СТРАЖ ОКНА В ЕВРОПУ

СТРАЖ ОКНА В ЕВРОПУ

Ранним дождливым утром 8 ноября Воровский пришел к Ганецкому. Решили немедленно установить связь с Петроградом, с В. И. Лениным. Но как? Кто примет телеграмму? Вдруг на телеграфе сидят еще старые чиновники?

Но тут Ганецкий вспомнил, что есть в Стокгольме агент Петроградского телеграфного агентства, вылощенный журналист Ликиардопуло. Не мешкая, Воровский позвонил по телефону и обратился к нему с вопросом:

— Известно ли вам, что произошло в России?

Оказалось, что Ликиардопуло хорошо осведомлен о событиях в Петрограде и пребывал в панике. Когда Воровский попросил журналиста приехать по срочному делу, тот немедленно явился и охотно взялся переслать в Россию телеграмму, которую ему вручили.

На другой день было решено, что Ганецкий должен выехать в Россию.

Ганецкий задержался на финско-шведской границе, в небольшом городке Гапаранде. Он не знал, в чьих руках русский пограничный пункт Торнео — в руках «большевиков или сторонников Керенского. Решил рискнуть: подошли к мосту через реку и попытались вызвать с противоположной стороны комиссара. На их вызов явился внушительный человек в матросской форме. Это. был комиссар — матрос Светличный. Начались осторожные переговоры. Вскоре выяснилось, что пограничный гарнизон в руках большевиков, и Ганецкий свободно покатил в Петроград.

Воровский остался в Стокгольме. Ему тоже очень хотелось попасть в обновленную Россию и принять непосредственное участие в революции. Но можно ли оставить партийный пост без соответствующего на то разрешения? Нет, на это Воровский не мог пойти. Как ни хотелось в Петроград, но партийный долг был превыше всего.

Отправляя товарища в Россию, Воровский, шутя, оговорил его отъезд условием:

— А ваша семья остается в залог, на всякий случай, чтобы не покинули меня здесь совсем…

Воровский один выпустил несколько номеров журнала «Вестник русской революции». В журнале Воровский опубликовал Декрет Советского правительства о мире. В своих комментариях он несколько раз специально подчеркивал, что первым шагом рабоче-крестьянского правительства явился шаг к миру.

В 11-м номере журнала Воровский напечатал свою статью «В. И. Ленин». Воровский писал, что Ленин — человек волевой, твердый. Он не отступает ни перед каким сопротивлением, не падает духом перед неудачами. Он настойчиво идет к своей цели.

Воровский указывал, что именно этот «человек с железным кулаком, с железным характером и железными нервами» приведет Россию к светлой и богатой жизни. Российский пролетариат может полностью рассчитывать на Ленина.

10 ноября 1917 года в Петрограде состоялось очередное заседание ВЦИКа. На нем было принято постановление о назначении полномочным представителем Советского государства в Скандинавских странах тов. В. В. Воровского. Но связи с Петроградом не было, и Воровский ничего не знал о своем новом назначении.

Как-то вечером Фредерик Стрем, депутат шведского риксдага (парламента), левый социал-демократ, зашел к Воровскому. Он застал Вацлава Вацлавовича взволнованным, что случалось с ним редко. Стрем рассказал, что вчера, в перерыве между заседаниями в риксдаге, к нему подошел министр иностранных дел и спросил, не знает ли он инженера Воровского, которого русские большевики желают иметь здесь в качестве дипломатического представителя? Стрем смекнул, что лучше будет, если ответить отрицательно… А сегодня из газет он узнал, что Воровскому «временно» предоставлены дипломатические права. Вот и пришел его поздравить…

— Это-то и заставляет меня волноваться, — ответил Воровский, поглаживая свою небольшую с проседью бородку. — Дело в том, — продолжал Воровский, — что мои друзья в Питере поставили меня в глупое положение. По Стокгольму расползлись слухи, что я красный посол, а мне официально ничего не известно. Ко мне ходят друзья и враги, хотят сведений о России, запрашивают мое мнение, требуют у меня виз, а я сижу, как дурак, и черпаю все сведения из тех же шведских газет, что и вы, дорогой Фредерик.

Расхаживая по комнате, Воровский рассказал еще о том, что через Гапаранду передали телеграфное сообщение, будто он назначен также сотрудником Петроградского телеграфного агентства. Это тоже курьез. С таким же успехом можно было назначить его префектом Парижа. Не имея ни инструкций, ни материалов, ни, главное, денег на телеграфные сообщения в Россию, ясно, что он не может ничего предпринять. Сидящие там товарищи должны были все это знать. Им надо было бы все объяснить кому следует, больше бы было толку. Чтобы поставить телеграфное осведомление для России, необходимо снять помещение, оборудование, пригласить персонал, нужно иметь деньги на телеграммы. Откуда же он извлечет их?

— Видимо, ваши друзья не могут пока связаться с вами, — ответил Стрем.

— Конечно, у них большие трудности. Но почему бы Ганецкому не приехать самому или отправить курьера… Вот сейчас написал письмо «нашим генералам» и ругнул их на языке рабочих, крестьянских и особенно солдатских депутатов…

Все претензии Воровский изложил письменно 27 ноября 1917 года управляющему делами Совета Народных Комиссаров В. Бонч-Бруевичу. Из письма видно, как рвался Воровский в Россию, как он хотел хоть одним глазом взглянуть на новую жизнь.

«Сам бросать не решаюсь, к тому же надеюсь, что скоро приедет Ганецкий и сообщит о положении дела. Но весьма буду благодарен, если меня сгонят со службы здесь и дадут возможность вернуться на родину (с гарантией кормления)».

В конце ноября в Смольный с письмом для Ленина прибыл из Торнео комиссар пограничной охраны Тимофеев.

— Вы извините, Владимир Ильич, — сказал он, передавая конверт, — что я вынужден был вскрыть это письмо. Гляжу на конверт, а там сургучная печать с короной. Э нет, думаю, не подвох ли тут какой. К чему бы это печатью в виде короны припечатывать письмо для вождя трудящихся. Да и вез его какой-то не внушавший нам доверия коммерсант-эмигрант. Я отобрал письмо, но, прочитав, увидел, что действительно вам и о добром деле писано…

Быстро пробежав письмо, Владимир Ильич улыбнулся, прищурил левый глаз и ответил:

— Хвалю, батенька, за осторожность. Но письмо это от нашего представителя в Стокгольме, Воровского. Связи у нас с ним пока нет никакой. Вот он и воспользовался кольцом с дворянским гербом как печатью. Он у нас большой выдумщик…

В письме говорилось о том, что положение Воровского как представителя Советского государства двусмысленно, пока у него нет официальных на то документов. Воровский информировал Ленина о положении в Стокгольме, о сложной международной обстановке в Швеции.

Но вот курьер из Петрограда прибыл, и связь наладилась. Из газет и писем, присланных с курьером, Вацлав Вацлавович узнал подробности Октябрьского вооруженного восстания. Он узнал: Владимир Ильич настаивал, чтобы восстание началось 24 октября, до открытия II съезда Советов. Ленину пришлось торопиться, так как предатели Зиновьев и Каменев разболтали сроки восстания.

Штаб революции расположился в Смольном, оттуда Ленин лично руководил восстанием. За ночь отряды Красной гвардии заняли все правительственные учреждения и окружили Зимний дворец, в котором засели министры Временного буржуазного правительства. Выстрел «Авроры» был сигналом к штурму Зимнего дворца — последнего оплота Временного правительства. В ночь с 25 на 26 октября под дружным натиском вооруженных рабочих и войск петроградского гарнизона, перешедших на сторону революции, Зимний пал. Министры были арестованы. Власть перешла к рабочим и крестьянам. В ту же ночь съезд Советов принял декреты о земле и о мире и образовал рабоче-крестьянское правительство — Совет Народных Комиссаров — во главе с Лениным.

Воровский ушел с головой в дипломатическую работу. В это время он был первым и пока единственным послом за границей. Стокгольм был тогда окном в Европу, а Воровский, как он выражался, стражем этого окна.

Столица Швеции стала центром, где переплетались политические, экономические и финансовые интересы стран Антанты и Германии. В Стокгольм стекалось белое офицерье, чтобы укрыться от «варваров-большевиков» и покутить в фешенебельных ресторанах, на время отдохнуть душой и телом от войны и революции, от потока крови и слез, от страха и ужаса, преследовавших буржуазию по пятам.

Скромную квартиру «красного посла» на Биргерярлсгатан, 14. осаждали жаждущие поехать в Россию или в Финляндию. Попав в непривычную для них обстановку, когда нередко сам «посол» открывал двери и принимал просителей в комнате, где стояла детская кровать, они долго не могли освоиться с советскими нравами.

Как-то раз, в первые дни после назначения Воровского полномочным представителем, к нему обратился важный коммерсант-норвежец. Он хотел поехать с семьей в Финляндию. Когда Воровский завизировал ему паспорт, тот спросил:

— Сколько с меня следует?

— Ничего…

Посетитель был немало удивлен, он никак не мог понять, как это «господин посол» ставит визы бесплатно (в первые недели паспорта визировались бесплатно из-за отсутствия канцелярии). Норвежец был озадачен, он порывался хотя бы дать «на конфеты» дочери посла. Но когда Вацлав Вацлавович сказал, что и этого не полагается, норвежец ушел совершенно сбитый с толку.

Простота и сердечность в обращении с посетителями, ясность ответов — все это покоряло многих иностранцев, посещавших в те годы Воровского.

Однажды в советское посольство на обратном пути из Петрограда в Швецию зашел адвокат Аксель Карлсон, которому Воровский давал визу. Швед специально пришел, чтобы выразить свой восторг. Будучи в Петрограде, он посетил В. И. Ленина и других руководителей Советского правительства.

— Что за люди! — заявил он Воровскому. — Что за милые, ласковые люди! Как все просто, человечно делают они, без волокиты, без бюрократической переписки! Я никогда не забуду этого…

Это говорил человек, отнюдь не сочувствующий большевикам, человек крайне правых убеждений.

В первые же дни своей дипломатической деятельности Воровский установил тесный контакт с нашей границей в Торнео, с комиссаром Светличным, впоследствии расстрелянным белофиннами. Через Светличного наладилась связь с Россией. Свои письма Воровский шифровал собственным кодом, чрезвычайно трудным. Не раз заместитель Наркоминдела Г. В. Чичерин[32] обращался к Ганецкому, знавшему шифр Воровского, чтобы тот помог прочесть письмо или телеграмму из Стокгольма.

Так как Воровский был первым и вначале единственным комиссаром Советского правительства за границей, то ему приходилось заниматься всевозможными вопросами: и дипломатическими, и партийными, и политическими, и коммерческими, и даже военными.

Чтобы ускорить дело, он нередко сам обращался непосредственно к В. И. Ленину. При этом Воровский проявлял большую инициативу.

С акционерным обществом Гуннер-Андерсон Воровский заключил несколько торговых сделок на поставку в Россию кос, серпов, топоров и других металлических изделий, в которых чувствовалась большая нужда, в обмен на русский лен и пеньку.

Зная нужды Родины, Воровский телеграфировал Ленину о том, что имеется возможность закупить в Дании огородные семена.

В другой телеграмме Ленину Воровский сообщал о безобразиях некоторых руководителей из революционного комитета в Архангельске, реквизировавших груз одной заграничной фирмы, хотя на вывоз у фирмы было личное разрешение Владимира Ильича. Воровский просил Ленина разобраться и принять немедленные меры к отправке груза.

А когда в Гельсингфорсе реквизировали 8 тысяч пудов смазочного масла, предназначавшегося для Швеции, Вацлав Вацлавович телеграфировал Владимиру Ильичу, чтобы доставили новую партию.

В. И. Ленин также обращался к Воровскому. «Срочно подыщите и пришлите сюда трех бухгалтеров высокой квалификации для работы по реформе банков, — телеграфировал однажды Ленин. — Знание русского языка обязательно. Оплату установите сами, сообразуясь с местными условиями».

Постепенно Воровский подыскал себе сотрудников. Он делал это осторожно, так как в Стокгольме в это время орудовала белогвардейская банда под руководством полковника Хаджи Лаше, объявившая террор большевикам. Были случаи, когда члены этой банды под разными предлогами являлись в советское посольство и предлагали свои услуги. Но благодаря бдительности Воровского банде Хаджи Лаше не удалось проникнуть в посольство, чтобы иметь там свои глаза и уши.

Секретарем посольства Воровский определил Арона Циммермана, известного Воровскому еще по подпольной работе в Одессе. Взял на службу в посольство и Николая Клементьевича Клышко, честного и исполнительного человека, когда тот, возвращаясь из Англии в Россию, проездом оказался в Стокгольме. Курьером некоторое время работал Вельтман (брат М. Павловича, известного большевика. — Н. П.).

В декабре 1917 года Воровский сообщил В. Д. Бонч-Бруевичу, что в Петроград выехал Вельтман, и просил телеграфировать, приехал ли он. Вельтман привез Бонч-Бруевичу письмо от Воровского, из которого видно, что советский посол к тому времени (29 декабря 1917 года) уже хорошо освоился со своими обязанностями, вполне постиг тонкости дипломатической деятельности. В письме Воровский давал советы, как привезти к нему необходимые «гостинцы», как оформить их и т. д.

«Все это велите заделать в пакет и запечатать, — сообщал он. — Не знаю, знакомы ли наши с техникой отправки курьеров: пакет должен быть за печатями Комиссариата иностранных дел и у курьера должен быть курьерский лист вроде того, с которым я его послал, и этот лист должен быть визирован в шведском посольстве (хотя последний пункт при выезде из России, кажется, не нужен)».

Целыми днями Воровский был занят в посольстве. Домой он приходил после шести часов, но и тогда его рабочий день еще не кончался: прибывали посетители, которые не считали возможным по каким-либо причинам посещать посольство.

Воровский пил кофе, расстегивал серый в елочку однобортный пиджак, но не снимал его (авось кто придет: послу надо быть в форме!), садился читать газеты. Жена ворчала, что он много работает, не жалеет себя. Утешая ее, Воровский отвечал, что сейчас только и можно тем взять, что работать за троих, ведь людей так мало!

В начале 1918 года из России прибыл курьер. Он привез диппочту, передал приветы от Ленина, Ганецкого, Луначарского, Бонч-Бруевича и других товарищей. Воровский не успел его расспросить, как тот исчез. Единственное, о чем сообщил он, так это о Луначарском, о его скорби по поводу гибели произведений искусства.

«Конечно, революция, как всякая война, — рассуждал Воровский, — приносит и известную долю горечи, особенно таким эстетическим натурам, как, например, Луначарский. Да разве мне не было больно, — думал Воровский, — когда я читал, как Красная гвардия обстреливала Кремль, где засели юнкера. Ведь там собраны несметные сокровища, гордость русского гения. Но война есть война. Когда речь идет кто — кого, не приходится сокрушаться, что гибнут произведения культуры. Когда пушки смолкнут, народ займется культурой. Конечно, наше пролетарское искусство будет строиться не на песке, оно вберет в себя все лучшее, все передовое из прошлого, и поэтому мы должны стараться сохранить искусство прошлого, но не любой ценой. Главное сейчас — укрепить власть. И вот это, видимо, еще не все уяснили себе. Но они поймут. Ильич поможет…»

Все еще находясь под впечатлением услышанного, Воровский засел за письма.

«Ну, ну! — писал он Вере Михайловне Величкиной, жене Бонч-Бруевича. — Как Вам нравится эта сказка из «1001 ночи»? Вы в министерских сферах витаете, а я чуть не «посланник»! Где же Каруж?! (Улица в Женеве, на которой жили большевики в эмиграции накануне первой русской революции.. — Н. П.)

Страшно интересное и захватывающее время! В такое время хочется жить… Мир увидит, как говорит и действует пролетариат, который достигает власти.

Мы уже совсем было собрались в Россию, да назначение комиссаром задержало. Живем так себе, беда, что все-таки оторваны, мало имеем сведений, газеты запаздывают, телеграммы скудны».