Студент!

Студент!

В Минск я приехал ранним утром и был приятно удивлен тем, что он оказался очень большим городом, в котором даже ходили троллейбусы, чего я совсем не ожидал, так как до сих пор на третье по величине место после Москвы и Ленинграда ставил Тулу. Пока я ехал от вокзала, все время глазел в окно и с радостью отмечал про себя обилие зелени, красивые здания и памятники, особенно поразила меня необычная композиция на большой площади за пару остановок до института. До этого я много видел памятников Ленину в разных городах, все-таки уже поездил по стране, но такого еще не приходилось: в центре сидел «дедушка Ленин», с одной стороны от него лежал мальчик со скрипкой, а с другой стоял старик с ружьем. Только потом, когда я уже стал студентом, и мы с друзьями часто гуляли возле этого памятника на одноименной площади… Якуба Коласа, они мне объяснили, что я слегка «обознался».

Прибыв в институт, я сдал документы в приемную комиссию и в тот же день участвовал в первом туре вступительных экзаменов. Конкурс, по московским меркам, был смешным: где-то 20 человек на одно место. Я считал себя опытным абитуриентом, читал стихи и басни уверенно, практически без дрожи в голосе, поэтому, увидев свою фамилию в списках прошедших на второй тур, обрадовался, но не удивился, так как до второго тура я доходил уже и в Москве, и в Ленинграде.

Во втором туре я читал отрывок из «Гамлета», чем, как мне показалось, понравился комиссии, потому что большинство поступавших за пределы школьной программы не выходило. «Имидж» мой, правда, не совсем соответствовал образу, ибо за последний год мало изменился, и я своей патлатой прической и торчащим меж волос носом больше походил на Гоголя, чем на принца датского. Кстати, тогда многие из нас, как и в Москве, пытались привлечь к себе внимание необычными элементами внешнего убранства. Толя Кляшторный (будущий христофоровец), запомнился мне полосатыми, под Черчилля, брюками и огромным сократовским лбом, окаймленным кудрями. Лоб пользовался даже большей популярностью, чем брюки. Я оказался как-то случайным свидетелем спора наших девочек, когда одни утверждали, что такой лоб — признак большого ума, а другие — рано начинающей расти лысины. Как потом показала жизнь, спорили они совершенно напрасно, так как правы оказались и те и другие.

Саша Хвостиков (в будущем первый директор «Христофора»), выделялся гигантским, около двух метров, ростом, за что его, по-моему, в основном и приняли, и роскошным жабо, в котором он явился на второй тур. Я тогда впервые увидел, благодаря Сашке, жабо и узнал, что есть такое слово. Хвостиков и в дальнейшем вызывал у однокурсников зависть тем, что первым обзаводился модной и престижной одеждой. Например, у него раньше всех на курсе появился плащ «болонья», а потом, о чем особый рассказ, — лосины.

С лосинами было вот что. Саша, уже будучи студентом, попросил однажды у преподавательницы танцев разрешения прийти на занятия в лосинах и, разумеется, получил его. Лосины он надел дома и, войдя в зал и сбросив плащ, сразу предстал перед нами во всем своем «великолепии».

Девочки, глянув на Сашу, непроизвольно прыснули и, зардевшись от смущения, отвернулись, ребята ехидно заулыбались, и только наша находчивая преподавательница, чтобы быстрее разрядить обстановку, красная, кстати, не менее девочек, отвела ничего не понимавшего Хвостикова в угол и доходчиво объяснила ему, что лосины на голое тело не надевают…

Вернемся, однако, ко мне. Отчитав «Гамлета», а потом еще отрывки из Чехова и Лермонтова, и почувствовав благосклонное отношение экзаменаторов, я ушел с экзаменов в общагу. У меня не было сомнений, что я прошел на третий тур, а это на 90 процентов означало поступление, так как к третьему туру оставалось почти столько же претендентов, сколько было и мест. И хотя списки участвующих в третьем туре должны были быть вывешены только завтра, мы в общежитии, которое, к моему удивлению, выделили всем приезжим, устроили вечером небольшой «междусобойчик» и отметили свой успех. Я там изображал из себя «бывалого», ведь прошел, хоть и бесславно, столько театральных институтов.

Утром я помчался в институт и, предвкушая удовольствие, стал читать вывешенные в вестибюле списки. Прочел их раз, потом внимательнее — второй, потом — еще раз, но своей фамилии в них не нашел. Были в этих списках все, с кем мы вчера веселились, были ребята, которых я считал заведомо слабее себя, но моей фамилии не было.

И вот тут у меня произошел слом. Видимо, я не артист, решил я. Наверно, это не мое дело и нет у меня к нему способностей. Столько раз я пытался, и всегда отовсюду меня выталкивали. Значит — не судьба. Пора с этим кончать.

Еще с одним таким же неудачником мы прямо из института пошли в гастроном, а оттуда — в общежитие «заливать горе». Внешне я старался держаться спокойно, делая вид, что ничего страшного не произошло, но в душе был мрак, вся моя дальнейшая жизнь представлялась мне в сплошных черных красках. «Посидев», мы стали собирать чемоданы. Поезд на Москву уходил вечером, времени еще было достаточно, поэтому, сложив вещи, я взял чемодан и решил зайти в театральный институт, чтобы сказать ему последнее «прости», а потом погулять напоследок по городу.

Войдя в вестибюль БГТХИ (Белорусского театрально-художественного института), я сразу заметил, что на стенде со списками что-то изменилось. Присмотревшись, я понял в чем дело: появился еще один листок с фамилиями. Быстро пробежав его глазами, я обнаружил и свою фамилию. Как потом выяснилось, утром я приходил в институт слишком рано, к тому времени машинистка еще не успела отпечатать все списки, поэтому сначала вывесили только те, которые были готовы.

Стою я, ошарашенный, перед стендом и вдруг слышу за спиной голос нашего любимого всеми институтского секретаря Эммы Михайловны:

— Крыжановский, где вы ходите?! Уже пошла сдавать последняя «пятерка». Вас все никак найти не могут!

Я бросил чемодан и помчался в аудиторию. А был-то я в подпитии, поэтому, вбежав, на ходу начал извиняться, но обо что-то споткнулся и упал, чем вызвал смех комиссии. Кто-то из экзаменаторов спросил, что у меня случилось и чем вызвано такое возбуждение, но я, по понятной причине, не стал ничего объяснять, и сказал, что готов сдавать экзамен.

Как я в тот день танцевал! Хотя танцы я, в общем-то, не люблю и в институте потом занимался ими с большой неохотой, но тогда был в ударе. Комиссии «посчастливилось» увидеть лучший из когда-либо исполнявшихся мной танцев. С огромным подъемом выполнил я и все остальные задания. По-моему, в тот раз я превзошел себя, и у меня получалось все, а благосклонные улыбки на лицах членов комиссии и их ободряющие взгляды только прибавляли мне сил.

Через полчаса после того, как «отплясал» последний из нас, всех пригласили в аудиторию и зачитали фамилии тех, кто был допущен к сдаче экзаменов по общеобразовательным предметам. Среди них был и я. А так как провалить экзамены по школьным дисциплинам в театральном институте практически невозможно (хотя находились и такие, но для этого нужно было в слове «мама» делать пять ошибок), мы все стали поздравлять друг друга с поступлением. Это была победа!

Вот и не верь после этого в судьбу. Страшно подумать, что было бы со мной, если бы по пути на вокзал я не зашел тогда в институт попрощаться с театральной жизнью.

После сдачи каждого экзамена я слал домой телеграммы. Когда был сдан самый последний и нам официально сообщили о зачислении в институт, мы закатили на радостях такой пир, что оставшихся у меня денег едва хватило на телеграмму всего из одного слова: «Студент!»

С чего начинается театр? На этот счет есть много, в том числе и достаточно авторитетных, мнений, но для артиста он, несомненно, начинается с приказа дирекции о распределении ролей, в котором заключено все: и зрительские аплодисменты, и поездки со спектаклем за рубеж (а сейчас многие пьесы берутся именно с этим прицелом), и надежды на будущее звание. В приказе сначала перечисляются главные роли и указываются фамилии артистов-исполнителей, потом идут большие, но второстепенные роли, за ними — маленькие и эпизодические и, наконец, массовка. Когда приказ вывешивается, артист начинает искать свою фамилию с самого верха списка, потом его взгляд опускается ниже, потом еще ниже и где-то внизу, перед словом «массовка», он все-таки находит свою фамилию напротив слов «полицай в шапке». Мгновенно пьеса становится ему ненавистной, кажется скучной и бездарной. Единственное, о чем мечтает в этот момент артист, чтобы его «полицая» убивали в начале спектакля, тогда исполнитель успевал бы хоть посмотреть дома очередную серию «Санта-Барбары».

У меня когда-то тоже была такая роль, причем в самом конце спектакля. Когда я, наконец, выходил на сцену и смотрел на умирающего главного героя, то, произнося свое единственное по роли слово «доигрался!», вкладывал в него ненависть сразу ко всем: и к режиссеру, и к исполнителю главной роли, и к драматургу, написавшему такую гадость, и к артистам, свободным в этот день от выступлений.

Вообще, эпизоды и массовка для артистов, как наказание. И нередко режиссеры пользуются этим для усмирения наиболее строптивых. С моим однокурсником Николаем Леончиком, теперь артистом Театра юного зрителя, случилось такое даже тогда, когда он занимал еще и высокий пост самого председателя профкома театра. Что-то там Коля не поделил с тогдашним главным режиссером ТЮЗа г-ном Абрамовым, и mom, долго не думая, взял и назначил Николая па роль джинна в сказке «Волшебная лампа Аладдина». А роль эта, надо сказать, препоганейшая. Мало того, что приходится сидеть в фанерном кувшине, в который, перед появлением джинна на сцене, напускают выедающий глаза дым, так тебя еще потом на стальном тросе поднимают на высоту двухэтажного дома, где ты, болтаясь, как сосиска, и размахивая руками, должен сказать две фразы: «Ты звал меня, о, господин?» и «Слушаюсь, мой господин!» И так на протяжении всего спектакля раз десять.

Это было не только коварное, но и оскорбительное назначение, так как обычно такие роли дают кому-либо из молодых артистов или студентов театрального института, а Николай к тому времени проработал в ТЮЗе уже более 5 лет.

Но Коля Леончик был матерым театральным волком, пережившим около десятка главных режиссеров, и его было нелегко взять голыми руками. Николай, как профорг, позвонил в инспекцию по охране труда и «настучал» на Абрамова. После трехчасового спора об искусстве и новаторстве в нем представителей инспекции и режиссера последнему запретили (во избежание несчастных случаев) сцену «вознесения» джинна из бутылки, вернее из кувшина. Леончик на радостях проставил своей гримерке аж две бутылки портвейна, что для ТЮЗа было неслыханной щедростью.

Но и режиссер Абрамов был не лыком шит, он ведь тоже прошел жесточайшую школу борьбы за выживание в нескольких театрах бывшего СССР. Через два дня в театре был вывешен приказ о назначении артиста Леончика на роль слуги падишаха. А эта роль была, пожалуй, даже еще более противной, чем роль джинна. Дело в том, что все падишахи жутко любят, чтобы их постоянно обмахивали опахалом слуги, да не простые, а обязательно негры в одних набедренных повязках. А для того, чтобы сделать негра из обычного советского артиста, применяется простой и эффективный метод: дают бедняге банку морилки и заставляют вымазаться ею в прямом смысле с головы до пят. Но это еще полбеды, а ведь после спектакля-то нужно все смыть. А у нас, сами знаете, то душевая не работает, то нет горячей воды. И даже если все есть и работает, пока отмоешься и высохнешь, все твои коллеги уже давно будут дома.

Короче, Абрамов знал, что делал. Но и Леончик сдаваться не собирался. Он натерся какой-то гадостью типа смеси репея с куриным пометом и, когда кожа покраснела и местами вспухла, быстренько направился в кожно-венерологический диспансер, сообщив там, что это у него от морилки. Уходил из диспансера Николай победителем, неся в кармане справку о том, что ему запрещено не только мазаться морилкой, но даже пользоваться гримом.

Но радоваться было рано. Через несколько дней Абрамов нанес очередной удар…

Тем, кому интересно узнать, чем и когда все закончилось, напомню: Театр — вечен. А утверждение Станиславского о том, что нет маленьких ролей, а есть только маленькие артисты, справедливо, по-моему, разве что для лилипутов…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Действительный студент

Из книги Писемский автора Плеханов Сергей Николаевич

Действительный студент В Раменье Алексей пробыл недолго. Сделал визиты ближайшим соседям, в том числе Павлу Александровичу.И вот пришел день прощания. С раннего утра в доме поднялась беготня, так что поспать всласть барчуку не дали. После напутственного молебна


Студент

Из книги Прямой наводкой по врагу автора Кобылянский Исаак Григорьевич

Студент Первые недели учебы в институте — это почти ежедневные удивительные открытия. Во-первых, по каждому предмету существовало несколько разных учебников, а во-вторых, лекции здешних профессоров и доцентов совершенно не соответствовали текстам учебников. Сразу


Студент!

Из книги От аншлага до «Аншлага» автора Крыжановский Евгений Анатольевич

Студент! В Минск я приехал ранним утром и был приятно удивлен тем, что он оказался очень большим городом, в котором даже ходили троллейбусы, чего я совсем не ожидал, так как до сих пор на третье по величине место после Москвы и Ленинграда ставил Тулу. Пока я ехал от вокзала,


Студент

Из книги Четыре жизни. 1. Ученик [СИ] автора Полле Эрвин Гельмутович

Студент 1958–1963 гг.Вскоре после выпускного вечера отправил документы в Томский мединститут, оказался в результате студентом химического факультета университета, мог бы стать студентом механико-математического факультета или какого-нибудь другого. Три железнодорожных


6. СТУДЕНТ

Из книги Жюль Верн автора Жюль-Верн Жан


1. ФРУНЗЕ — СТУДЕНТ

Из книги Фрунзе автора Лебедев Вячеслав Алексеевич

1. ФРУНЗЕ — СТУДЕНТ Петербург встретил Михаила Фрунзе туманом, хмурой погодой, но, несмотря на это, казался сказочным городом. Многоэтажные здания высились по обе стороны широкого Невского проспекта. По гладкой торцовой мостовой мчались, печатая копытами, холеные рысаки.


Студент

Из книги Величайший урок жизни, или Вторники с Морри [Maxima-Library] автора Элбом Митч

Студент Теперь же я хочу вам рассказать, что происходило со мной с того самого летнего дня, когда я обнял своего старого, мудрого профессора и обещал не забывать его.Я не выполнил обещания.Честно говоря, я перестал поддерживать отношения почти со всеми университетскими


«ФОРМЕННЫЙ СТУДЕНТ»

Из книги Дмитрий Ульянов автора Яроцкий Борис Михайлович

«ФОРМЕННЫЙ СТУДЕНТ» В феврале 1900 года Дмитрий Ильич получил телеграмму о возвращении брата из ссылки. Поезд дальнего следования делал кратковременную остановку в Подольске, а затем уже шел до самой Москвы. Телеграмму доставили поздно, пришлось брать извозчика и что есть


Студент МГУ

Из книги Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля. автора Зенькович Николай Александрович

Студент МГУ В. Болдин:— Серебряная медаль, полученная им за хорошие знания, позволила Мише выбирать учебное заведение по душе. Из того, что рассказывали о нём ставропольчане, Раиса Максимовна, сам Михаил Сергеевич, можно сделать выводы, почему он избрал именно


Студент

Из книги Александр Гумбольдт автора Сафонов Вадим Андреевич

Студент А для Александра это были годы напряженной учебы.Дома он учился до восемнадцати лет.Осенью 1787 года Александра и Вильгельма отправили во Франкфурт-на-Одере. Кунт сопровождал их. В своем долгополом мундире он казался богиней скуки.Александр стал студентом


Студент-орденоносец

Из книги Твардовский без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Студент-орденоносец Алексей Иванович Кондратович:«Летом 1936 года после публикации „Страны Муравии“ Твардовский навсегда перебрался в Москву, снял небольшую комнату в Могильцевском переулке возле Смоленской площади, в одной коммунальной квартире с известным в то


СТУДЕНТ

Из книги ДОЧЬ автора Толстая Александра Львовна

СТУДЕНТ Постепенно мы привыкли ходить одни по улицам, ездить на трамваях, выучили несколько самых необходимых слов, объяснялись по–английски, русски, немецки, французски.Несмотря на трудности, некоторые лишения, — жизнь казалась нам сплошным чудесным праздником.


Студент в Бонне

Из книги «Мы прожили не напрасно…» (Биография Карла Маркса и Фридриха Энгельса) автора Гемков Генрих

Студент в Бонне В середине октября Карл Маркс отправился на судне вниз по течению Мозеля и Рейна в Бонн. По желанию отца ему предстояло заняться там изучением права.Карл приступил к учебе, имея широкие планы. Он намеревался прослушать девять лекционных курсов по истории