12

12

Книга «Об истерии» была принята плохо. Один из наиболее известных германских неврологов, Штрюмпель, выступил со снисходительным, а по сути отрицательным обзором. После этого никто не осмеливался дать отзыв о книге в медицинских журналах на немецком языке.

Зигмунд жаловался Марте:

– Все, что говорит Штрюмпель, возможно, и верно, но это не относится к нашей книге. Он выдумал какую–то глупость, а затем блестяще развенчал ее.

В Вене никто не говорил о книге даже в критическом тоне, ни один из друзей не упоминал о ней. Однако Зигмунд предполагал, что книгу читают, ибо, как сообщил Дойтике, несколько сот экземпляров из напечатанных восьмисот уже продано. Это было больше, чем число книг «Об афазии», проданных за два года.

Последующие недели принесли мало утешения. Глава университетской психиатрической клиники в Цюрихе доктор Эуген Блейлер, который дал благоприятный отзыв о книге «Об афазии» и с которым Зигмунд обменивался письмами, высказал в мюнхенском медицинском журнале свою оценку; позволив некоторые придирки к тексту, он тем не менее заявил, что «содержание книги открывает новый подход к механизму рассудка и вносит важный вклад за последние годы в область нормальной и патологической психологии». Пришло послание из Англии от доктора Митчелла Кларка, прочитавшего книгу и собиравшегося написать критические заметки в журнал «Брейн».

Зигмунд уныло рассуждал:

– Что же, могу вновь погрузиться в ежедневные дела и накапливать материал.

Марта слегка улыбнулась:

– А разве не из этого состоит жизнь? Не давай своим надеждам взлетать слишком высоко, дорогой Зиги, и ты не будешь так больно падать.

Молчание по поводу книги, видимо, настолько расстроило Йозефа Брейера, что он стал избегать встреч с Зигмундом. В то же время Зигмунд заметил, что его брат Александр становится нервным и раздражительным. Он знал, что Александр перегружает себя, ведь он редактировал возраставший по объему тарифный справочник, управлял почти в одиночку грузовой компанией, преподавал в Экспортной академии. Александр оставался в семье, помогал родителям и двум сестрам, ежемесячно вкладывая часть заработка в выкуп собственного дела. Его рабочее расписание не оставляло времени для встреч с молодыми друзьями. Уже тринадцать лет он не отдыхал летом.

Марта решила, что братьям было бы неплохо провести неделю в Венеции:

– Это вам здорово поможет. Алекс, это будет наш подарок тебе в день двадцатидевятилетия. Я слишком неудобна для поездки по Италии в летнюю жару.

Страх Зигмунда перед поездами сдавил ему горло; накануне отъезда он не мог думать ни о чем другом. Чувство страха смешивалось с радостью. С трудом упаковав свои вещи, он прибыл на вокзал за час до отправления поезда и почувствовал облегчение, лишь когда поезд тронулся.

Ничто не сравнится с Венецией в способности доставить удовольствие впервые посещающему ее. Братья доплыли в гондоле по Большому каналу до гостиницы «Ройяль Даниели», затем поспешили на площадь Святого Марка. Они взобрались на колокольню. На нее взбирался в свое время Гёте, чтобы обозреть красные черепичные крыши Венеции, окруженной морем, из которого город поднялся пятнадцать столетий назад. Затем осмотрели Дворец дожей, постояв в благоговении под овальным потолком с росписью Веронезе «Обожествление Венеции». Поужинали они на открытой террасе «Флориана» под звуки арий Верди.

Зигмунд был фанатичным любителем достопримечательностей. Братья бродили по древним улицам, осматривали колокольни, посещали медленно оседающие в воду дворцы, построенные в те времена, когда Венеция славилась греховными карнавалами и чеканкой серебра, пересекли мосты Риальто и Академиа, плавали по теплому морю в Лидо, проплыли на лодках к островам Торчелло и Мурано. Венеция была встроена в лагуну в отличие от других итальянских городов, вырезанных из горных склонов. Лучше всего Зигмунд знал историю венецианского искусства: Джорджоне, Тициана, Карпаччо. Поскольку большая часть искусства Венеции сосредоточена в ее храмах, они начали осмотр с византийской базилики на площади Сан–Марко, восхищаясь ее мрамором, мозаикой, картинами и скульптурами, затем направились в церкви Санти Джованни е Паоло, Сан Заккариа, Спасения.

Александр вел себя как ребенок, ходил с непокрытой головой, позволяя солнцу золотить свое лицо. Усталость у него как рукой сняло, он с удовольствием поглощал обильную венецианскую пищу из даров моря. Ему нравилось плавать в гондолах. Но больше всего он наслаждался, видя, как разум Зигмунда старается охватить красочную прелесть венецианской архитектуры, роскошных дворцов аристократии, лестницы Боволо и Лоджетто Сансовино. Венцом поездки был визит Зигмунда в лавку древностей на одном из небольших каналов, где он купил совсем дешево бронзовую голову двуликого Януса, римского бога «начал».

На вокзале в Вене, когда они расставались, Александр сказал:

– Спасибо за роскошный отдых. Знаешь, что мне доставило самое большое удовольствие? Смотреть на тебя, когда ты наслаждался искусством. Не раз я слышал, что по натуре ты не религиозен. Это неверно; как сказали бы итальянцы, твоя религия – искусство. В твоих глазах экстаз, когда ты любуешься творениями Джорджоне или Тициана. Я видел, как твои губы шептали молитву.

Зигмунд был тронут:

– Профессор Брюкке любил живопись в той же мере, как и физиологию; Бильрот любил музыку так же сильно, как хирургию; Нотнагель любит литературу не меньше, чем медицину внутренних болезней. Если моя любовь к мраморным торсам первого века делает меня религиозным, то быть посему.

Вернувшись в Вену, он почти сразу же выехал в Берлин. Ему не терпелось встретиться с Флисом. После того как он сдал в печать полный текст рукописи «Об истерии», в его голове складывалась концепция другой книги, страниц на сто, под названием «Очерк научной психологии».

Флис освободился от текущей работы; они проводили теплые дни конца августа, совершая прогулки в лесу и лихорадочно обсуждая проект. Зигмунд получил такой большой импульс, что едва успел поезд отойти от перрона Ангальтского вокзала, как он открыл записную книжку, достал карандаш и вывел карандашом: «Часть I».

Почти всю дорогу до Вены он писал, пользуясь своей личной системой краткой записи, понятной Флису и основанной на системе греческих символов:

Q – количество, порядок величины во внешнем мире,

Оn – количество межклеточного порядка величины,

ф – система проницаемых нейронов,

v – система непроницаемых нейронов,

w – система воспринимающих нейронов,

W – восприятие,

V – идея,

М – двигательный образ

«Намерение, – писал он, – состоит в том, чтобы превратить психологию в одну из естественных наук, то есть представить психический процесс как количественно определимое состояние особых материальных частиц». Затем он перешел к теории нейронов, разработанной на основе недавних открытий в гистологии, пытаясь объяснить, каким образом ток проходит по проводникам клеток, и, проводя различие между нейронами, имеющими контактные барьеры, и другими, позволяющими Qn проходить без сопротивления, пытался объяснить память, боль, удовлетворение, состояние желания, познания, мысли, содержание сознания…

Он исписал тридцать страниц; несколькими днями позднее он начал часть вторую – «Психопатология», в которой изложил свои открытия истерического принуждения, патологической защиты, формирования символов, расстройства мысли под влиянием аффекта; а затем проследил, как посредством преобразования боль и неприятные ощущения распространяются по физическим каналам. Через десять дней он начал часть третью, озаглавленную «Попытка представить нормальный процесс».

Ни одно занятие так его не увлекало, как это. Он признавался, что в полном смысле слова поглощен работой по доказательству своей теории на основе гистологии, физиологии, анатомии мозга и центральной нервной системы и того, как действует физически подсознание через нервную систему. Он составил глоссарий, разработал математические формулы, чтобы измерить количество и направление потока образов воспоминаний, начертил диаграммы таких важных случаев, как случай молодой женщины, которая не могла оставаться в лавке, потому что подумала, будто служащие смеются над ее одеждой.

Он был счастлив и общителен. Он вновь стал ученым. Марта была очарована его рисунками, засыпавшими стол. Она просила объяснить их смысл.

– Как рисовальщику, мне далеко до Домье, – шутил он, – но позволь мне выяснить, понятны ли мои рисунки.

Для Марты описанные им концепции оказались слишком техническими.

– Я не понимаю, что означают твои символы, Зиг, – сказала она. – Это лабораторный язык, не так ли?

– Надеюсь, моя дорогая Марта. Здесь, как во всех лабораториях, противник неизвестен, он всегда бросает вызов человеку и часто является победителем. Достаточно просто участвовать в физических действиях и конфликтах: люди устраивали состязания на Олимпийских играх в Греции, на поле брани сталкивались противостоящие армии. Однако приключения ума могут быть не менее отважными и столь же опасными. Я знаю, как легко представить себя в романтическом свете, но вспышка истины в человеческом интеллекте может быть на том же уровне удовлетворения и свершения, как подвиг Колумба, увидевшего Новый Свет с капитанского мостика «Святой Марии».

– Ты убедил меня в этом в тот самый день, когда мы поднялись в горы над Мёдлингом; это отчасти объясняет, почему я влюбилась в тебя.

– Ты помнишь, как однажды на прошлой неделе ты проснулась в два часа ночи и увидела меня за письменным столом? Я писал Флису. Я сообщал ему, что нахожусь в затруднении, что мой ум работает лучше в условиях физического дискомфорта, выступающего моим противником. И вдруг барьеры, мешавшие пониманию, отпали, и я осознал врожденную природу неврозов вплоть до малейших деталей, какими обусловливается сознание. Каждая часть механизма оказалась на своем месте – шестеренки, колеса, приводные ремни вошли в сцепление. Казалось, я разработал самодействующий механизм, включавший три класса нейронов, их связи, а также свободное состояние, дорожку, по которой движется нервная система, как достигаются биологически внимание и защита, что образует реальность, равным образом и качество мысли, как действует репрессивно–сексуальный фактор, и, наконец, элементы, контролирующие сознание, которые я обозначил как функцию восприятия. Скажу тебе, Марта, вся конструкция настолько увязана логически, что мне трудно сдержать радость.

– Зиги, уверена, что ты сейчас высек свое имя на скале. – Она ласково засмеялась. – Но повтори за мной: «Рим не был выстроен за день… или за ночь…»

Гораздо меньше приятных эмоций приносил доктору Зигмунду Фрейду и его семье внешний мир. По мере ухудшения экономического положения в Вене усилилось антисемитское движение, подогреваемое избирательной кампанией Карла Люгера, стремившегося занять пост мэра и использовавшего нападки на венских евреев, якобы вызывающих недовольство. Гимназисту, пришедшему на исповедь, давали наказ: «Молись за победу антисемитов ради отпущения твоих грехов». Священники посещали частные и государственные школы, внушая учащимся: «Грядет победа христианства над темными силами». Толпы молодежи собирались в пивнушках и орали: «Люгер! Люгер! Долой евреев!», били пивные кружки и нападали на прохожих со смуглыми лицами. Кульминацией стала проповедь его преосвященства Декерта, заявившего:

– Пусть будет похоронный костер; жгите евреев во славу Бога.

Это переполнило чашу терпения еврейской общины, да и солидной католической общины. Католики оказали давление на кардинала Груша, и тот лишил сана отца Декерта. Еврейский комитет пришел с депутацией к императору Францу–Иосифу. Тот запретил вывешивать антисемитские плакаты на киосках, где венцы привыкли видеть объявления Бургтеатра, Оперного и Народного театров. Зигмунд участвовал в митинге персонала Института Кассовица. Настроение было мрачным. Один из врачей кричал:

– Сегодня это лишь приходский священник отец Декерт; что будет завтра, если к похоронным кострам начнет взывать канцлер?

Зигмунд был далек от политики. Теперь же он решительно проголосовал против Люгера и его партии. К огорчению значительной части Вены, Люгер получил большинство голосов. Франц–Иосиф отказал ему в разрешении занять пост мэра, заявив, что он опасен для благосостояния империи. Город облегченно вздохнул.