Глава пятая. «ОТЕЧЕСТВУ — ЛЮБОВИЮ И ЖЕРТВАМИ»[50]

Глава пятая.

«ОТЕЧЕСТВУ — ЛЮБОВИЮ И ЖЕРТВАМИ»[50]

Князь Ростопчин, окончательно убедившись в том, что уже никогда не будет призван на службу престолу, уединился в своем имении, а над рабочим столом начертал двустишие: «Без дела и без скуки сижу, поджавши руки»{183}. Любимец Павла I, преданный ему до конца, в итоге оказался на обочине, в стороне от магистрального движения жизни. Московский генерал-губернатор, сумевший в критический для Первопрестольной период эвакуировать население, вывезти государственные ценности, а затем обеспечить врагу «пламенное гостеприимство», Ростопчин с некоторых пор стал не нужен. Получив известие об отставке от государственных должностей, в которых до того просто числился, он написал своему заклятому врагу графу Аракчееву: «Извещение о всемилостивейшем увольнении меня от службы я имел честь получить. Теперь остается мне единственно избрать кладбище, где, соединяясь с прахом вельмож и нищих сего мира, пролежу до Страшного суда, на коем предстану с чистой совестью пред правосудие Божие. Пожелав сего всякому христианину и вам, имею честь пребывать и прочее»{184}. Ростопчину не прощали его «злоречения», припоминали всё, чем он так отличался в общении со своими соперниками. Не зная покоя, снедаемый обидой, желчный и обозленный, он с тех пор прожил недолго…

Между тем именно Ростопчин, один из первых назначенцев Павла I, сделавший быструю карьеру, присутствуя в Коллегии иностранных дел вице-канцлером, подал записку: «…в последние годы русская дипломатия отошла от екатерининских традиций соблюдения в первую очередь непосредственных интересов России». В отличие от других держав Россия участвовала во второй коалиции «единственно для того, чтобы уверить себя в вероломстве Питта и Тугута, а Европу в бессмертии Суворова». Учитывая, что при «общем замирении» карта Европы будет перекроена, Ростопчин считал необходимым извлечь из этих изменений для России соответствующие выгоды и впредь преследовать свои собственные интересы, центр тяжести которых лежал, по его мнению, в коренном разрешении восточного вопроса. Он предлагал положить в основу русской внешней политики тесный союз с «мятежной, но уже успокоенной Бонапартом» Францией против Англии, которая вооружала против Франции «попеременно угрозами, хитростью и деньгами все державы» («и нас грешных», — заметил Павел), завладев тем временем «торговлей целого света», а также Египтом и Мальтой{185}.

Румянцев был другим человеком и не собирался сидеть сложа руки, смиренно ожидая собственной кончины. В своей отставке Румянцев увидел благоприятный шанс. Пожилой сановник, казалось бы, лишенный способности открыть для себя что-либо иное, вступил в последний, один из наиболее плодотворных этапов жизненного служения. Оставалось немало неосуществленных проектов, начало которым было положено давно, но загруженность государственными делами останавливала на полпути. Наконец появилась возможность целиком посвятить себя занятиям, к которым тяготел с юности. Биография Румянцева, относимая к годам дипломатической службы в Европе, содержит немало свидетельств того, насколько молодой посланник проявлял интерес к историческому знанию у «образованных народов». То, на что не хватало времени, что едва удавалось осуществлять лишь урывками, стало для Румянцева свободным и открытым полем для повседневной деятельности. Кроме того, оставалось незавершенным дело, начатое его отцом, — возведение города на месте белорусской деревни Гомель. Преобразования на Гомелыцине, к которым Румянцев приступил в конце XVIII века, продвигались медленно. Отец, фельдмаршал Румянцев-Задунайский, следуя примеру сильных мира, к концу жизни успел воздвигнуть здесь огромный дворец. Возвышаясь над убогой округой, строение смотрелось по тем временам весьма странно, если не сказать вызывающе…

Когда Николай Румянцев вступил в права наследования, он думал над тем, как правильно распорядиться огромным богатством, к чему его приложить, на что направить. Братьев Сергея и Николая Румянцевых общественное мнение не без основания относило к числу богатейших людей России. Им принадлежали обширные имения в различных частях империи с сельхозугодьями и прибыльными промысловыми, производственными предприятиями. Занятых на них «душ» крепостных только у Николая Петровича Румянцева было, по одним данным, 30 тысяч, а по другим, 35 тысяч крестьян в Белоруссии, Украине, Центральной России. Немалый доход составляли проценты по банковским вкладам, участие в акционерном капитале. Поводов к тому, чтобы вести праздный образ жизни, угождать собственному тщеславию было немало. В имущественных делах, в производимых расходах Румянцев предпочитал руководствоваться общественными целями и интересами. Для него доставшееся богатство — часть государственной собственности, переданной ему в управление. Оно не должно оставаться без движения.

* * *

В классической русской литературе XVIII—XIX веков воссозданы нравы «типичных» представителей помещичьего сообщества, принимавшие порой весьма уродливые формы. В общественном сознании укоренилось отношение к крепостному праву как к злу, однако предложить, как его преодолеть, мало кто решался. Идея отпускать на волю крестьян по усмотрению их владельца-помещика, предложенная в начале царствования Александру I братом канцлера С.П. Румянцевым, развития не получила. Не помог и Императорский указ «О вольных хлебопашцах». Российское общество, несмотря на тревоги внешнего порядка, не созрело, не было готово к радикальным переменам. На деле помещики, в силу исторически сложившихся условий, оставались единственным классом эффективных в системе землевладения собственников. Опираясь на них, российская монархия сумела воплотить идеи собирания земель, выстроить могущественное государство, создать и укрепить империю. Жизнь и судьба румянцевского поколения пришлась на исторический период, когда ресурсы, заложенные в экономическую систему, какой на Руси выступало крепостничество, стали иссякать. Отставание от других европейских государств становилось все очевиднее. Однако вопрос из вопросов, занимавший умы современников, состоял в том, как безболезненно, без потерь и потрясений обеспечить переход к новой экономической формации.

* * *

Век просвещения не оставил Николая Румянцева в стороне от научных идей и общественно-политических течений времени. Он был лично знаком с известными европейскими энциклопедистами, учеными, литераторами. Дипломату, проведшему 13 лет в гуще европейской жизни, было хорошо известно, чем жил ученый мир, что ценилось в духовной жизни передовых по тому времени государств. Он видел, насколько общественное развитие все более наполнялось знаниями всех направлений: от инженерных наук до истории, эстетики, философии. Религиозно-мистическое сознание все более вытеснялось подлинно научным естествознанием, что, в свою очередь, стимулировало прогресс. Немалое значение придавалось историческому просвещению и образованию, что наполняло национальное самосознание идеями обновляемой государственности. Мировоззрение европейцев формировалось под воздействием таких просветителей, как Вольтер, Дидро, Гольбах, Гельвеций, Кондильяк. Отгородиться от этого, не пытаться разобраться в том, что питало духовную жизнь передовых обществ центральной части континента, Румянцев не мог себе позволить. События и уроки происходившей на его глазах революции во Франции наводили на мысль о неизбежном и возможном повторении подобного. В этом он был не одинок. О высокой опасности распространения революционных идей в России свидетельствовали изменения в общественных настроениях. Некоторая часть дворянства, охваченная паническими настроениями, на всякий случай принялась обучать своих детей ремеслам, прикладным профессиям, чтобы они были готовы к внезапно изменившимся условиям. На это настраивало положение, в котором оказалась значительная часть поступавшей в Россию французской эмиграции. Достойные, уважаемые у себя в стране люди, обреченные на годы изгнания, не могли и не знали, как и к чему себя применить.

* * *

Румянцев был не из тех, кто готовил себя капитулировать перед неизбежностью. По складу характера, по убеждениям его также не отнесешь к радикалам-ниспровергателям. Находившийся за пределами страны дипломат думал об эволюционном пути продвижения отсталой и непросвещенной российской государственности к необходимым преобразованиям. Исходил из того, что воспрепятствовать социальным потрясениям можно на основе постепенных либеральных реформ. Их первоочередной целью должно стать образование и обучение, продвижение в крестьянскую среду прогрессивных способов хозяйствования на земле. Чувство ответственности за судьбу вверенных бесправных людей, не всегда присущее иным российским крепостникам, в Румянцеве проявлялось особенно обостренно. Известно, например, что на продовольственное снабжение районов Гомелыцины, пораженных голодом 1821 года, он израсходовал сотни тысяч рублей.

* * *

Из дошедших до нас сведений, почерпнутых из указа Екатерины II, местечко Гомель и его окрестности среди других благодеяний были подарены императрицей фельдмаршалу Румянцеву «для увеселения». На самом деле, кто-то из переписчиков документа вероятнее всего допустил ошибку. Имелось в виду, вероятно, другое — «для поселения». С некоторых пор государыня посчитала важным расселять дворянскую элиту в метрополии, преследуя цель лучшей управляемости и обеспечения государственных целей и интересов в губерниях. В этом она особенно утвердилась, извлекая уроки из пугачевского бунта. Какое для себя увеселение мог обрести в глухом, заброшенном краю такой человек, как Петр Румянцев? Обширная территория живописных, плодородных, заселенных крестьянами земель позволяла создать здесь дворянское гнездо, поместье. Именно так фельдмаршал и воспринял этот дар Екатерины. Не откладывая дело в долгий ящик, он приступил к обустройству поселения, подобающего его государственному статусу и престижу. В центре был заложен внушительный дворец. Завершить строительство ему не удалось. Поместье было завещано старшему сыну, Николаю Румянцеву.

Наследник, опираясь на свои наблюдения и впечатления от жизни за границей, задумал создать нечто необычное, такое, чего в Российской империи до той поры не было. Он решил создать провинциальный город нового типа, подобный таким, какие он видел в благоустроенной Европе. Румянцев ставил эту амбициозную цель в надежде, что Гомель станет прототипом того, как могло бы быть в империи повсеместно. Город этот должен был быть построен из камня и стать комфортным для жизни.

* * *

Не решаясь на радикальные новации, ведущие к раскрепощению крестьян, Румянцев стремился вдохнуть в отсталую часть населения России ту заинтересованность, которая позволяла бы им изменить и обустроить собственную жизнь.

Реализация задуманного затянулась на годы, прерываясь известными военными событиями. Владелец Гомеля и окрестностей решил не отступать от цели ни при каких обстоятельствах. По мере возведения зданий и сооружений Румянцев одновременно готовил и крестьянское население к овладению ремеслами, профессиями, специальностями, существующими в других регионах России и за границей. Не считаясь с расходами, он завозил сельскохозяйственные орудия, предлагал передовые способы крестьянского труда и приемы земледелия, выписывал семена и рассаду растений, каких здесь не знали: овощных из Португалии, бобовых и луковичных из Гамбурга. Поддерживал постоянную связь с Никитским ботаническим садом в Крыму, откуда также поступали семена и саженцы. По его заказу в Голландии было закуплено племенное стадо коров, а также наняты специалисты по уходу за ними. Особое внимание граф обращал на овцеводство, выписывая образцовые породы из Саксонии вместе с пастухами, кто знал норов и способы ухода за этими животными. Постепенно Гомель и его окрестности застраивались предприятиями для переработки сельскохозяйственного сырья. Были запущены сыроварный, винокуренный, кожевенный, стеклянный, текстильный, прядильный заводы, фабрики для переработки льна и конопли.

Необразованные, не обладающие минимумом знаний, не имеющие профессии люди были не способны привнести в строящийся город европейского типа признаки обновления жизнеустройства. Просвещая, обучая ремеслам, Румянцев одновременно пытался преобразовать и саму жизнь гомельцев. Разработанные англичанином Джоном Ланкастером методы были положены им в основу главного образовательного учреждения Гомеля. Повсеместное появление в Европе ланкастерских школ отвечало потребностям промышленной революции, которая остро нуждалась в притоке квалифицированной рабочей силы… Непрерывный педагогический процесс, входе которого первые обученные начали передавать полученные навыки другим, оказался наиболее применим к обстановке строящегося и развивающегося города. Ланкастерская школа стала едва ли не самым большим социальным учреждением Гомеля. К 1819 году в ней получили начальное образование и овладели профессиями несколько десятков местных жителей. Уже тогда английский опыт, привившийся на Гомелыцине, предприимчивые люди стали переносить в другие регионы России.

Классицизм стал архитектурным стилем, положенным Румянцевым в основу строительства каменного Гомеля. Стереотипом городской планировки стала регулярность — строгая геометричность улиц и площадей, свойственная городам итальянского Возрождения. В проектирование отдельных зданий Румянцев стремился внести черты всего того лучшего в архитектуре, что ему было известно. Ключевые архитектурные объекты Гомеля стали интерпретацией античных форм, воплощенных в постройках европейских столиц — Санкт-Петербурга, Рима, Парижа. Теперь, разглядывая сохранившиеся с тех времен чертежи, проекты, видно, как открывается замысел единого ансамбля, эстетической среды, создаваемой для комфортной, гармоничной жизни населения{186}.

Что касается общей градостроительной задачи, Румянцев подошел к решению системно, на основе генерального плана. К проекту были привлечены видные зарубежные и российские архитекторы, строители, управленцы. Планировочные решения по просьбе Румянцева многократно подвергались изменениям. Он хотел, чтобы в Гомеле были представлены все институты и учреждения, какие имеются в подобных городах Европы. Доминантой, градообразующим центром стал выстроенный величественный собор Петра и Павла, помимо административных зданий, гостиного двора, больницы, торгово-бытовых и культовых учреждений. Сам канцлер не только из Петербурга, но и непосредственно на месте контролировал ход работ. Он часто и подолгу пребывал здесь, особенно в последние годы жизни.

Сооружение Гомеля — масштабная эпопея. Возвести город в глубине империи, в стороне от магистрального движения российской жизни — замысел Румянцева, и только ему было под силу его осуществить. Ресурсы государства целиком направлялись на преодоление разрухи, доставшейся в наследство от пережитой войны. По своей сути это было не что иное, как благотворительный проект. Делал это Румянцев не ради «увеселения», не по государеву принуждению, не из прихоти.

Владельцы, унаследовавшие Гомель, вносили свои представления и вкусы в архитектуру, в развитие его инфраструктуры. Таким был фельдмаршал, князь И.Ф. Паскевич-Эриванский (1782—1856), выкупивший Гомель из государственной казны. При нем продолжилось возведение новых строений, осуществлялась реконструкция и перестройка дворца. Однако ничто уже не могло принципиально изменить замысел Румянцева. Гомель оставался таким, каким заложил и выстроил его основатель.

* * *

В современном Гомеле, как нигде, хранят память о Николае Петровиче Румянцеве. Сам город немало пострадал в ходе трагических испытаний, павших на Россию, на Беларусь. От городских строений начала XIX века мало что сохранилось. Однако не затронутой осталась расчерченная во времена графа регулярная городская планировка. Историческая, архитектурно-художественная часть Гомеля пострадала, но уцелела. Его главной доминантой остается восстановленный и отреставрированный Румянцевский дворец, поодаль от него собор Святых Петра и Павла, где Румянцев по его завещанию был похоронен. В 1917 году собор подвергся поруганию. Саркофаг Румянцева был разграблен и разрушен. Останки сохранить не удалось.

В настоящее время дворец и окружающий его великолепный парк — это культурный центр, где помимо помещений для официальных общественных мероприятий и церемоний выделена музейная часть. Там расположилась мемориальная экспозиция, посвященная служению Румянцева, предметы и документы, свидетельствующие о гомельском периоде жизни выдающегося россиянина. В декабре 1996 года в Гомеле состоялось заседание возобновленного Румянцевского общества. Главным событием стало открытие перед фасадом дворца памятника Николаю Петровичу Румянцеву. В действующем соборе Святых Петра и Павла состоялся чин освящения памятной мемориальной доски. Она установлена в северном приделе, на стене, рядом с которой находился саркофаг с останками канцлера. С той поры Румянцевские чтения в Гомеле стали традицией, проводятся регулярно, раз в два года.

Благотворительность в России имела свои уходящие в прошлое традиции. В разное время, в зависимости от политико-экономических условий, стремление к благодеяниям в пользу отдельных людей, селений, городов, церквей и других гражданских институтов приобретало различный размах и формы. Особенно щедрыми были пожертвования в пользу церкви, которые мотивировались разными обстоятельствами. Как правило, их основу составляли нереализованные религиозные чувства, стремление заручиться духовной защитой от неизбежных испытаний земной жизни. Мотивы других благотворительных деяний, как правило, составляли личные амбиции, желание обратить на себя внимание власти и общества. Особенно превозносились деяния представителей царствующей династии. «Все русские меценаты покровительствовали науке, искусству, просвещению не то, чтобы совсем равнодушно, но как-то неразборчиво, впрохолод и свысока, не обнаруживая при этом той горячей, постоянной участливости, которая больше относится к предмету, нежели к удовлетворению какой-нибудь мимолетной прихоти, или к возвышению себя в глазах так называемого высшего круга и самой власти, служащей ему естественным сосредоточием»{187}. И в предшествующие времена среди современников Румянцева в мыслящей части общества преобладал именно такой взгляд на существо благотворительности в России.

В царствование Александра I обстоятельства, в которых оказалась охваченная непрерывными войнами страна, непомерная нагрузка на бюджет, растущее число инвалидов, страждущих, обездоленных побуждали власть стимулировать, привлекать на эти нужды любые вспомоществования, возможные резервы и источники. Многочисленные акции императрицы Марии Федоровны не могли целиком решить жгучих проблем, но сами по себе смягчали, разряжали социальное недовольство.

В архивах сохранились несколько писем вдовствующей императрицы Марии Федоровны Румянцеву: «Граф Николай Петрович!

Я имела удовольствие получить письмо ваше от вчерашнего числа с приложенными при оном копиями с Указа Правительствующему Сенату и Рескрипта на ваше имя, заключающих выгоды, предоставляемые Александровской Мануфактуре[51], и поощрение, подаваемое прядению хлобчатой бумаги в Государстве. С искреннею и чувствительною признательностию вижу я в предложении таковых мер в пользу сей отрасли промышленности вообще и покровительствуемого Мною заведения в особенности; изящный опыт вашего усердия и ревностного попечения о его благосостоянии, сопряженных с личною ко Мне приверженностию. От известного Мне вашего образа мыслей Я, конечно, могла ожидать таковых с вашей стороны расположений и толико деятельного пособия, а потому оным не удивляюсь; но тем паче, однако, поставляю приятнейшею Себе обя-занностию благодарить вас от искреннего сердца за усердное ваше содействие к успеху Моих намерений. Будьте уверены в прочем об уважении и доброжелательстве, с каковым пребываю вам всегда благосклонною.

В Гатчине. Сентябрь 15-го дня 1806 года.

Мария».

И этот документ, и другие проливают свет на последовательность, с которой Румянцев вел свою благотворительную деятельность: на устройство институтов, где проживали и обучались воспитанницы, на создание производств, цехов, где бы оставшиеся без родителей и средств к существованию воспитанницы сиротских домов могли обретать профессию. Другая часть писем Марии Федоровны Румянцеву имеет отношение к Совету попечителей Петербургского общества благородных девиц. Влиятельное благотворительное общество возглавлялось императрицей. Под его опекой находилось пять учебных и воспитательных учреждений для молодых девушек, преимущественно дворянок. Румянцев на протяжении десятилетий входил в состав Совета попечителей и был активным донором этого влиятельного фонда. Граф выделял немалые средства в пользу тех или иных воспитанниц, размещаемых в различные учебные заведения[52].

«Граф Николай Петрович!

С особливым удовольствием содействую благотворительному намерению вашему в пользу девицы Самариной, Я согласно с пожеланием вашим дала Совету Училища Ордена Св. Екатерины повеление о счислении ее пансионеркой вашею на том же основании, как считалась она на иждивении отца. Весьма справедливо вы полагаетесь на Мое к вам расположение, ибо Я надеюсь, что вы довольно знаете, сколь приятно Мне при всяком случае изъявлять к вам истинное уважение и доброжелательство, с каковыми пребываю вам всегда благосклонною.

В Гатчине. Сентября 21-го дня 1813 года.

Мария».

«Граф Николай Петрович! Усмотрев из письма вашего совершенное ваше согласие на предположения Мои и рассуждения исполнения благотворительного намерения почтеннейшей покойной тетки вашей в пользу заведений, под Моим начальством состоящих, изображенного в завещании ее, которое при сем вам возвращаю, я дала соответствующие тому повеления Опекунскому Совету и пяти заведениям, между которыми разделяется отказанная в их пользу сумма сто пятьдесят тысяч рублей, дабы в каждом из них содержать по два пансионера, именуемых пансионерами Анны Никитичны Нарышкиной, и выдавать им при выпуске из заведений по окончании воспитания каждому по пятисот рублей единовременно в награждение. Устроив таким образом благотворительнейшее по Моему рассуждению употребление суммы, почтеннейшею теткой вашею пожертвованной, я прошу вас вручить оную статскому советнику Новосильцову для внесения в сохранную казну Воспитательного дома и удовольствием себе вменяю назначение первых пансионеров для помещения на счет сего капитала предоставить вашему выбору, о котором буду ожидать вашего извещения, прилагая при оном краткую выписку о правилах по каждому из участвующих в капитале Анны Никитичны заведений, с рассуждением приема питомцев наблюдаемых. С истинным удовольствием возобновляю Я при сем случае изъявление отличного уважения и доброжелательства, с каковым я пребываю вам благосклонною. В Павловске. Августа 31-го дня 1820 года.

Мария».

«Граф Николай Петрович!

Почитая весьма благоприятным всякий случай сделать вам удовольствие и тем изъявить отличное Мое к вам уважение, Я немедленно исполнила желания, изображенные в письме вашем от 1-го апреля, и дала повеления Советам общества девиц и Училища Ордена Св. Екатерины о принятии девиц Боборыкиной и Наумовой пансионерками на объясненном вами основании. Я желаю, чтобы сии девицы успехами своими вознаградили вам за человеколюбивое ваше об них попечение, и душевно радуюсь случаю возобновить вам уверение о истинном уважении и доброжелательстве, с каковым я пребываю всегда вам благосклонною.

В Петербурге. Апреля 9-го дня 1821 года.

Мария».

На благотворительные цели в пользу жертв войн Румянцев, начиная с 1799 года, вносил немалые средства: 50 тысяч рублей — в сохранную казну Военно-сиротского дома; на содержание инвалидов — ежегодно три тысячи рублей; платил пожизненные оклады за исполнение государственных должностей. За переданные в казну ордена и награды иностранных государств и России 75 тысяч рублей были распределены на содержание жертв войн с Наполеоном. Крупные суммы были внесены в пользу духовных образовательных учреждений, на установку памятников Екатерине II в Москве, уральскому промышленнику Демидову в Ярославле…

* * *

Если смотреть на деятельность Румянцева с позиций традиционной для России благотворительности, он выступал меценатом другого, особенно не проявляемого ранее свойства. Граф видел себя прежде всего там, где государство за неимением средств не могло взять на себя необходимых расходов. Он направлял ресурсы первым делом туда, где ожидалась несомненная польза для общества. Старался одолевать нужду там, где угасало биение научной мысли. Тратил деньги на проекты, сулящие открытие новых горизонтов и перспектив.

* * *

Одной из фундаментальных проблем, особенно важных для России, по мнению графа, было обнаружение Северного прохода вдоль континентальной части Азии из Охотского моря в Белое и обратно. С этой целью он организовал и профинансировал несколько кругосветных морских экспедиций. Триумфальное возвращение мореплавателей Крузенштерна и Лисянского в Петербург оставило в стороне сугубо практические цели, которые ставились перед отправкой кораблей «Надежда» и «Нева». Растянувшееся на три года кругосветное плавание доказало лишь возможность сообщения по воде с отдаленным, простирающимся за Урал огромным пространством суши и территориями Дальнего Востока и Северной Америки. Длительные и дорогостоящие переходы через океаны и моря в той же степени, как и сухопутные через Сибирь, не сулили обнадеживающих перспектив обеспечивать сносное существование российских переселенцев на Камчатке и Аляске. Для налаживания там жизнеобеспечения и производственной деятельности нужно было искать другие пути. Румянцев был уверен в существовании прохода по воде из Тихого океана в Атлантический и решил организовать экспедицию[53].

Отто Евстафьевич Коцебу (1788—1846) — один из потомков обрусевших немцев, избравший собственный весьма нелегкий путь служения России. С юных лет он посвятил себя мореплаванию, покорению морских пространств. Коцебу провел в морских походах в общей сложности более 15 лет, не считая времени на подготовку экспедиций и на подведение их итогов. Ему принадлежит слава первооткрывателя 399 островов в мировом океане. Характерно, что всякое новое открытие Коцебу первым делом наделял именами известных российских государственных деятелей. Он участвовал в трех кругосветных морских походах, первым из которых была экспедиция Крузенштерна и Лисянского. Это обстоятельство определило его судьбу. Коцебу не только закалился как личность, он сумел познать премудрости морской профессии, сложности судовождения в экстремальных условиях. Главное, он постиг тонкости того, как управлять экипажем, долгое время пребывающим в неизвестности. В силу этих достоинств следующая кругосветная экспедиция была поручена ему.

В отличие от похода Крузенштерна и Лисянского, новое предприятие целиком и полностью стало детищем Николая Петровича Румянцева. По его замыслам экспедиция «Рюрик» была предназначена для научно-исследовательских целей. Строительство корабля на верфях Финляндии велось под надзором его командира и экипажа. Корабль специально проектировался и был построен так, чтобы корпус не имел глубокой осадки, а днище, обшитое медным листом, могло противостоять возможным столкновениям с мелями и полярными льдами. Военный флаг придан кораблю лишь для того, чтобы обезопасить судно и экипаж. Палуба была оснащена единственным орудием — для сигнальных целей. Как оказалось впоследствии, пушка в некоторых экстремальных ситуациях выполнила свое прямое назначение. Экипаж включал ученых картографов, этнографов, натуралистов. Экспедиции предписывалось в зимнее время следовать на юг, в «глухие» части мирового океана, где никто из мореплавателей ранее не бывал. Эпопея на бриге «Рюрик» длилась более трех лет: с июня 1815-го по август 1818 года.

В ходе экспедиции «Рюрик» подвергался ударам стихии, обстрелам, команда противостояла пиратским нападениям, попыткам захвата. Немалые угрозы таило морское дно: мели, рифы, коралловые отложения… Команда и ее руководитель не раз оказывались на краю гибели. У мыса Горн в январе 1816 года бриг «Рюрик» встретил мощный шторм. Вал, выкатившись на палубу, смыл Коцебу за борт. К счастью, командир сумел ухватиться за канат и его смогли спасти. На подходе к Камчатке экипажу пришлось выдержать изнурительную борьбу за живучесть корабля. Внезапно нахлынувший холод покрыл судно и его оснастку мощной ледяной коркой. В апреле 1817 года на подступах к Северной Америке «Рюрик» едва не погиб, чудом выдержав два сильнейших шторма. В одном из них Коцебу, сбитый огромной волной, ушибся грудью, потерял сознание. Долгое время после удара командир не мог встать с постели, здоровье его ухудшалось… Обратный курс корабля стал неизбежен. 3 августа 1818 года «Рюрик» вошел в Неву, бросив якорь напротив особняка на Английской набережной, где проживал Румянцев…

Решить главную задачу экспедиции, обнаружить морской проход вдоль северного побережья Ледовитого океана не удалось. Судну, корпус которого хотя и был обшит медным листом, не было дано преодолеть паковые льды…

В летние месяцы Коцебу дважды предпринимал попытку, преодолев Берингов пролив, пройти в восточном и западном направлениях. В первый год плавания близ Северной Америки корабль, как выяснилось, двигался ошибочным курсом. Однако эта часть пути была пройдена не зря. Был открыт обширный залив, названный впоследствии именем Коцебу. Спустя год следующая попытка, пройдя летом Берингов пролив, продвинуться далее на Запад также успеха не имела. Судно не смогло преодолеть ледяные поля и было вынуждено повернуть обратно.

Полученные научные результаты, географические открытия оказались весьма значительными. Был собран обширный этнографический и палеонтологический материал. Исследования впоследствии были положены в основу издания «Путешествие в Южный океан и Берингов пролив для отыскания Северо-Восточного морского прохода, предпринятое в 1815, 1816, 1817, 1818 годах иждивением канцлера, Графа Николая Петровича Румянцева». Этот отчет об экспедиции под руководством Отто Коцебу вышел в свет в 1821—1823 годах трехтомным изданием. За время путешествия членами экспедиции были открыты в Южной Полинезии среди островов Россиян (Туамоту) — обитаемый остров Румянцева (Тикеи), атоллы Спиридова (Така-пото), Рюрик (Арутуа) и Крузенштерна (Тикахау); в Микронезии, в цепи Радак Маршалловых островов — обитаемый атолл Кутузова (Утирик) и атолл Суворова (Така). Курсируя у северо-западных берегов Америки, участники экспедиции открыли и описали бухту Шишмарева и остров Сарычева у выхода из Берингова пролива, а также обширный залив Коцебу с бухтой Эшшольца, отделенной от залива полуостровом Хорис. При повторном исследовании Маршалловых островов в январе-марте 1817 года экспедиционеры обнаружили еще ряд обитаемых атоллов Нового Года (Меджит), Румянцева (Вотье), Чичагова (Эрикуб), Аракчеева (Малоэлап) и Де-Траверсе (Аур). Служение самого мореплавателя увековечено в названии «Коцебу» залива и порта у атлантического побережья Северной Америки. Третий кругосветный поход под командованием Коцебу на шлюпе «Предприятие», на этот раз с коммерческими целями, состоялся в 1823— 1826 годах. И это плавание успешно завершилось. И далее при первой возможности граф продолжал снабжать средствами тех предприимчивых людей, кто стремился к освоению этих дальних пространств. В 1818 году им выделены значительные средства начальнику Камчатки капитану Рикорду только с той целью, чтобы он выплачивал их в награду смельчакам из местных жителей, кто совершит переход на север по льдам вглубь Берингова пролива. Подобные задания давались и начальствующим лицам в Русской Америке. Капитан Гагейместер попытался в 1817 году с другого края осуществить подобное предприятие… Не все начинания Румянцева заканчивались в этой части света безрезультатно. Значительными результатами увенчались путешествия отрядов Хромченкова и Этолина за пределы Русской Америки. Успех сопутствовал экспедиции Корсаковского, которая в 1819 году осуществила точную географическую съемку берегов Бристольского залива и его окрестностей. Путешествие Устюгова вглубь Северной Америки сопровождалось новыми открытиями и установлением торговых связей с местным населением. При содействии Румянцева Российско-американская компания с 1819 по 1825 год регулярно направляла на Аляску свои корабли.

Последовательность, с которой Румянцев вдохновлял и поддерживал мореходов-первопроходцев, свидетельствует о том, что он продолжал верить е результат если не сразу, то в исторической перспективе.

* * *

Освоение непознанного как в материальной, так и в духовной сфере обогащало представления соотечественников о себе и окружающем мире. За 12 последовавших за отставкой лет другую часть своего состояния Румянцев направлял на организацию научных изысканий и систематизацию разрозненных данных, позволяющих составить более полное представление о далеких и сложных явлениях национальной истории… Не последнюю роль в стремлении заняться развитием исторической науки сыграло желание Румянцева преодолеть отставание России в этой отрасли знания. Ему было известно об усилиях ученого мира ведущих европейских держав, направляемых на исследование исторического наследия. Там все больше исходили из того, что прочность государственных устоев, моральный дух народа, патриотизм, чувство национальной гордости и достоинства неотделимы от глубинного знания собственного исторического прошлого. В 1800 году в Англии, затем во Франции, Германии и других государствах на правительственном уровне стали создаваться историко-архивные комиссии, целью которых было объединение ученых для написания капитальных трудов по истории их государственности. Вскоре в Германии появляется труд «Monumenta historica»[54], в Турине — «Monumenta historica patriae»[55]. В России интерес к историческому знанию оставался уделом меценатов-одиночек, таких, например, деятелей екатерининской эпохи, как А.И. Мусин-Пушкин, М.Н. Муравьев, Н.Н. Бантыш-Каменский… Попытка организовать системное историко-научное направление относится лишь к 1809 году, когда особая комиссия Санкт-Петербургского учебного округа предприняла путешествие для сбора археологических материалов в Ладогу, Белозерск, Вологду, Владимир, Ростов, Киев, Чернигов. Однако 1812 год отодвинул дальнейшее продолжение этой работы. Тем не менее вскоре после этого, не без идейного влияния Румянцева на особу императора Александра I, перед Н.М. Карамзиным была поставлена цель и отпущены из госказны немалые средства для написания «Истории государства Российского». Видный писатель, мыслитель, ученый стремился решить эту задачу, однако работу постоянно сдерживала нехватка документального материала. Это обстоятельство послужило причиной, по которой труд Карамзина после его выхода в свет неоднократно подвергался критике. Кое-кто из ученого мира и ныне относит жанр «Истории» более к художественному произведению, в котором преобладает вымысел. Главным, едва ли не единственным источником для Карамзина оставался Московский архив Министерства иностранных дел. Необходимо было осуществить капитализацию добываемых знаний, на их основе публиковать сборники трудов, статьи. Особое значение придавалось извлечению новых фактов о событиях, связанных с истоками славянства. Дворец на Английской набережной в Санкт-Петербурге, где проживал граф, превратился в независимый научно-просветительский центр, размах деятельности которого был несопоставимо обширнее по сравнению с работой, проводимой Российской академией наук. Благодаря своему влиянию и личному участию удалось сосредоточить вокруг себя лучшие научные силы. В их число входили Н.Н. Бантыш-Каменский, А. X. Востоков, Ф.И. Круг, И.И. Григорович, митрополит Евгений (Болховитинов), К.Ф. Калайдович, Фр. Аделунг, В.Г. Анастасиевич, П.М. Строев, П.И. Кёппен, И.Н. Лобойко и др. «Ученой дружине» удалось подняться над противоречиями, разделявшими амбициозные круги российских историков. Критериями оставались научно подтвержденные факты исторического прошлого. «Меценат русской науки», «кассир русской словесности», как говорили о Румянцеве тогда, «поднял на ноги историю». Эти отзывы были графу не по душе. Он считал себя частью большого творческого плана, программы, контуры которой вырисовывались по мере погружения исследователей в неосвоенное, непознанное пространство. В этом, как и в других проектах, Румянцев нисколько не походил на наивного престарелого чудака, не знавшего счета деньгам и особенно не беспокоившегося о правильности расходования. Взгляд с высоты нынешнего времени открывает глубоко осознанную программу. Румянцев одним из первых в истории российской науки и культуры взял на себя финансирование той доли в освоении гуманитарных проблем, на которую государство не могло выделить каких-либо значительных средств. «Если только чье-нибудь помышление клонилося на путь народной славы, никого не отчуждал сей благодушный Вельможа от своей поучительной беседы и благороднаго вспомоществования, был ли то Историк или Мореход, Поэт или Антикварий, Географ или Художник, Грамматик или Законоведец»{188}.

В отличие от других предшествующих этапов жизни эта деятельность Румянцева достаточно широко освещена в науке и публицистике второй половины XIX века. С ним сотрудничали почти все известные исследователи, просветители и обществоведы того времени. Рядом были не только светские ученые, но и ученые-богословы, хотя, оставаясь христианином, он не был привержен богоискательству. Свои денежные средства направлял преимущественно на нужды науки. Тем не менее видные священнослужители, настоятели монастырей и храмов охотно сотрудничали с Румянцевым по извлечению из хранилищ забытых рукописей и книг… Митрополит Евгений (Болховитинов) принадлежал к числу немногих церковных иерархов, чьи познания простирались далеко за пределы священных писаний. Возглавляя епархии в Пскове, а затем в Киеве, священник в свое свободное время изучал древние первоисточники, издания, памятники славянской истории. Широта его знаний поражала многих современников. Это и предопределило глубокую духовную близость, которая связала его с графом. Сотрудничество двух единомышленников в процессе познания исторического прошлого составляло неотъемлемую часть их духовного бытия. «Давно питаю мысль важную, которая приготовила бы для будущего полного сочинения российской истории все нужные элементы»{189}, — пишет Румянцев митрополиту в Псков, предлагая свой метод систематизации географических, исторических, статистических данных и сведений, упоминаемых в древних летописях и других первоисточниках.

«Чувствую, — писал он Малиновскому, — что страсть к древностям меня совершенно охватила и в преклонных летах моих все прочие страсти заменяет; к счастью, волнения ее не очень опасны»{190}.

* * *

Когда позволяли обстоятельства, Румянцев стремился раздобыть любые документы по истории славянства и Древней Руси, осевшие не только в отечественных, но и в иностранных архивах и книгохранилищах. Никто не брался оценить масштабы, наметить перспективы работы, которая в прежние времена выполнялась бессистемно, стараниями одиночек. Что из летописей и свидетельств о давних событиях реально сохранилось и каково их состояние, таких сведений не имелось. Письменные памятники, как выяснялось, когда-то существовали: их видели, держали в руках. Но либо след их был утерян, либо из-за небрежности и неправильного хранения они находились на грани исчезновения. Румянцев обладал должной решимостью и настолько верил в целесообразность намеченного, что всякие сомнения у колеблющихся отпадали сами собой.

У истоков создания исследовательского центра по изучению славянской культуры стала «ученая дружина». Никто из «дружины» не был стеснен в средствах. Для каждого вырисовывались перспективы творческого роста. П.М. Строев и К.Ф. Калайдович по заданию Румянцева совершили в 1817— 1820 годах длительные поездки по московской и калужской губерниям. Изучение условий хранения древних рукописных и первопечатных памятников открывало тягостную картину. Причиной всему — невежество. К бедствиям войны 1812 года, когда горела Москва, были разорены малые города, имения, монастыри, добавлялось беспечное отношение к летописному наследию. За ненадобностью, ветхостью, неспособностью дорожить предметами старины избавлялись от бесценных собраний. В письме Румянцеву митрополит Евгений (Болховитинов) описывает характерный эпизод о посещении новгородского Юрьева монастыря:

«Когда начальство обители узнало о его намерении посетить монастырь, то распорядилась весь ненужный хлам бросить в Волхов. Встретив воз с иноком, Евгений заинтересовался, что он мог везти, и к своему удивлению увидел порванные книжки и книжные листы… Среди кожаных книг и тетрадей оказались драгоценные остатки рукописей XI века»{191}.

Случались, однако, и удачи на уровне исторических открытий. В ходе осмотра ризницы и библиотеки Воскресенского (Ново-Иерусалимского) монастыря была обнаружена рукопись от 1073 года, содержащая извлечения из духовных книг, «писаная дьяконом Иоанном по повелению Великого князя Святослава Ярославича». Ныне «Изборник Святослава 1073 года» является вторым по древности датированным памятником славяно-русской письменности{192}.

Находки часто оказывались в разрозненном состоянии. Это настраивало Румянцева и его «ученую дружину» на дополнительные изыскания к восполнению утрат. Обработка подобных материалов, реставрация рукописных фрагментов, сверка текстов, подготовка к печати — все это требовало немалых усилий. Длительная и кропотливая работа была проведена над древнейшим памятником «Софийским временником». Этот старинный сборник помимо «Несторовой летописи» содержал сведения о событиях в Новгороде и в княжествах средней Руси; описание Вселенского собора во Флоренции с включением двух папских булл Евгения VI и Пия II; текст грамоты великого князя Василия III византийскому императору Константину XII Палеологу; повествование о походе великого князя Иоанна III на Новгород; описание путешествия Афанасия Никитина в Индию в 1480 году и другие документы. В том, что касается «Несторовой летописи», Румянцев выделил Академии наук 25 тысяч рублей на публикацию всех известных тогда ее рукописных списков.

«Многим из современников графа Николая Петровича Румянцева казалось странным, что государственный канцлер, столь близкий государю сановник, столь богатый вельможа, дорожил клочками едва удобно разбираемых бумаг, собирал обрывки пергаментов разных харатейных листков, на которых мало кто обращал внимание и на которых значились слова мало кому понятные. Но именно эти самые листки и клочки увековечили имя Румянцева, и кто из его современников, сановных бояр мог подумать, что из клочков древних рукописей он составит величественное здание, которое просветит отечественную историю и составит несокрушимый памятник его имени»{193}.

Между тем подвижническая роль Румянцева, получая все более широкую общественную огласку, множила число сочувствующих, сторонников, энтузиастов. Сведения о памятниках древности, выписки из летописей, сочинений, копии синодиков, грамот, каталогов, реестров стали поступать из разных концов России. Кое-что ценное удавалось приобретать на Новгородской ярмарке.

С некоторых пор настойчивые усилия Румянцева с его «дружиной» внесли оживление в жизнь краеведов, историков, любителей старины. Коллекционирование древних грамот, старопечатных книг, икон вызвало в образованном обществе движение, основанное на интересе к первоистокам славянской культуры. Для стиля жизни родовитых русских, богатых аристократов становится модным находить в старине сведения о предках, овеществить свою связь, преемственность с далеким прошлым. Возрос интерес к старообрядчеству, которое не без оснований претендовало на права исконных хранителей основ древнерусской письменности. Старообрядцы, имеющие «законный» доступ к самым удаленным уголкам их расселения, к забытым тайным хранилищам, становятся источниками удовлетворения исканий пытливых ученых и одержимых коллекционеров. Эта погоня за раритетами, древними святынями вызвала к жизни подпольное производство подделок, весьма искусно изготовляемых в монастырских мастерских и типографиях. В этом своеобразном бизнесе, в конечном счете, обнаруживалось гораздо больше хорошего, нежели плохого. Тиражирование древних рукописей, их коллекционирование «ценителями» неизбежно вело к повышению уровня образованности, облагораживало общекультурную ситуацию в обществе{194}.

Румянцев рассматривал многократно подтвержденные факты как основу для объективной, подлинно научной истории своего народа и государства. Любопытна в этом отношении переписка Румянцева с киевским археологом М. Берлинским, автором «Исторического обозрения Малороссии и города Киева», датированная началом 1815 года. В ответ на сообщения киевского исследователя об обнаруженных древностях Румянцев просит продолжить изыскания, обратив особое внимание на «истолкование тех мест, урочищ и духовных зданий, о которых упоминают древние летописи… Не теряйте из виду, что самые первобытные времена историй наших суть те, которые я хотел бы видеть объясненными и дополненными; отыскивайте надгробные надписи внутри и вокруг развалин уничтоженных самых древних церквей и монастырей… Не пренебрегайте также древнейших дуптиков и синодиков; в них могут находиться имена великих князей, супруг, детей и сродников, о которых статься может дошедшие до нас летописцы и вовсе умолчали»{195}.