Взлёт разрешаю

Взлёт разрешаю

…Мерно стучат колёса поезда, за окном вагона плывёт бескрайняя Кустанайская степь. Мы смотрим вдаль, подставив лица тугому потоку ветра, неторопливо ведём разговор о том, что ожидает нас в школе первоначального обучения лётчиков. Мой спутник то и дело приглаживает непокорные волосы: их треплет резкий ветер.

— Восемь лет, как война кончилась, — говорит он, — где были развалины — новые города построили. А в Кустанае войной-то и не пахло. Наверняка наша школа хорошо устроена.

Приятель замолкает, припоминая что-то, ещё раз поправляет непослушные волосы и продолжает:

— Знаешь, Герман, о чём я думаю? Вот мы едем в школу, будем лётчиками…

Может быть, борясь со своими сомнениями, а может, заметив искорки неуверенности в моём взгляде, приятель горячо продолжал:

— Будем, непременно будем. И на реактивных полетаем. Это здорово. Что наши творили на параде в Тушине! Не просто летали, а уже выполняли групповой пилотаж.

Вот так, в разговорах, полные надежд, приехали мы, вчерашние десятиклассники, в авиашколу. И здесь нас ожидало первое испытание. Одели нас в солдатское обмундирование, отчего мы сразу вдруг стали похожи друг на друга, потом построили, и командир подразделения объявил:

— Товарищи курсанты! Вам пока придётся жить на новом месте. Будем рыть землянки, разместимся в них, а там видно будет…

Он говорил о трудностях походно-боевой жизни, к которым должен быть привычен военный лётчик; о том, что в борьбе с этими трудностями закаляются характеры. И только теперь до моего сознания дошла мысль о том, что о полётах пока речи и быть не может, что первая задача — копать землянки.

Мой приятель по вагону стоял рядом. Мы обменялись удивлёнными взглядами, и я заметил, как он сразу сник, помрачнел.

Что ж? Копать землю так копать. В руках обыкновенная лопата, и я с трудом вгоняю её в спрессованный веками степной чернозём, поддеваю иссиня-чёрный, спечённый солнцем пласт и швыряю подальше от границы будущей землянки. К работе я привык дома, помогая матери и отцу по хозяйству, но всё же к вечеру усталость сильно давала себя знать. Отяжелели руки, ныла спина, наливались свинцом ноги.

И так день, другой, десятый…

— Приехали летать, а тут — землю копать, — хмуро ворчал сосед. С каждым днём он становился всё тревожнее, потом, сказавшись больным, не вышел на работу, а вечером, вдруг повеселев, объявил: — Знаешь, Герман, меня отчисляют. По здоровью…

У нас состоялось комсомольское собрание, и мы крепко ругали тех, кто становился нытиком.

А в землянках жилось не так уж плохо. Вечерами было даже интересно. Мы представляли себе, как в таких же землянках жили комсомольцы, строители Комсомольска-на-Амуре, или партизаны соединения легендарного Сидора Ковпака, или лётчики на фронтовых аэродромах в годы Великой Отечественной войны.

С радостью, как к большому празднику, мы готовились к началу учёбы. И она началась. Новое дело показалось интересным. Курс теории давался мне без особых усилий. Много нового, вернее, всё, что я слышал, было для меня новым. А новое уже само по себе увлекает.

Герман Титов — курсант авиационного училища

Незаметно пришла зима, выбелив степь, наметая метровые сугробы у дверей землянок.

В учёбе чем дальше, тем интереснее, хотя и сложнее, а значит, труднее. Начались занятия по изучению авиационной техники, материальной части самолёта и двигателя. Самолёт «ЯК-18», который предстояло изучить, показался очень сложным. Но когда занят работой, быстро бегут не только дни, остаются позади и трудности.

Весной мы сдавали зачёты. В письмах к отцу я рассказывал о своих товарищах и инструкторах, о том, как идут дела.

Невысокого роста, крепко сбитый, широкий в плечах, с открытым лицом желтоватого цвета, как у монгола, — таким был мой лётчик-инструктор Гонышев. Позднее я узнал причину этой желтизны: Гонышев много курил, буквально через каждые пять минут доставал новую папиросу и ходил, сопровождаемый синим дымным шлейфом. «Зачем он себя душит табачищем?» — недоумённо спрашивал я сам себя и не находил ответа. Попробовал сам закурить. Горько, противно — не понравилось.

Ещё на земле, задолго до первых вылетов, мы как бы изучали друг друга. Инструктор приглядывался к нам, мы — к нему. Кажется, мы остались довольны друг другом. Это был человек такта, умеющий разбираться в людях.

Мне было известно, что Гонышев — опытный лётчик-инструктор, обучивший и давший путёвку в жизнь многим десяткам молодых авиаторов. Недавно состоялся выпуск очередной группы. Выпускники тепло отзывались об инструкторах и, в частности, о Гонышеве.

— А как на реактивных самолётах? — то и дело спрашивали мы наших преподавателей и инструктора.

— Вот нетерпеливые… Сначала изучите «ЯК-18»… А реактивные самолёты от вас не уйдут.

Иногда в газетах и журналах пишут о необычных впечатлениях начинающих авиаторов от их первых полётов. Расписывают, не жалея красок, о том, что вот-де поднявшийся в воздух почувствовал себя чуть ли не птицей, что безоблачная высь показалась ему чем-то фантастическим. Мне думается, всё это излишние красивости. Полёт — работа и для обучаемого, и для обучающего. Конечно, по-новому выглядит земля, если смотришь на неё с высоты, шире раздвигается горизонт, открывается далёкая перспектива степных далей. Но в полёте ведь не об этом думаешь: ты в кабине со множеством приборов, надо за всем успеть следить, а главное — примечать, запоминать все движения и действия инструктора. Тут не до лирики.

Уж если говорить о том, чем запомнился мне первый полёт с инструктором, — так тем, что при посадке мы едва не разбились. И наверняка разбились бы, растеряйся хоть на миг, допусти хотя бы малейшую ошибку мой инструктор. Мы взлетели с основного аэродрома, чтобы перелететь на полевой. Полёт подходил к концу, я пристально следил за тем, как Гонышев строил манёвр для захода на посадку, как повёл машину на снижение.

С каждым мгновением земля становилась всё ближе и ближе. Мне показалось, что скоро шасси самолёта коснутся посадочной полосы. Вдруг… что это? Впереди, прямо перед нами, препятствие. Самолёт мчится на него. Гонышев резко берёт ручку на себя, самолёт взмывает вверх, пролетает над неожиданно появившимся препятствием и опускается на полосу.

Считанные секунды длился этот момент, потребовавший крайнего напряжения сил. Гонышев вылез из кабины, сунул в рот неизменную папиросу, глубоко затянулся раз, другой и спокойно сказал:

— И так бывает…

Потом пошёл выяснять причину появления препятствий на посадочной площадке, искать виновных, наводить порядок. А я по-новому вдруг увидел своего инструктора. Да, лётчику нужна быстрота реакции, готовность в доли секунды принять правильное решение и, сохраняя хладнокровие, незамедлительно действовать. И это в дни мирной учёбы! А в бою? Ведь военный лётчик готовит себя для боя, значит, он в любую секунду должен уметь встретить любую неожиданность и опасность.

Труд и упорство побеждали. Прошли те времена, когда мы жили в землянках, оборудованных собственными руками. Переселились в казарму, а летом выехали в лагерь, в палаточный городок. На построения выходили подтянутые, опрятные. Командиры строго следили за внешним видом курсантов.

По-моему, у каждого человека, овладевшего искусством управления самолётом, бывает такой барьер, преодолев который он начинает верить в себя, в самолёт, вообще в успех. Это можно сравнить со вторым дыханием у бегуна. Кажется, задохнулся человек, вот-вот сойдёт с дистанции, но пересилил себя, организм перестроился на повышенную нагрузку, и появилось это второе дыхание. Снова легко и красиво, без нажима, бежит человек.

Таким рубежом для меня было третье упражнение лётной программы — полёты с инструктором. Под его наблюдением я делал взлёт, посадку и особых замечаний не получал.

Мне предстояло поднять машину в воздух, совершить полёт по кругу и сесть.

Зелёный «ЯК-18» выруливает на старт. Докладываю о готовности к взлёту и получаю команду:

— Взлёт разрешаю!

Ещё раз мельком оглядываюсь назад: в своей кабине инструктор настороженно следит за мной. Волнуюсь, но стараюсь взять себя в руки, говорю себе: «Спокойнее, всё будет хорошо».

Первая часть полёта прошла успешно. А вот когда надо было зайти на посадку, строго выдержать заданную высоту на снижении и планировании — тут у меня получилось довольно нескладно. Плавной, уверенной посадки не вышло, это я сам почувствовал, едва самолёт коснулся земли.

— Товарищ инструктор! Курсант Титов полёт закончил. Разрешите получить замечания?

И опять, как обычно, Гонышев долго доставал из кармана портсигар, закурил, сделал свои привычные две-три глубокие затяжки и, ничего мне не ответив, пошёл к командиру звена капитану Кашину. Говорили они довольно долго и горячо. О чём? Я терялся в догадках и с беспокойством думал: не закончится ли на этом мой путь в авиации?

Зря я так думал. И инструктор, и командир звена, видно, лучше меня знали, как и в чём мне помочь. Прошёл день, другой, а меня в воздух не выпускали. С завистью смотрел я на своих друзей, летавших в зону, уверенно и плавно приземлявших самолёт точно у посадочных знаков. Не стесняясь, спрашивал одного, другого, третьего, как они определяют расстояние до земли, до каких пор продолжают режим так называемого выдерживания самолёта, как пользуются сектором газа. Теоретически я сам мог всё это прекрасно рассказать, а вот на практике не выходило.

Очень верно сделали мои воспитатели, что дали мне после первой неудачи остыть, осмыслить свои действия. Ведь по горячим следам, после неудачного вылета, можно было наделать новых, более серьёзных ошибок. Через несколько дней капитан Кашин, очевидно, решил, что хватит мне «остывать». Утром во время подготовки к полётам он сказал:

— Курсант Титов, полетите сегодня со мной, задание прежнее: взлёт, полёт по кругу, посадка.

На полных оборотах ревёт мотор. Строго выдерживая заданное направление, веду самолёт на взлёт. Движения продуманы, определена их последовательность, но они ещё не совсем уверенны. Смотрю на указатель скорости, беру ручку управления на себя и чувствую, как земля остаётся где-то внизу.

Капитан зорко следит за моими действиями. Вот он взял управление и поправил мою ошибку. И всё это спокойно, без лишних слов. По переговорному устройству до меня доносится его голос:

— Следите за приборами.

Один за другим он выполняет развороты и выходит в расчётную точку на посадку.

— Запоминайте положение ориентиров, — советует он. — Отсюда начинаете снижение. Вот эта высота — сто метров; так будет — пятьдесят, а это — двадцать пять.

Потом уже полёт по кругу делаю я.

Повторяю заход на посадку, стараясь видеть ориентиры так, как они были видны на предыдущем круге. Самолёт пошёл на планирование, теряя высоту, приближаясь к земле. Кажется, на этот раз посадку я выполнил лучше.

— Терпимо! — не то осуждающе, не то одобрительно сказал мне на земле капитан Кашин и, пригласив к себе Гонышева, начал с ним обстоятельный разговор.

И снова смутная тревога закрадывалась в душу. «Охота им возиться со мной. Не выходит — отчислили бы, и делу конец. Нет, видно, у меня лётных способностей», — с горечью думал я.

Но была, по-видимому, охота у моих учителей повозиться со мной. Опять стал летать в задней кабине. Инструктор Гонышев вновь учил меня в воздухе. И добился своего. Перешагнул я этот рубеж, это злосчастное третье упражнение, стал летать не хуже других. А вскоре уже в передней кабине не стало инструктора: я начал летать сам. Радостное чувство самостоятельности переполняло меня. Ничего подобного я ещё никогда не испытывал.

В дни учёбы в авиационном училище. Крайний справа во втором ряду — Герман Титов.

В зимний солнечный день прощались мы со школой. Окончил её с отличными оценками и, не раздумывая, попросил послать в училище лётчиков-истребителей, ибо считал, что наиболее высокие лётные качества вырабатываются только в истребительной авиации.

— Пожалуй, вы правы, — поддержал меня Гонышев.

Мы долго беседовали с ним накануне отъезда из школы. Скупой на похвалы, он на этот раз сказал, что, как ему кажется, из меня может выйти неплохой лётчик-истребитель.

— Может выйти, — окутываясь облаком табачного дыма, тут же поправился Гонышев. — Поймите, Титов, это только возможность, предположение. Чтобы стать настоящим лётчиком-истребителем, надо много, очень много работать.

Мы с друзьями прошлись на прощание по военному городку, постояли на том месте, где когда-то рыли землянки… Теперь невдалеке добротные казармы приветливо сверкали огнями.

И опять мы стоим у окна вагона в поезде, который мчит по заснеженной Кустанайской степи. Нас ждало училище лётчиков-истребителей.

Ещё во время учёбы в десятилетке я читал о прославленных лётчиках, трижды Героях Советского Союза А. И. Покрышкине и И. Н. Кожедубе. Большое впечатление произвели на меня их книги. Возможно, в ту пору и зародилась у меня любовь к профессии истребителя. В период учёбы в школе первоначального обучения она с каждым полётом росла. Мне нравился энергичный полёт, стремительные манёвры, большие скорости. Всё это можно было испытать на самолёте-истребителе.

В Сталинградское авиационное училище мы прибыли зимой. Начались теоретические занятия. Вначале мы должны были летать на самолёте «ЯК-11». Он намного превосходил по скорости учебный «ЯК-18». Правда, на нём был установлен поршневой двигатель, а мы мечтали о реактивном, ведь в то время наши Военно-Воздушные Силы почти полностью перешли на реактивные самолёты, скорости которых были близки к звуковым. Были уже и самолёты, скорости полёта которых перешагнули звуковой барьер.

Для того времени развития советской авиации был характерен резкий скачок скорости самолётов. Он стал возможен благодаря внедрению в авиацию реактивных двигателей. Изменились и аэродинамические формы самолётов. Фюзеляж получил заметную плавность линий, а крылья — стреловидную форму; профили крыльев стали тонкими, с заострённой передней кромкой. На истребителях появилась катапультная установка и герметическая кабина. Гораздо совершеннее стало и их приборное оборудование.

На воздушных парадах в те годы советские лётчики демонстрировали свои успехи в овладении лётным мастерством. Над Тушинским аэродромом впервые в истории авиации был показан встречный пилотаж двух групп реактивных истребителей. Чётко и слаженно действовали лётчики в составе традиционной пятёрки реактивных самолётов. Группа из девяти машин безукоризненно выполняла различные фигуры высшего пилотажа.

Я говорю здесь об этом потому, что каждый из нас, обучавшихся в училище и готовившихся стать истребителями, жил всем этим, думал о своём месте в советских Военно-Воздушных Силах.

С юношеских лет я люблю технику. Поэтому каждый новый самолёт изучал с большим интересом. А чем интереснее дело, тем больше увлекаешься им. Я и мои товарищи старались как следует изучить самолёт, освоить теоретические дисциплины, а о полётах и говорить не приходится: каждый рвался в воздух.

Во время обучения на самолёте «ЯК-11» моим инструктором был капитан Киселёв, командиром звена — капитан Буйволов — подготовленный и вдумчивый офицер. Однажды, когда мы пришли на аэродром, инструктор сказал:

— Товарищ Титов, полетите с командиром звена.

И вот я в самолёте. В инструкторской кабине капитан Буйволов. С ним я летал уже и раньше. Мои лётные навыки формировались под его влиянием. Спокойно, как и обычно, я взлетел, выполнил в зоне задание и возвратился на аэродром.

— Разрешите получить замечания?

— Хорошо, — ответил капитан Буйволов. Задумался, а затем добавил: — Самостоятельный вылет разрешаю.

Это было так неожиданно, что я растерялся. Стою и не знаю, что сказать. А капитан, улыбнувшись, повторил:

— Ну да, разрешаю самостоятельно…

Радостный, полный надежд, шёл я на другой день на аэродром. Но вскоре мне пришлось разочароваться: узнал, что мне в этот день не был запланирован полёт. Я терялся в догадках. Почему? Сначала утешал себя мыслью о том, что инструктор, видимо, хочет подтянуть всю группу, чтобы все вылетели более или менее одновременно. «Ну что ж, ради товарищей можно и потерпеть денёк-другой», — думал я.

Но и на второй день мне не удалось полетать. На мой  вопрос инструктор заметил:

— Вот наведёте порядок в отделении, тогда полетите.

Дело в том, что я был командиром отделения. Наши начальники стремились не только научить нас летать, но и воспитывать дисциплинированными курсантами. Они требовали неукоснительного соблюдения уставного порядка. Что греха таить, не все мы в то время понимали это. Увлёкшись полётами, иногда делали упущения. Я порой был недостаточно требовательным к курсантам отделения. Мне казалось, что главное — полёты, а аккуратная заправка кроватей, соблюдение порядка в казарме — дело второстепенное. Инструктор же хотел воспитать из меня настоящего, требовательного командира. Он давал мне понять, что без дисциплины на земле не может быть успешных полётов.

Только на третий день, когда я доложил, что порядок в отделении наведён, и инструктор, проверив, убедился в этом, мне был разрешён самостоятельный полёт.

После нескольких вылетов к нам в группу пришёл новый инструктор — Лев Борисович Максимов. Худощавый, стройный офицер атлетического телосложения, он отличался весёлым, общительным характером, знал тысячи историй из лётной жизни и с увлечением рассказывал их нам. Лев Борисович — замечательный лётчик-истребитель. Энергичность и стремительность гармонично сочетались в нём с выдержкой и самообладанием.

С первых же полётов Максимов старался выработать у курсантов качества, необходимые лётчику-истребителю: решительность, активность действий, умение ориентироваться в сложной обстановке, быстроту реакции и, конечно, высокую технику пилотирования. Он учил нас постоянно искать воздушного противника, маневрировать энергично, стремительно.

Как-то после отработки так называемой типовой атаки мы должны были возвращаться на свой аэродром. Пока я выводил самолёт из атаки, Максимов сделал энергичный манёвр и исчез. Лишь на какие-то доли секунды я ослабил внимание и вот, на тебе — потерял из виду самолёт инструктора.

Осматриваюсь по всем правилам. Где же он? Сзади? Внизу? Нет. Веду поиск. И вот вдали над горизонтом замечаю едва видимую точку: «Он!» Прибавляю обороты двигателю и быстро сближаюсь. Пристраиваюсь в правый пеленг. На аэродроме после посадки спрашиваю:

— Разрешите получить замечания?

— Замечаний нет, — отвечает Максимов.

Он не любил читать нотации. Соображай сам, анализируй, делай выводы. В общем, давал пищу для размышлений.

Обдумывая на земле этот полёт, я сожалел, что упустил самолёт инструктора из виду. И хотя сейчас мне ясно, что ему, опытному лётчику, ничего не стоило уйти от меня, ещё не оперившегося «птенца», я твёрдо сказал себе: «В следующий раз не уйдёшь, не упущу!»

Максимов был доволен тем, что я отыскал его в воздухе. Он всегда обращал внимание на такое качество курсантов, как быстрота реакции. Без этого, как он говорил, нет лётчика-истребителя.

Была у Максимова истребительская «жилка». Летая с ним, мы не раз убеждались в этом. Мы завидовали и подражали ему. А он заставлял нас давать максимум того, на что мы были способны.

В первых полётах в строю парой мы, естественно, вели себя осторожно, старались держаться подальше от ведущего. С каждым вылетом наши навыки закреплялись. Максимов требовал, чтобы мы держались поближе.

— Пара должна быть, как один самолёт, — твердил он. — На то мы и истребители.

Летим однажды из зоны. Я шёл ведомым. Внизу, насколько видел глаз, раскинулись целинные земли. Вот темнеют ровные полосы. А по краям, словно букашки, движутся тракторы. Это мои сверстники, откликнувшиеся на призыв партии и правительства, поднимают вековую целину. Красивое, волнующее зрелище!

Вдруг вижу: Максимов, идущий впереди, резко дал большой крен на меня. Раздумывать некогда. Мгновение — и энергично даю крен влево, со скольжением теряю высоту. Я уже знал «уловки» инструктора. Догадываюсь: испытывает быстроту реакции. После полёта, как обычно, спрашиваю о замечаниях.

— Замечаний нет, — отвечает с едва заметной улыбкой.

Любил Максимов, когда летали красиво, смело. Но вместе с тем не терпел нарушений правил безопасности. Он добивался высокого мастерства техники пилотирования и строго взыскивал, если курсант «резвился» в воздухе, не учитывая своих возможностей. Это был человек с чувствительной натурой и сильно развитым воображением, всё принимавший близко к сердцу.

Запомнился такой случай. Мы отрабатывали очередное упражнение по воздушному бою. Я увлёкся и очень близко, что называется вплотную, подошёл к самолёту Максимова. Его машина тут же резко взмыла вверх. А на земле инструктор сказал:

— За такие дела… — и его глаза сверкнули гневом.

Я никогда не видел его таким сердитым. Но через минуту он успокоился.

— Иди, разберём… — примирительно сказал он.

У Льва Борисовича были любимые термины: «чувство высоты», «чувство виража», «чувство полосы», «чувство крыла». Изо дня в день он воспитывал в нас смелость, умение владеть собой при любых обстоятельствах.

Учёба на «ЯК-11» подходила к концу. Командир звена капитан Буйволов как-то собрал нас и сказал:

— Будем писать характеристики и передавать вас на боевые самолёты.

Максимов и Буйволов были всегда откровенны с курсантами и того же требовали от нас. Честность, правдивость для них были превыше всего. Они не скрывали того, что напишут в характеристиках.

— Вам, Титов, дам высшую оценку, — услышал я. — Из вас получится истребитель. Только не зазнавайтесь, учиться надо очень много, — сказал мне командир звена.

До сих пор вспоминаю эти слова. Они вселили в меня уверенность в свои силы и вместе с тем обязывали ко многому. Позже я узнал, что Максимов и Буйволов сдержали слово — в лётной характеристике они написали: «Следует обратить внимание на этого курсанта, из него в дальнейшем получится отличный лётчик. Летает смело, уверенно».

Боевой реактивный истребитель. Сколько мечтали мы о нём! И вот, кажется, рубеж, отделявший от него, пройден. На первый взгляд показалось, что наш новый командир звена Валерий Иванович Гуменников во многом отличается от инструктора Максимова. Сдержанный, неторопливый, всегда подтянутый, аккуратно одетый, он создавал впечатление очень педантичного педагога.

«Каким-то он будет в воздухе?» — думали мы.

Плотно сбитый брюнет, с неторопливой походкой и густым басом, Гуменников говорил спокойно, властно, будто, как образно заметил кто-то из нас, посылая патроны в канал ствола. Он никогда не выказывал своей нервозности, даже если в душе у него бушевала буря, вызванная ошибками курсанта. Дисциплину, порядок во всём он считал первейшим делом. Он, конечно, был прав: авиация не терпит расхлябанности.

Помнится, как-то раз, то ли в знак какого-то внутреннего протеста против инструктора, всегда появлявшегося перед нами в хорошо отутюженных брюках и тужурке, в начищенной до зеркального блеска обуви, то ли из-за мальчишеского желания побравировать перед ним своей неряшливостью, двое курсантов явились на занятия в помятых гимнастёрках, с подворотничками не первой свежести. Валерий Иванович пристально оглядел их и спокойным тоном тут же объявил им взыскание.

— Знаю, — сказал он,— надеетесь, что, мол, в воздухе себя покажем. Не стройте иллюзий. Есть в вас внутренняя собранность, аккуратность, приверженность к порядку на земле — такими будете и в воздухе. Нет этого — в полёте делать нечего. Везде и во всём нужна дисциплина, а в полёте на боевой машине — особенно. Привыкайте идти в ногу с первого шага.

Сказал, как отрубил. Он редко увлекался наполовину. Если что-нибудь захватывало его, то уж всего целиком. И мы все хорошо поняли его. Как на земле, так и в воздухе он был неотступно требователен. Его не устраивала никакая посредственность. Если уж что делать — только хорошо, надёжно, прочно. Летишь, бывало, в зону с ним, выполняешь фигуры пилотажа — кажется, всё идёт хорошо. Но инструктор недоволен.

— Надо летать чище, красивее, — требует он и, взяв управление, начинает пилотировать. — Смотрите!

Снова и снова приходилось повторять фигуру, пока не получалось так, как требовал инструктор.

Другим моим инструктором при обучении полётам на «МИГах» был капитан Станислав Иванович Коротков — человек невысокого роста, с рыжеватыми волосами и доброй, открытой улыбкой. Он считался одним из лучших методистов училища, никогда не судил поспешно о людях, изучал их с пристрастием и тактом. Он глубоко мыслил и тонко чувствовал, умел говорить с нами, курсантами, ещё не искушёнными в жизни, как равный с равным. Мы его любили и доверялись, как самому близкому человеку.

Я очень многим обязан Станиславу Ивановичу Короткову. В лётной учёбе бывали случаи, когда некоторые курсанты допускали серьёзные ошибки. Станислав Иванович помогал им исправлять промахи. У нас с ним состоялся большой и памятный разговор «по душам», который много открыл мне о самом себе, о своём характере. Главное для человека, говорил Коротков, — научиться бороться с самим собой, безжалостно вытравлять из себя всякую накипь, добиваться свечения души.

— Верить! Верить в себя и в других, — советовал мне Станислав Иванович, — но не слепо, а осмысленно. И тогда твои силы удесятерятся.

Последнее лето нашей учёбы было особенно напряжённым. Мы летали в зону, по маршрутам, вели учебные воздушные бои, стреляли и по-настоящему прочувствовали, какая великолепная машина реактивный истребитель.

При околозвуковых скоростях возникали большие перегрузки. Они утомляют лётчика. Те курсанты, которые раньше недооценивали спорт, теперь убедились, насколько он важен для лётчиков. Некоторые просто не выдерживали нагрузки лётного дня. Но таких были единицы. Большинство из нас усиленно занималось спортом — на гимнастических снарядах, играли в волейбол, футбол. В результате у многих в выпускной характеристике было записано: «Максимальную нагрузку лётного дня переносит легко».

Наше пребывание в училище подходило к концу. На редкость щедрое лето было на исходе. Мы загорели, лица наши обветрились, все мы как-то возмужали. Ещё бы! С каждым днём каждый из нас подходил всё ближе и ближе к заветному рубежу — выпускным экзаменам, которые дадут нам путёвку в самостоятельную жизнь, жизнь военного лётчика, защитника Родины.

И вот экзамены сданы! Это было крупнейшее событие в моей жизни. Нас, курсантов, собрал командир эскадрильи, объявил итоги экзаменов по теоретическим дисциплинам и оценки по нашей лётной подготовке.

— Курсант Титов, — услышал я свою фамилию, — по всем теоретическим дисциплинам получил отличные оценки. Пилотирование в зоне — отлично, стрельба — отлично, воздушный бой — отлично.

Мне, признаться, несколько неловко было стоять по команде «смирно» среди своих товарищей и слышать такую похвалу. Но вместе с тем приятно было сознавать, что годы, проведённые в напряжённой учёбе, не прошли даром.

По счастливому совпадению, в день моего рождения — 11 сентября 1957 года — министром обороны был подписан приказ о выпуске из училища очередной группы лётчиков-истребителей и о присвоении им первого офицерского звания. Мы стали лейтенантами Советской Армии! В новеньких, с иголочки тужурках и фуражках с крылатыми эмблемами мы восторженно разглядывали друг друга. Каждый из нас был на седьмом небе. Я окончил училище по первому разряду, и с этим меня тепло поздравили инструкторы, которым все мы были многим обязаны, — Лев Борисович Максимов, Валерий Иванович Гуменников и Станислав Иванович Коротков. Гуменников, до хруста пожав мне руку, сказал:

— Не забудете, с чего надо начинать?

— С себя, Валерий Иванович, — ответил я, впервые назвав его по имени и отчеству.

А Коротков, стоящий рядом, добавил:

— И верить!

— Понимаю, Станислав Иванович, — сказал я.

…Впереди ждала служба в боевом полку. Как-то она пойдёт?

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Взлёт

Из книги автора

Взлёт Взлёт — в высоком, поэтическом смысле — есть нечто прогрессивное, изначально обречённое на успех: взлёт — он и есть взлёт!На реальном самолёте взлёт является одним из сложнейших элементов полёта. Казалось бы: установи взлётный режим двигателям, отпусти тормоза и


5 ВЗЛЕТ

Из книги автора

5 ВЗЛЕТ Кажется странным, но Усман Юсупов, знавший, как никто другой, сколь велика цена времени, редко носил часы. Объяснение просто, как почти все, что касается облика, привычек этого человека, который был всегда на виду во всей своей незаурядности и лишь, на первый взгляд


Глава 1. ВЗЛЕТ

Из книги автора

Глава 1. ВЗЛЕТ Книготорговец Фроман. — «Пандора». Цахария Вернер. — «Сонеты». — Минна Херцлиб. — «Избирательное сродство». Карлсбад. — Любимец женщин. — Сильвия. — Война. — Аристократия. — Частые разлуки с семьей. — Гости. — Цельтер. Музыка. — Бетховен. — Клейст. —


Взлет

Из книги автора

Взлет Ко второй половине XIX века долголетняя борьба между Лондоном и Парижем за звание шахматной столицы мира и питомника великих шахматистов потеряла свою остроту. Один из соперников вышел из строя: после того, как знаменитый французский чемпион де Сент-Аман был


На взлет!

Из книги автора

На взлет! Звезды же сидят на черной лужайке космоса, в креслах-качалках, попивают мятный ликер и смеются над попытками разглядеть их истинную сущность. Потому что издалека ничего не видно. А вблизи никто не может смотреть на звезду, не моргая. Г. Л. Олди, «Ойкумена, книга 2» В


32. Взлёт

Из книги автора

32. Взлёт 3 августа 1955 года в Саратовский аэроклуб приехал корреспондент местной газеты «Молодой сталинец». Гагарин этого не знал. И когда Мартьянов, как всегда серьёзный, сосредоточенный, бросил через плечо: «Сегодня пойдёшь один. По кругу», – у Юрия учащённо забилось


1. Взлет

Из книги автора

1. Взлет Советская ракетно–космическая техника (РКТ) является одним из реальных достижений старой административно–командной системы. Несмотря на гипертрофированные формы и организационные недостатки, эта отрасль науки и техники достигла самых высоких рубежей, ряд из


Карьерный взлет

Из книги автора

Карьерный взлет Молодой партийный и комсомольский активист отлично зарекомендовал себя на местном уровне. Но для того чтобы занять солидную руководящую должность, ему не хватало знаний и опыта. Поэтому в 1931 году Северо-Кавказский краевой комитет партии отправил Седина


Взлет и падение

Из книги автора

Взлет и падение Еще задолго до открытия Временного театра общественность Праги стала прилагать усилия к созданию национальной оперы. Первые чешские романтические оперы появились в 20—30-х годах XIX века. Их автором был Франтишек Шкроуп, завоевавший особенную популярность