8

8

Когда доклады и обсуждение были закончены, участники собрались в комнате для банкета. Зигмунд был в добром настроении, заседания прошли успешно, каждый из докладов открывал многообещающую перспективу…

Прошедший день показал, что психоанализ перестал быть делом одного человека. Участники из Швейцарии были полны энтузиазма в отличие от представителей из Вены, выглядевших несколько сдержанными.

Хотя Ойген Блейлер был решительным противником спиртных напитков, банкет прошел весело. По одну сторону от Зигмунда сидел Юнг, по другую – Блейлер. Гвидо Брехер из Мерана, новый австрийский член, остроумно высмеивал конгрессы психологов, а затем стал безжалостно подшучивать над выступавшими, доводя до абсурда их тезисы. После серьезной дневной работы смех помогал расслабиться; каждый по очереди рассказывал какую–нибудь забавную историю из своей практики или добродушно острил.

Время близилось к одиннадцати, но никто не задавал вопроса о ежегоднике, который намерен был обсудить Зигмунд. Он не хотел, чтобы участники встречи разъехались, не имея хотя бы начальных планов публикации. Он полагал, что швейцарцам следует играть ведущую роль. Перед окончанием обеда Юнг наклонился к Зигмунду и тихо сказал:

– Мы готовы обсудить учреждение ежегодника. Не могли бы вы подойти в номер Блейлера?

Зигмунд почувствовал, как учащенно забилось его сердце.

– С великим удовольствием.

– Вы желаете включить кого–либо?

– Да, некоторых членов из стран, где мы только начинаем: Джонса, Брилла, Ференци, Абрахама.

– Хорошо. Я попрошу их прийти.

Войдя в номер Блейлера, Зигмунд почувствовал, что там царит дух ожидания. Каждый член швейцарской группы пожал ему руку и поздравил с успешным проведением совещания. Брилл, Джонс, Абрахам и Ференци были довольны тем, что их пригласили. Хотя встреча проходила в номере директора, профессора Блейлера, руководил ею, испытывая явное наслаждение, Карл Юнг… Зигмунд сидел спокойно, перечисляя в уме задачи: «Основание ежегодника превратит психоанализ из локальной дисциплины в международное движение. Выступление Цюриха спонсором публикации свяжет психоанализ с Цюрихским университетом, который имеет высокую репутацию в Европе, и с Бургхёльцли, слава которого дошла до Соединенных Штатов. Прекратятся обвинения, что новая наука исходит из самого сладострастного и сексуально извращенного города в мире и заслуживает того, чтобы там оставаться. Прекратятся злокозненные нашептывания, будто это «еврейская наука». Будет обеспечен непрерывный приток информации от швейцарских врачей, а это побудит немецких психиатров внести свой вклад. И самое важное, они станут независимы от журналов, которые помещают лишь частицу того, что готовит группа Фрейда».

Карл Юнг встал в центре комнаты и сказал, что настало время учредить ежегодник. Эрнест Джонс высказался за публикацию на трех языках; Эдуард Клапаред настаивал на французском издании, поскольку лишь немногие французские врачи и студенты читают по–немецки. Макс Эйтингон проговорил, заикаясь, что расходы по публикации могут быть покрыты за счет скромных сборов общества и он знает, откуда можно получить помощь, если возникнет дефицит. Шандор Ференци настаивал на высоком редакционном уровне, чтобы не могли придраться критики; Карл Абрахам предложил, чтобы помимо основных статей был предусмотрен раздел для обзора публикаций. Юнг, желая показать, что он не в обиде на Абрахама за то, что тот не упомянул его имени в своем докладе, крикнул:

– Раздел ваш, доктор Абрахам!

К удивлению Зигмунда Фрейда, самую горячую поддержку оказал Блейлер, который встал, повернул к себе спинкой стул, оперся на нее и заговорил с энтузиазмом о значении такого журнала, о его возможности пробиться в мир науки, о том, насколько журнал необходим для ученых, желающих видеть свои работы опубликованными.

Все взгляды повернулись к Зигмунду Фрейду. Одобрение Блейлера придало уверенности, что ежегодник будет создан.

– Настоящая встреча является высшей точкой нашего заседания и воплощением моей сокровенной мечты. Мы теперь сможем занять подобающее нам место на мировой сцене. Чтобы получить уверенность в прекрасной редакции ежегодника, я полагаю, что все согласятся просить господина доктора Карла Юнга стать редактором.

Присутствовавшие приветствовали Юнга аплодисментами. Его лицо просветлело, и он сказал, улыбаясь:

– Принимаю. С гордостью и радостью. Спокойный Франц Риклин, который, как казалось, не возражал находиться все время под протекцией Юнга, сказал:

– Господин профессор Фрейд, у нас есть редактор, вам же надо стать директором.

– Благодарю вас, господин доктор Риклин. Разумеется, мне было бы приятно. Но я должен быть одним из директоров. Мы должны иметь кого–нибудь из Швейцарии, чтобы разделить ответственность и решения по вопросам политики ежегодника.

Никто не поднял глаза на Ойгена Блейлера, не взглянул и Зигмунд. Если Блейлер отказался быть председателем на обычном двухдневном совещании, то как он может принять ответственность в качестве директора будущего ежегодника? Нет, это невероятно… для всех, но не для Блейлера.

– Буду счастлив стать вместе с вами содиректором, господин профессор Фрейд, если меня приемлют все в этой комнате. Полагаю, что, работая вместе, мы сумеем выпустить весьма внушительный ежегодник.

Это заявление наэлектризовало присутствующих. Зигмунд почувствовал необычное возбуждение. Швейцарцы сердечно поздравили Блейлера, затем Фрейда. Вслед за ними Джонс, Брилл, Абрахам, Ференци выразили свои поздравления редактору и директорам. Зигмунд прошептал на ухо Абрахаму:

– Как вы думаете, не заказать ли бутылку шампанского? Это памятное событие, и оно требует тоста.

Абрахам пожал плечами:

– Только не алкоголь. Блейлер и Юнг – трезвенники!

Радость по случаю удачной договоренности оказалась кратковременной. Войдя в купе поезда и увидев лица своих компаньонов из Вены, Зигмунд понял, что его ждут неприятности. Он вдруг осознал, что в прошедшие два дня он уделял слишком мало внимания своим старым друзьям. Но о чем особом он мог с ними говорить? Он помогал всем им в подготовке их докладов. К тому же нужно было встретить много новых людей и наладить отношения с ними. Со своими венскими коллегами он встречался каждую среду. Разве не было разумным и правильным потратить эти дни на установление связей с представителями других стран?

Его венские коллеги думали иначе. На лицах Альфреда Адлера, Вильгельма Штекеля, Исидора Задгера, Рудольфа Рейтлера, Поля Федерна и Фрица Виттельза, разместившихся в купе, было написано раздражение и недовольство. Признаком этого было то, что ни один не встал и не предложил Зигмунду места. Он стоял в проходе купе, а под его ногами трясся вагон, минуя стрелки пригорода Зальцбурга. В коридоре стояла другая группа: Отто Ранк, сжавший его руку, когда он проходил мимо; Эдуард Хичман, подмигнувший ему с насмешкой, словно говоря: «Что можно ожидать от человеческой натуры?» Леопольд Кёнигштейн кивнул ему, когда он входил в купе… Зигмунд заметил, что шесть мест были заняты врачами–профессионалами; люди иных профессий, такие, как Гуго Геллер и Макс Граф, находились в коридоре, достаточно далеко, и не слышали дискуссии. Покрасневшее лицо Вильгельма Штекеля говорило о том, что он взял на себя роль выступающего от имени всех.

– Прекрасно, Вильгельм, в чем дело?

– Мы страшно разочарованы.

– Чем?

– Вашим отношением к нам на конгрессе. Вы пренебрегали вашими старейшими друзьями, которые помогали вам начать движение…

– Без которых не было бы конгресса, – съязвил Исидор Задгер.

Зигмунд напомнил, что они вместе выступали в качестве хозяев в «Штернбрау».

– Но вы относились к нам, как к бедным родственникам, – сказал хрипло Фриц Виттельз, – вам надоели те, кого вы давно знаете.

– Я встречался с дюжиной новых людей впервые. Я считал важным посвятить им каждую свободную минуту.

Леопольд Кёнигштейн просунул голову в купе и сказал осторожно:

– Могу ли я высказаться как посторонний? Полагаю, что профессор Фрейд прав, думая…

– Нет, вы не можете говорить как посторонний! – выкрикнул Рудольф Рейтлер. – Мы все члены этой группы с самого начала, и только мы имеем право говорить.

– Пусть будет так, Рудольф, – ответил Зигмунд, – но, видимо, есть нечто большее за этим разговором, чем пренебрежение с моей стороны.

– Почему вы окружили себя приехавшими из Цюриха и новыми людьми из Англии и Америки, в то время как нас, венцев, поместили в другом конце гостиницы? – Это был опять–таки Штекель.

– По той же причине, Вильгельм. Но мы так и не подошли к вашей настоящей жалобе. Доктор Адлер, вы, очевидно, разделяете настроения? Скажите честно, что волнует группу?

– Да, господин профессор, если вы настаиваете. Мы недовольны вашей встречей по поводу ежегодника.

Альфред Адлер замолчал; у него не было намерения примыкать к недовольным. В купе протиснулся Макс Кахане.

– Поскольку я не разделяю чувство враждебности и ревности, то, быть может, я в состоянии изложить дело объективно. Ваши венские коллеги считают себя умышленно отстраненными. Вы хотели, чтобы швейцарцы командовали, чтобы они предложили ежегодник и, следовательно, помогли издать его.

– Верно. Но не так, как вы это излагаете. Карл Юнг спросил меня, не могу ли я пройти в номер Ойгена Блейлера, чтобы обсудить вопрос о возможном ежегоднике. Я сказал, что жду с нетерпением такого момента. Юнг спросил, кого я хотел бы пригласить. Я сказал: «Да по одному человеку от каждой страны, представленной на конгрессе: Брилл от Америки, Джонс от Англии, Абрахам от Германии, Ференци от Венгрии…

– И почему ни одного венца? – прервал Рейтлер.

– Потому, что считал себя способным представлять вас.

– И кто будет контролировать ежегодник?

– Юнг будет редактором…

– Мы так и думали!

– Блейлер и я, мы будем директорами.

– Почему нет больше венцев в этой группе? – спросил Фриц Виттельз тоном, далеким от вежливого. – Почему швейцарцев вдвое больше, чем нас?

– Фриц, это не игра в футбол, швейцарцы не выступают как наши противники. Мы друзья и товарищи по оружию. Хотя они занимают два из трех исполнительных постов, – признаюсь, я хотел, чтобы было так, – мы, венцы, заполним на две трети журнал нашими статьями, поскольку у нас больше членов, чем у всех других обществ, вместе взятых. Разве не это нам нужно?

Наступило молчание. Лицо Альфреда Адлера просветлело. У него было больше всех других оснований войти в редакцию, и, поскольку он принял объяснения Зигмунда Фрейда, напряжение в купе спало. Из коридора доносились звуки успокоившихся голосов. Зигмунд слышал, как Отто Ранк сказал:

– Слава богу, пронесло!

Но не пронесло. Вильгельм Штекель не умерил своего пыла, он кричал:

– Есть еще один вопрос, и вся наша группа согласна: вы допускаете фатальную ошибку.

– В чем, Вильгельм?

– Карл Юнг. Мы следили, как вы его обхаживали. Вы полагаете, что он может стать самым важным, следующим после вас на международной сцене. Вы думаете, что он так же верен и надежен, как мы, окружавшие вас почти шесть лет. Но вы ошибаетесь. Карл Юнг не станет работать долго ни для кого и ни с кем. Он отдалится и будет сам по себе. Когда он отойдет, он причинит нам непоправимый вред.

– Не замечаю ничего такого в Карле Юнге, – умиротворяюще ответил Зигмунд. – Он предан нашей теории. Он запланировал работу на много лет вперед. Он расширит наш круг и завоюет нам новых сторонников. Я в этом уверен, Вильгельм. Что же дает вам возможность предсказать его дезертирство и отступничество?

Штекель ответил ледяным тоном:

– У ненависти острые глаза!