История монаха

На занятиях мы все время делали сообщения о традициях или культуре своих стран, что очень интересно, потому что одно дело — прочесть об этом в книге и совсем другое — послушать, что рассказывает абориген. Каждый рассказ нес на себе печать собственного отношения и был окрашен нежной краской ностальгии.

Девушки чаще готовились обстоятельно — с фотографиями, плакатами, если дома было что-то, что можно принести-показать, обязательно приносили. Любили рассказывать о традиционной кухне, о легендах, о костюмах, об архитектуре, китаянки демонстрировали сложные прически, калейдоскоп сообщений был очень разнообразен. Я, чтобы избежать долгой речи на английском, который был слаб, устроила урок танцев и научила дружную братию танцевать кадриль. Доклады мужчин были короче, они брали не формой, а содержанием. Как-то тибетцу досталась тема — рассказать о традиционных свадьбах или форме брака. Его лаконичный рассказ произвел неизгладимое впечатление на аудиторию, и мы потом не раз к нему возвращались, пытаясь раздобыть новые детали.

Итак, Нджи доложил нам, что традиционная модель семьи, которая к нынешним временам давно уже отмерла, хотя в далеких горных селах, может, еще кое-где держится, — многомужие. Женщина выходит замуж за всех братьев семьи, переезжая в их дом. Если в доме есть маленькие братья, то они ждут поры совершеннолетия и тоже вступают с ней в брак. Невесту подбирают старшему, но под всех братьев. Чем больше в семье сыновей, тем привлекательнее для невест дом. Такая модель была удобна тем, что, оставляя наследство, не нужно делить хозяйство, и с годами оно, по идее, должно расти и шириться. На этом Нджи закончил свою речь и просил задавать вопросы, если вдруг непонятно.

У китаянок к нему вопросов, разумеется, не было, а мы, переварив, точнее, не переварив услышанное, начали. Первым выступил француз:

— А как же решается проблема, когда кому спать с женой?

Нджи не понял вопроса. Ему на разные лады разъяснили, он удивился:

— Здесь нет никакой проблемы, это решается внутри семьи.

Француз обиделся:

— А другие что, ждут? Расписание, что ли?

— Это по-разному, может, и так, или, кого она позовет, тот и идет.

Девушки оживились.

— А если одного она все время не зовет и не зовет? — забеспокоился за далекого тибетского мужа француз.

— Значит, ему нужно постараться, чтобы заслужить ее внимание.

Француз присвистнул.

— А чьи, простите, считаются дети? — поднял руку венгр-молодожен.

— Как чьи? Всех. В некоторых селах считалось — старшего брата, он глава семьи.

— И тебе неинтересно знать, который из сыновей — твой?

— Все мои.

Мужская часть класса загудела.

— Это неважно, — невозмутимо продолжал Нджи, — эти дети принадлежат одному роду, и, если кто-то из отцов погибнет, другие будут кормить всех детей как своих, а для матери и так неважно, кто отец ее ребенка, она будет заботиться обо всех одинаково.

— А как насчет ревности? Братья не ревнуют, не ссорятся? — не унимался француз.

— Как они могут ревновать, если это их всех жена?

— Ну прям совсем?

— Совсем. Наверное.

— Ну вот тебе совсем-совсем радостно было бы смотреть, как брат идет с твоей женой в спальню?!

— Так это и его жена тоже.

— То есть тебе дела нет?

— Нет.

— У тебя сколько братьев?

— Нисколько. Я один.

— А если сосед косо посмотрит на твою жену, тебе тоже дела нет?

— Как это посмотрит?

— А вот так! — И француз изобразил вызывающий страстно-испепеляющий взгляд и помотал бровями.

— Нет. Сосед так не посмотрит. Его убить могут.

– А-а!!! – завопил класс, довольный, что ревность существует и в Тибете, и значит, если Шекспир покопался бы там повнимательнее, то все бы там нашлось. Все как у людей.

Но меня беспокоил другой вопрос:

— А что, если жене не захочется исполнять супружеские обязанности с каким-то из мужей?

— Как это не захочется? — удивился Нджи, ход европейской мысли опять ставил его в тупик. — Как не захочется? Это ее обязанность.

Девушки наперебой начали объяснять:

— А так вот и не захочется!

— Ну не нравится один, хоть режь!

— Ну не может она с ним идти, со всеми без проблем, а с этим — ну никак!

Француз и венгр в один голос, радостно:

— А это уже ее проблемы!

Девицы загалдели, начался базар стенка на стенку, который клубился бы еще долго, но смолк в одно мгновение, разбившись о тихий голос Нджи:

– Нет. Это как раз – его проблема. Его большая проблема.

Мы затихли. И он поведал нам грустную историю о том, что если случится, что одного мужа жена невзлюбит так, что превозмочь уже никак, то начинается черная полоса в жизни мужчины.

Сначала, когда неприязнь еще не озвучена официально, он просто будет стараться изо всех сил, чтобы заслужить ее расположение, но если и это не приводит к нужному результату, то в игру вступает последняя карта: к женщине на поклон приходит свекровь.

Она будет просить и обещать, лишь бы сыну было позволено остаться. Женщина, безгранично уважая возраст свекрови, может принять ее просьбу и оставить мужчину в доме.

В этом месте класс замер… Как изменился мир!

Тишину нарушил француз, как наименее сочувствующий тибетской модели семьи:

— И что будет, если она скажет «нет»?

— Тогда ему нужно уйти. Пути у него два — в монастырь или в наемные работники, жить при каком-то доме и работать за еду и кров.

Мы опять немножко пошумели. В разных концах земли заикали далекие свекрови. Мне определенно нравился тибетский вариант:

— Скажи, а мужчина может помогать женщине по дому или это считается только женской работой?

Он не понял вопроса. Но я не унималась и настойчиво пыталась выяснить — кто в доме моет посуду на такую прорву людей?

Оказалось, что домашние обязанности тибетской женщины мало отличались от европейских, исключалось только одно — женщина не могла работать на земле, сельскохозяйственные работы выполняли мужья.

— Ну а там, обед приготовить или посуду помыть мужчина может?

— Но он же занят делами вне дома.

— Хорошо, а если, предположим, снаружи все сделано, он может помыть посуду или подмести пол, или он не станет этого делать ни при каких обстоятельствах, как, например, у мусульман?

– A-а… конечно, может, почему нет? Если он освободился, то будет выполнять любую работу внутри дома, если нужна его помощь.

— Скажи, Нджи… — вдруг задумчиво подала голос училка, сидевшая среди учеников. — А как ты стал монахом?..

Он улыбнулся:

— Родители отдали меня в монастырь, когда я был подростком. Это большая честь для семьи, если кто-то из детей станет монахом. Обычно отдают девочек, но у меня нет сестер. Я один у моих родителей.

— А как быть остальным женщинам?

— Каким остальным?

— Ну тем, которые не выйдут замуж.

— Что значит не выйдут? Которые не хотят замуж — становятся монахинями.

— Нет, которые не хотят в монахини.

— Тогда идут замуж.

— Так на всех мужей не хватит!

— Как не хватит? Это женщин не хватает, мужчин всегда больше.

— О, а в Европе наоборот.

Нджи вздохнул — там хорошо, где нас нет.

— Как же быть тем, кому не хватит семей-братьев?

Он опять не понял, ему опять объясняли, наконец, он заулыбался:

— Вы хотите сказать, что какой-то женщине может не хватить мужчины?

— Да!

— Такого быть не может: если женщина хочет выйти замуж, она всегда найдет за кого, остаться одному — проблема мужская. Она может позвать одного из младших братьев, и они будут жить сами, но в деревнях, на земле, так не проживешь, нужно много мужей.

И мы опять возражали и опять много говорили…

Так проходили наши занятия-путешествия к далеким берегам. Студенты приносили диковинные вещи, хранящие память предков. Каждый бережно нес свой рассказ, как драгоценную воду в пригоршнях, боясь расплескать, пытаясь передать свое трепетное отношение к тому своему далекому непохожему, чего больше нигде не встретишь…

…а он потом все-таки сказал нам, почему вышел из монашества. При китаянках, видимо, не хотел и всегда уходил от ответа, хотя мы делали несколько заходов. Но как-то в малом кругу мы мусолили задание, и зашла речь о том, что, прежде чем вернуться в мир, монаху назначается испытательный срок: проверяют на прочность его решение. Если этот путь пройден, и отговорить не удается, то его без препятствий отпускают. Но на семью ложится тень позора.

— А почему ты все-таки решил уйти? — тихо спросили его в очередной раз.

Он замолчал. Нам стало неловко: вот пристали, бестактные, видно же, что не хочет говорить, все, больше не спросим. И вдруг:

— Я хотел быть с женщиной.

— С конкретной? Ты был влюблен?!

Он дернулся, взгляд стал черным:

— Нет. Этого не могло быть.

— А когда ты встретил свою жену?

— Гораздо позже, в Индии, мы работали в одном университете, а потом переехали сюда.

— А ты никогда не жалел о том, что сделал? — ляпнула я.

— Моим родителям было очень тяжело.

— Ты никогда не жалел?

Он медленно поднял глаза и посмотрел в упор:

– Нет. Нет ничего лучше, чем быть с женщиной.