Нет пути назад

Ко всему арестанты привыкают: к бесконечно длинному рабочему дню, каторжной работе, морозам, голоду, холоду, оскорблениям, издевкам надзирателей. Невозможно лишь привыкнуть к невольной собачьей жизни, к голоду, перемерзшей картошке, которую нельзя было в рот взять, к вонючей похлебке, от которой даже свиньи, которых откармливают для начальства, отказываются жрать.

Надзиратели любят поиздеваться над зеками особенно тогда, когда бушует метель и крепчает мороз. Приняв лишнюю дозу спирта, они по нескольку раз пересчитывают нас и все чаще сбиваются со счета…

Проверяют тщательно — не сбежал ли кто из этого живого ада? Но кто отважится в такое время на побег? Надо быть безумцем, чтобы пойти на такой риск.

Правда, недавно у нас нашлись такие, которые отважились на побег. Их было трое, в прошлом фронтовики, разведчики. Они долго готовились к побегу. Потихоньку собирали гражданскую одежду, валенки, свитера, заготовили сухари на дорогу. Все это тщательно прятали в шахте. Выждав удобный момент, когда кружила метель так, что за полшага света Божьего не видно было, они подползли к забору, разрыли снег и выбрались. Шли всю ночь, выбились из сил, но не останавливались. Теперь только бы добраться до какого-то поселка, отогреться, передохнуть и двинуть дальше, добраться до Печоры и затеряться там, как-то скрыть следы.

В лагере спохватились только на второй или третий день. Поднялась страшная суматоха. Начальство подняло всех и вся на ноги. Работавших рядом с беглецами зеков заключили в карцер, мучили, терзали, требовали рассказать, почему злоумышленников не выдали, не рассказали, что те готовятся к побегу. Два дня нас держали в бараках под замком. Угрожали, если не найдут, не обнаружат беглецов, что никому из нас не будет пощады, головой ответим…

Начальство отправило на поиски пеших и конных солдат-автоматчиков со сторожевыми собаками. Приказано было догнать и доставить беглых живыми или мертвыми.

Свыше недели продолжалась операция по поимке трех зеков, отважившихся уйти в тундру.

Между тем насмерть измученные, обессиленные, изголодавшиеся беглецы кое-как добрались до Печоры. Думали, что опасность миновала, пронесло, что избавились от всех страданий, затеряются в окрестных селениях, а потом отправятся на Большую землю. Они все еще держались подальше от поселков, железнодорожных полустанков, станций, ночевали в снегах, в лесах и где попало. Но не выдержали. Зашли в избу на околице городка, попросились переночевать. Здесь их и настигли преследователи. Один из беглецов выбил окно и бросился в лес, но сторожевая собака бросилась вслед, схватила клыками за горло. Он погиб. Остальных двух связали, бросили в сани и повезли в лагерь. Один в дороге скончался.

Тело мертвого беглеца сбросили возле ворот лагеря и водили сюда всех зеков, пусть видят, как кончают беглецы. Пусть трепещут.

Возле ворот, у вахты, прибили дощечку с надписью:

«Так будет с каждым, кто посмеет бежать». А еще через день вывесили у ворот большой плакат с надписью: «За побег из лагеря Филиппов И. М. приговорен к смертной казни. Приговор приведен в исполнение».

Недаром утверждают, что это проклятый Богом край. Здесь редко встретишь птиц, зверей. Летом земля покрывается легким слоем мха, поднимаются карликовые деревца, не то хилые березки, просто кустарники, и диву даешься, откуда на этой промерзлой почве взялась такая растительность!

Сверкают тут и там небольшие озерца. Они появляются тогда, когда тают снега. Лето длится удивительно недолго, редко показывается солнце. Зато зима кажется бесконечной, царит вечная мерзлота. Белые ночи быстро сменяются черной полярной ночью.

Суровая природа наводит на людей тоску. Они забывают, что такое улыбка, смех, шутка, острота, утрачивают чувство юмора и от этого становятся еще злее, нетерпимее друг к другу, готовые в любую минуту вступить в драку…

Что за жизнь, когда не можешь радоваться, смеяться, шутить.

Местные жители, старожилы по несчастью или выросшие в снегах, привыкли к неприветливой, суровой природе, строгому быту, а каково острословам — южанам, одесситам, армянам, грузинам, украинцам, евреям, которые минуты без шутки, остроты жить не могут? Ведь и в этом суровом краю всегда найдется повод для смеха. А в нашем строгом режимном лагере юмор облегчает жизнь, но попробуй пошутить, посмеяться в присутствии злобных, надутых надзирателей, начальников — сам рад не будешь. Юмора не понимают.

— Ты кого, гад, высмеиваешь? — рычит начальник. — Наверно, власть высмеиваешь, порядки? Мы с тобой пошутим! С тобой не играем в шуточки-прибауточки. Я спрашиваю, а ты отвечай сурьезно, контра этакая. Понял, нет?

— Да не вас, гражданин начальник, я имел в виду. Честное слово, не вас, — пытаешься вывернуться, а он размахивает кулаком.

— Замолчи! Врешь, собака! Врешь, контра противная! Знаем тебя как облупленного, если смеешься — значит, над нами! Еще раз повторишь свои шуточки-прибауточки, новую статью получишь как пить дать!

Вот и докажи ему, что ты не лошадь, не верблюд!

Нас стараются отучить смеяться, шутить, острить, но это им не очень удается. Мы по-прежнему улыбаемся, смеемся, шутим, правда, осторожно, с оглядкой.

В один из дней, когда нас гнали на шахту, наша колонна хохотала, как никогда. Было это ранним утром. Трещал мороз. Ветер валил с ног. Мы шли, крепко держась друг за друга, согнувшись в три погибели. Торопились: скорей бы добраться до шахты и спрятаться от колючего ветра. Вдруг из радиорупора на шахтном копре, где постоянно светилась огромная пятиконечная звезда, послышался треск. Это начиналась радиопередача из столицы нашей Родины. «Говорит Москва, — звучал знакомый голос диктора. Тот самый, который известен всей стране, — голос Левитана. — Внимание, говорит Москва. Передаем последние известия. Вчера на заседании Совета министров, Совета профсоюзов, ЦК КПСС обсуждались результаты социалистического соревнования шахтеров нашей страны. Подведены итоги соревнования. Первое место среди коллективов заняла шахта номер пять Коми ССР. Слава героям-шахтерам, верным сыновьям и дочерям нашей великой Отчизны, героическим строителям социализма и коммунизма!..»

Мы были поражены. Сперва нам показалось, что кто-то решил нас позабавить или поиздеваться, но нет же! Назвали именно нашу шахту. Нас поздравляла Москва, назвала героями пятилетки, социалистического соревнования. Оказывается, мы не зеки, не арестанты, а что ни на есть «строители коммунизма!». Вот здорово! И колонна взорвалась смехом. Еще никогда мы не смеялись, как в эти минуты. Никогда еще тундра не слышала такого хохота. Даже конвоиры-«попки», стоявшие с автоматами на вышках, всполошились, не понимая, что это с зеками случилось, почему они так смеются? Стали орать, угрожать, мол, если не прекратим смех, откроют огонь. Это что еще за новости? Такого здесь еще не бывало!

А колонна смеялась, хохотала еще сильнее. С разных сторон доносились остроты:

— Эй, мужики, строители коммунизма! Ударники соцтруда, слыхали, как Москва нас поздравляет?!

— До сих пор не знали, что мы не враги народа, а заслуженные люди…

— Хлопцы, завтра оденем пинжачки и новые тапочки и побежим в красный уголок получать переходное знамя!

— Коли так, почему нас обзывают начальнички контриками и фашистами?

— Отныне снимут перед нами шапки!

— Наконец-то мы узнали, кто мы такие! Кто мы есть…

Ребята держались за бока, не могли угомониться.

Но это был смех сквозь слезы. Каторжная шахта заняла первое место в соцсоревновании страны. Сам «отец народов», наш «липший» друг Сталин и его подручный, Лаврентий Павлович, гордятся нами…

На этой шахте трудились одни узники, «враги народа». Нас тысячи невинно страдающих за колючей проволокой, а получается, что являемся «строителями коммунизма»!

Веселье кончилось, когда солдаты дали предупредительный залп в воздух. У ворот шахты нас встретили разъяренные надзиратели, набросились на нас, мол, почему подняли такой шум? Кто разрешил смеяться? Кого высмеиваете, гады проклятые? Да мы вас сотрем в порошок, мерзкие контрики!

Они были злы, как сто чертей, ругали нас последними словами. Но мы терпели. Только кто-то из наших остряков сказал, чтобы все услышали:

— Эй, начальники, как вам не стыдно? За что вы нас ругаете? Не слыхали, что только что по радио Москва заявила?

— На весь мир сообщили, что мы «строители коммунизма»!..

— Да замолчите немедленно, не то мы вас!..

Перед нами широко открыли ворота, и мы рассылались по обширному двору, направляясь на свои участки.

Никогда, кажется, в этом мрачном месте не было так весело.

Спустя несколько недель в том же проволочном коридоре, когда мы шагали на шахту, случилось еще одно событие, которое всех нас потрясло. Но на сей раз было не до смеха, не до шуток…

Крутила метель. Черная ночь стояла над просторами тундры. Термометр приближался к пятидесяти градусам мороза. В такие дни по инструкции запрещалось выгонять узников на работу. Таково указание с «центра». Но местное начальство усердствовало, хотело получить награды и премии за перевыполнение плана добычи угля, быстрее отправить рапорт, и нас заставляли работать в любую погоду. То, что среди нас появилось много обмороженных, никого не волновало. Кто приедет сюда проверять, как обходятся с узниками!

В один из таких дней к нам прибыл новый конвой. Это были молодые ребята из пополнения. Они с ужасом смотрели на нас, когда вели на работу. Страх и недоумение были в их глазах. Им говорили, что они призваны охранять страшных преступников, а они видели перед собой мирных, добрых людей, никак не похожих на врагов, разбойников. Здесь все для ребят было чуждо, непривычно и чувствовалось, что им противна эта служба. Но что поделаешь, служба не дружба. Солдат обязан выполнять приказ начальства. Многие из новичков были потрясены, узнав, что среди узников, которых приходится охранять, много бывших фронтовиков, заслуженных людей, прошедших фронтовые дороги, награжденных многими орденами и медалями, есть известные писатели, художники, актеры, труженики полей, заводов и фабрик.

Эти конвоиры в большинстве своем относились к «врагам народа» с затаенным уважением и участием, и им за это попадало от начальства. Они не кричали как прежние. И, когда близко не было начальства, ребята тайком нас угощали махоркой, хлебом, отвечали на наши вопросы, не то что старые служаки. Они не могли понять, почему такие люди мучаются за колючей проволокой, не таили на нас зла и при первой возможности заговаривали с нами, хотя это было связано с большим риском: общение с зеками строжайшим образом запрещено. Солдаты чувствовали себя неловко от того, что им приходится нести такую неблагодарную службу, охранять нас.

Стояло тихое морозное утро. Низко над тундрой, над снегами стлался прозрачный туман. Мы медленно шагали. До шахты было уже недалеко. На искривленных телеграфных столбах однотонно звенели провода. Ярко горели фонари, освещавшие наш путь. То и дело раздавался тяжелый кашель простуженных узников, но быстро наступала тишина.

И вдруг в этой тишине, от которой можно было оглохнуть, с одной из сторожевых вышек раздался истошный крик, огласивший всю округу:

— Батьку! Рідний мій татусю!

Колонна от неожиданности замерла, остановилась.

На вышке стоял солдат и громко плакал, рыдал.

— Таточку! — еще громче закричал он. Потом сорвал с себя автомат, тулуп и бросил в снег, сбежал с вышки и, подняв руки вверх, направился в сторону вахты, не переставая рыдать.

Мы стояли потрясенные, следя за солдатом. Отец, громко плача, прильнул к колючей проволоке, протягивая сыну руки.

— Синку дорогий… Ось ми й зустрілись з тобою… Боже мій, що ж це за життя? За що?!.

Мы окружили нашего соседа, усатого, сгорбившегося арестанта, пытаясь оттянуть его от проволоки. По ту сторону ограждения уже бежал, проваливаясь в снежные сугробы, караульный начальник, дежурный. Они схватили солдатика, оттаскивая его от проволоки, ругая последними словами за то, что бросил пост.

На вахте поднялась суматоха. Мы сбились в кучу, успокаивая нашего товарища. Послышалась громкая команда, ругань:

— Чего остановились? Марш на шахту!

И колонна двинулась вперед, к раскрытым воротам, где уже ждала толпа узников-работяг, чтобы направиться в лагерь.

Мы еще долго не могли прийти в себя. Раздирая душу, в ушах звенел крик и плач солдата: «Таточку, рідний!..»