекался я и акробатикой. Выступал в партерной группе. Вместе ездили в гости к шефам на хлебозавод. Давали там концерты, рассказывали о полётах на реактивных самолётах, о перспективах развития советской авиации. Немало друзей появилось у нас на хлебозаводе. И это радовало, обогащало нас, заставляло глубже понять смысл общего труда строителей коммунизма.

В библиотеке.

На рыбной ловле.

Велосипедная прогулка. На охоту…

А лётная учёба шла своим чередом. Мы приступили к выполнению трудных упражнений по сложному пилотажу, к полётам парой самолётов. Я всегда с удовольствием летал в зону. Мне нравилось в безбрежном небе выписывать фигуры сложного пилотажа. Следуя советам командиров, я старался добиваться чистоты пилотирования, энергичного выполнения каждой фигуры. Так же действовали и другие лётчики нашего звена. Вскоре приказом по полку звено было объявлено отличным.

Вершина мастерства лётчика-истребителя — воздушные бои. В них, как в зеркале, отражаются все его качества, мастерство пилотирования, воля, смелость, находчивость, умение вести меткий огонь. Вначале мы проводили учебные воздушные бои, выполняя заранее обусловленные манёвры. Затем перешли к так называемому свободному воздушному бою. Перегрузки в полёте я переносил хорошо. Помогали систематические тренировки. Поэтому в воздушном бою хотелось действовать с полной нагрузкой, выполнять манёвры энергично, стремительно. Командиры старались сдерживать нашу горячность. Иногда и мне попадало за излишнюю резвость. Ведь бой-то учебный, и в нём неизбежны какие-то условности, ограничения, диктуемые правилами безопасности полётов.

Особенно я любил летать на учебный воздушный бой с Николаем Степановичем Подосиновым.

Стоял жаркий летний день. Солнце нещадно палило. До металлической обшивки самолёта нельзя было дотронуться. Мы поднялись с Николаем Степановичем в воздух. Придя в зону, он передал по радио:

— Расходимся.

После встречи он дал мне возможность зайти в хвост его самолёта.

— Ну, а теперь держись! — задорно воскликнул он и начал головокружительный каскад фигур, стараясь оторваться от моего самолёта и выйти из-под атаки.

Признаться, мне пришлось нелегко. Ведь Подосинов — опытный лётчик, мастер своего дела. Но я поставил себе целью не выходить из атаки, удержаться в задней полусфере его самолёта. Несколько минут длился поединок. Потом мы поменялись ролями. Подосинов меня атаковал, я уходил из-под удара. Именно в таких полётах, при полном напряжении сил мы получали хорошую лётную закалку.

После полёта я подошел к Николаю Степановичу получить замечания. Поправляя прилипшую ко лбу прядку волос, он внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Не жарко? Вы даже и не вспотели.

— Да, вроде, нормально, — ответил я.

— Ненасытные вы люди, молодёжь! — заметил Подосинов.

Воздушный бой — дело творческое. Ещё раньше, читая книги трижды Героев Советского Союза Александра Ивановича Покрышкина, Ивана Никитича Кожедуба и других наших прославленных лётчиков, я уяснил эту истину. Как настойчиво во фронтовых условиях они искали новые тактические приёмы воздушного боя, так и мы, освоив учебные воздушные бои, старались действовать в воздухе творчески. Сколько у нас было горячих споров о том, каким манёвром лучше выйти из-под удара «противника», как лучше его атаковать! На эти и многие другие вопросы мы старались ответить, доказывали свою точку зрения, проверяли её в полётах.

Однажды при выполнении упражнения по воздушному бою мне пришлось уходить из-под атаки командира звена. Я сделал это одним из принятых тогда способов. Но, когда продешифрировали плёнку фотокинопулемётов, выяснилось, что командир звена «поразил» мой самолёт именно в момент выхода из-под атаки. Этот случай обсудили всем звеном. Высказали мысль, что можно сорвать атаку манёвром не вправо, как это делалось типовым способом, а влево. Одни лётчики поддержали это, другие возражали. Предложенный манёвр им казался необычным и сложным. Вспыхнул острый спор. Кто же прав? С разрешения командира проверили предложенный манёвр на практике, уточнили его и пришли к единому мнению. Так родился новый тактический элемент, который мы взяли на вооружение.

Особенно запомнился мне зачётный полёт на перехват воздушной цели. Я принял готовность номер один. Слышу команду:

— Вам взлёт.

Не теряя ни секунды, поднимаюсь в воздух. Связываюсь с командным пунктом.

— Курс такой-то. Скорость такая-то, — передаёт штурман наведения.

Стараюсь точно выдержать заданный режим полёта. Вот где потребовалась точность пилотирования! Надо прямо сказать, ювелирная точность. Малейшее отклонение — и все расчёты пойдут насмарку. Выполняю разворот. Ещё небольшой доворот, и слышится команда:

— Цель впереди слева…

До боли напрягаю зрение, сосредоточиваю всё внимание на заданном секторе. Надо во что бы то ни стало первым обнаружить самолёт «противника». Это во многом зависит от точности наведения, но не в меньшей мере и от самого лётчика. Чем раньше обнаружишь цель, тем легче построить манёвр для выхода в атаку. Вижу, на солнце что-то блеснуло. «Противник!» И когда отчётливо увидел его, тотчас же передал на командный пункт:

— Цель вижу, атакую!

Три слова. Но сколько труда надо потратить, чтобы их произнести! Напряжённая работа в классах, на аэродроме, систематические тренировки на земле и в воздухе — всё это необходимо для обнаружения воздушной цели в безбрежном небесном океане. Однако впереди не менее трудный этап — атака.

Быстро занимаю исходное положение и строю манёвр для сближения на дальность открытия огня. Вдруг вижу: самолёт «противника» энергично рванулся в сторону. Но поздно. Он уже в перекрестии моего прицела.

Так этап за этапом осваивали мы сложную профессию лётчиков-истребителей. Вскоре начались полёты ночью и в сложных метеорологических условиях. Так называемые провозные полёты мне давал командир звена Вячеслав Станиславович Петровский. Кажется, особых претензий он ко мне не имел.

Но скольких трудов это стоило мне! Я особенно старался как можно твёрже закрепить навыки полёта по приборам. Ведь они нужны не только в сложных метеорологических условиях, но и ночью. Большую службу сослужил здесь систематический тренаж на земле. Я и мой друг Юренков не упускали возможности потренироваться лишний раз.

В группе политических занятий, которую я вёл, был рядовой Миненко. Он заведовал тренажной аппаратурой. Бывало, приду к нему и говорю:

— Запускай!

Миненко знал мою страсть к тренажам. Он садился за пульт руководителя, и начинался «полёт». Увлёкшись, я не замечал, как пробегало время.

Здесь, в тренажной комнате, находился график учёта тренировок лётчиков. В конце тренажа Миненко с улыбкой говорил:

— Давайте отметим тренировку, закрасим квадратик.

— Не надо, это не в счёт…

Когда мне пришлось много, очень много тренироваться при подготовке к полёту в космос, я с благодарностью вспоминал тех командиров, которые ещё в полку привили мне любовь к различного рода тренажам.

Полёты, связанные с пилотированием по приборам, меня увлекли. Возникали острые моменты. Командиры, обучавшие нас, старались в полной мере использовать эти полёты для выработки у нас быстроты реакции, сообразительности, находчивости. Летим, бывало, в облаках, а командир звена отключает авиагоризонт — прибор, показывающий положение самолёта в пространстве. Нужны навыки, чтобы вовремя заметить это и перейти на пилотирование по другим приборам. Не сразу давалось это. Первое время, пока заметишь неправильные показания авиагоризонта, самолёт свалится в крен. Потом с помощью тренировок мы стали быстро реагировать на «выход из строя» того или иного прибора.

Известно, что при полёте на космическом корабле «Восток-2» мне пришлось управлять им. По сути дела, это тоже был полёт по приборам. Как же мне пригодились здесь навыки, приобретённые ещё при полётах на истребителе! Распределение внимания, быстрота реакции, координация движений — эти качества необходимы как лётчику, так и космонавту.

Вечерами, после дневных полётов или теоретических занятий, мы, офицеры, нередко заходили в Ленинскую комнату, чтобы потолковать по душам с солдатами и сержантами, ответить на интересующие их вопросы, подтолкнуть их мысль на нужное, полезное дело. Как-то раз, незадолго до увольнения в запас воинов, отслуживших срок действительной службы, возник у меня разговор с ефрейтором Олегом Уманко.

— Скоро, значит, и по домам, — сказал я ему, придя в казарму. — Кончается, значит, служба…

— Кто по домам, а кто и не знает, куда, — неопределённо ответил Уманко, и лицо его стало грустным.

— Это почему же?

— Да так сложилась у меня жизнь, что и ехать некуда, товарищ лейтенант. Нет у меня ни дома, ни родных.

Уманко махнул рукой и, сникнув, замолчал. Мы присели и разговорились. Начиная разговор с Уманко, которому вскоре предстояло увольняться в запас, я и не думал, что дело обернётся такой стороной: из тысячи дорог надо выбрать одну, чтобы потом не каяться, не переделывать заново жизнь. Как найти её?

— Может, останетесь на сверхсрочную службу? — не совсем уверенно предложил я.

— Нет, товарищ лейтенант. Надо что-то другое придумать. А что, не знаю сам.

— Куда-нибудь тянет? В Сибирь, например, на целинные земли. Туда сейчас многие едут.

— А что за края такие? Вы ведь сибиряк, помню, рассказывали о Сибири…

— Расскажу ещё раз, — с готовностью предложил я, — и Кузбасс, и районы целинных земель от нас недалеко. Барнаул, Кулунда — это соседи. А на север — Новосибирск, город заводов и институтов.

— Очень хочу услышать о тех краях, — сказал Уманко. — Да и не я один… Есть ещё у нас такие, вроде меня. Думаем вместе в новые места двинуть, а куда, пока не решили.

В тот вечер собралось в Ленинской комнате до десятка комсомольцев из числа тех, кто готовился к увольнению в запас. Повесили на стену большую карту, и я с удовольствием рассказывал о родной Сибири, о её богатствах, о прошлом и будущем.

В ту пору целина уже переставала быть целиной, новостройки Сибири обрастали корпусами жилых кварталов, дымили трубами новых предприятий, а новосёлы вновь созданных посёлков и городов именовали себя старожилами. И всё же поток людей, едущих в Сибирь, не сокращался. Партия звала осваивать её несметные богатства, ставить их на службу народу.

— Всё будет: работа, учёба, жильё… Но не сразу, — говорил я, — на первых порах надо быть готовым ко всему.

— Это понятно, — отвечал Олег Уманко, — не к тёще на блины едем. Но нам бы, товарищ лейтенант, хотелось всей группой вместе, на одну стройку…

Кажется, с этого и началось. Занялись этим делом партийная и комсомольская организации, политработники. Хорошо была организована подготовка людей, наладили связь с местами. Состоялись проводы группы увольняемых в запас солдат и сержантов, которые ехали на новостройку под Новосибирск. Среди них был и Олег Уманко. Позднее от этих ребят приходили письма. Они сообщали, что работают вовсю, устроились с жильём, учатся, а кое-кто уже обзавёлся семьёй. Размышляя над этими письмами, полными ярких красок и сильных переживаний, я думал, как много свежести, красоты и власти над людьми таится в человеческом слове.

Весной 1958 года мы узнали новость, которая нас особенно обрадовала: 15 мая в космическое пространство устремился третий искусственный спутник Земли. В разговорах между собой мы высказывали разные предположения. Один говорил, что скоро человек полетит на Луну, другие считали, что это невозможно до тех пор, пока учёные не исследуют самым тщательным образом возможности жизни в космосе. Много высказывалось и других мнений. Но никто и не знал о той огромной работе в деле освоения космоса, которую уже тогда направляли Центральный Комитет КПСС и Никита Сергеевич Хрущёв.

Подошло время отпуска. Решил слетать домой, на Алтай, на новом пассажирском корабле «ТУ-104». Этот самолёт к тому времени уже был освоен на трассах Гражданского воздушного флота. Об этой машине многое писалось в печати. Вокзал Внуковского аэродрома был переполнен людьми. Одни готовились к отлёту в Сибирь и на Украину, другие — на Дальний Восток, на Кавказ, третьи — за границу. Когда по радио сообщили, что улетающим в Новосибирск «надо подготовиться», я вышел из зала ожидания и остановился у железной решётки.

— Через пять часов будем дома, — сказал пожилой человек с характерным жёстким сибирским оттенком в голосе.

Услышав знакомую речь, я обернулся. Позади стояли четыре пожилых человека — мои земляки. Они были одеты скромно, держались с достоинством. Продолжая начатый разговор, стоявший рядом со мной сказал:

— Каким стало ныне время! Пять часов — и Новосибирск!

Когда мы прибыли в Новосибирск, мои земляки спустились с реактивного корабля, словно с порога родного дома. И, глядя им в след, я сказал сам себе:

«Как далеко шагнула наша авиация!»

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

В родной станице

Из книги автора

В родной станице — Вон она, ваша станица-то, — сказал подводчик.Сердце мое бурно заколотилось. С пригорка хорошо были видны сквозь зеленые клубы садов белые стены казачьих куреней. Из-за косматых верхушек верб ослепительно вспыхивали золотые кресты маленькой станичной


ПРОЩАЙ, РОДНОЙ ПОЛК!

Из книги автора

ПРОЩАЙ, РОДНОЙ ПОЛК! В июне у нас наступило временное затишье. Войска готовились к решительным боям.Мы летали на разведку, изучали по карте район предстоящих боевых действий, его метеорологические особенности. Изучали способы самолетовождения в горах. И Евстигнеев, и


Отец родной

Из книги автора

Отец родной Вот мы уже вернулись из лагеря, отпраздновали день свадьбы родителей. И пошли в школу — ив такую и в музыкальную. Анночка пошла во второй класс простой школы и в первый — музыкальной, по классу рояля. И у неё и у Ёлки там преподавательницы так себе — не то что


V. Родной город

Из книги автора

V. Родной город На другой день, около часу, мы подходили к Угличу. Страшно сделалось у меня на сердце, точно его в тиски зажало, когда я из-за рыжечника (так называется у нас сосновый лес, принадлежащий городу) увидал золотые главы Девичьего монастыря. Вот тут я родился, и тут


Край мой родной

Из книги автора

Край мой родной Я родился, провел свое детство и юность в г. Середа быв. Костромской губернии,[1] расположенном между Костромой и Ивановом. Мой отец Игнатий Арсентьевич Премилов родился в крестьянской семье в д. Реньково, его мать, моя бабка Ефросинья, родилась еще при


В родной Панасовке

Из книги автора

В родной Панасовке Магистерская степень давала право Мечникову начать педагогическую деятельность в русских университетах. Вскоре он получил уведомление об утверждении его в должности доцента по кафедре зоологии Новороссийского университета.Каникулярное время Илья


Здравствуй, родной город!

Из книги автора

Здравствуй, родной город! Штурм Гомеля начнется с рассветом. Об этом мне сказали досужие штабники. Вечером полк уйдет на обработку переднего края обороны противника, а к утру нанесет удар по ближним тылам и дорогам, чтобы помешать отступлению немцев. А у меня отпуск на


Родной дом

Из книги автора

Родной дом В августе 1878 года в жизни семьи произошло важное событие — Ульяновы переехали в собственный дом.Почти девять лет они жили по частным квартирам. Меняли жилье шесть раз. Казенной квартиры директору народных училищ не полагалось. Ульяновы давно хотели


ПО РОДНОЙ ЗЕМЛЕ

Из книги автора

ПО РОДНОЙ ЗЕМЛЕ В сороковые годы прошлого века в России художественная литература была почти единственной областью, где могла проявляться передовая революционная мысль. Белинский понимал это и отдал всего себя русской литературе.Надо было взглянуть на него в те минуты,


Родной порог

Из книги автора

Родной порог Теперь, воскрешая в памяти святые имена тех, кому в разное время и при разных обстоятельствах мне пришлось быть обязанным жизнью, я с благодарным, годами ничуть не приглушенным чувством вспоминаю и замполита Аркадия Ефимовича Забежанского, человека, с


На родной земле

Из книги автора

На родной земле С начала 1944 года де Голль всецело посвятил себя французской политике. В конце января по его инициативе в Браззавиле была проведена конференция по проблемам развития стран французской Африки. Глава ФКНО прибыл в столицу Конго и произнес перед собравшимися


1. Военная семья: из гимназии на службу. «Родной» 64-й пехотный Казанский полк. Балканская война, адъютант «белого генерала» М.Д. Скобелева. 1857—1887 гг.

Из книги автора

1. Военная семья: из гимназии на службу. «Родной» 64-й пехотный Казанский полк. Балканская война, адъютант «белого генерала» М.Д. Скобелева. 1857—1887 гг. Итак — генерал от инфантерии, генерал-адъютант Свиты Его Императорского Величества Михаил Васильевич Алексеев. Начальник


В родной семье

Из книги автора

В родной семье Тот, кто во время войны лежал в госпитале и, начав поправляться, неотступно думал, как вернуться в свою часть, кто ночами мечтал об этом, строя самые дерзкие планы, вплоть до самовольного побега, тот хорошо знает, каким радостным бывает возвращение в родной


За родной Ленинград

Из книги автора

За родной Ленинград Ленинград — название этого города для меня всегда звучит волнующе, заставляет учащенно биться сердце. Здесь я родился за Невской заставой в октябре 1905 года. Отец мой — Матвей Андреевич, сын бывшего крепостного, выходец из Смоленской губернии —


Родной город

Из книги автора

Родной город Однажды, ранней весной, к нам явились гости из Москвы — они хотели видеть Минцлову. Это были Николай Метнер, известный композитор, приехавший в Петербург с авторским концертом, и его брат Эмиль, издатель "Мусагета", с женой. Я видела их впервые. Уже наружность