Изгнание

Изгнание

Чтобы понять все, остановимся на некоторых психологических аспектах немаловажных вопросов. Они существенно дополняют «творческие» поиски Солженицына.

Следует помнить: все, что Солженицын сделал или сделает, определяется двумя факторами — самолюбием и страхом. С этой точки зрения понятны его маски «героя» и «пророка». Что он сделал? Он написал письма в ЦК КПСС, в Верховный Суд СССР и министру внутренних дел, патриарху Пимену, а также Съезду советских писателей. То есть официальным лицам и учреждениям. Но несмотря на резкость многих его выпадов, можно ли было его осудить? Нет. Потому что они не содержали ничего противозаконного. А что, разве не ложатся на письменные столы государственных и политических деятелей во всех странах мира многочисленные послания от маньяков всех мастей?

Одного этого для популярности было бы маловато. Поэтому Солженицын постарался войти в контакт с теми западными журналистами, о которых знал, что им пригодится все, даже глупость, лишь бы она была антисоветской.

Рисковал ли он?

Очень мало. Прямых доказательств его противоправной деятельности не имелось, да и не могло быть. Солженицын всегда мог заявить, что его слова были неправильно поняты или искажены. Однако кое-чего он все-таки не избежал: Рязанское отделение Союза советских писателей не могло не обратить внимания на то обстоятельство, что член Союза А. Солженицын, чьи «сочинения» оказались невысокого качества в художественном отношении, больше шумит, нежели занимается литературной работой, и исключило его из своих рядов.

Так как не в его характере было дорожить членством в творческой организации советских писателей, он нисколько этим не был опечален. Более того, он чувствовал себя преотлично. В одном из выступлений после присуждения Нобелевской премии Солженицын заявил:

«В те опасные для меня годы, когда моя свобода чуть было не рухнула и, вопреки всем законам тяготения, висела в воздухе, как будто НИ НА ЧЕМ (прописной шрифт А. Солженицына. — Т. Р.), на невидимом и немом натяжении сочувствующей общественной нити, я узнал цену помощи мирового братства писателей… В опасные недели после исключения из Союза писателей вокруг меня возникла СТЕНА ЗАЩИТЫ, которую вокруг меня воздвигли знаменитые писатели, защитившая меня от худшего преследования, а норвежские писатели и деятели искусств на случай моего изгнания приготовили мне кров».

Солженицын добился того, о чем мечтал еще в годы жизни в Ростове: мир о нем заговорил. Он знал, что судебное преследование ему не грозит. Если бы он написал что-нибудь путное, в Советском Союзе это наверняка опубликовали бы, как публикуют книги и других авторов, исключенных из Союза писателей. Это все хорошо было известно и Солженицыну, и его друзьям на Западе, которые, однако, всячески старались не допустить, чтобы об этом стало известно их читателям.

Солженицын должен был оставаться «пророком» и «героем», человеком сопротивляющимся и находящимся в опасности.

И он, утратив чувство меры, продолжал:

«На моей родине, увы, не печатаемые книги, несмотря на торопливые и зачастую глупые переводы, быстро нашли отклик у мирового читателя. Критическим анализом их занимались такие выдающиеся писатели, как Генрих Бёлль».

Так может говорить о своей продукции какой-нибудь фабрикант стиральных порошков, а не писатель.

Разве, например, Томас Манн когда-нибудь рекомендовал свои книги, ссылаясь на то, что их читали такие выдающиеся художники, как Франц Верфель?

Только комплексом неполноценности и сознанием литературного краха можно объяснить несусветность саморекламы Солженицына.

Однако высказывания Солженицына довольно любопытны. Так, например, он говорит о «зачастую глупых переводах» своих книг. Но ведь Солженицын не владеет ни одним иностранным языком.

Судьба не наделила его способностями к иностранным языкам, но в знании немецкого он пытается соперничать с Лидией Ежерец, для которой этот язык является вторым родным. Вспоминается такой казус: когда «изгнанник» Солженицын прилетел в Федеративную Республику Германии, он сказал телерепортерам только два слова: «Гутен абенд». Но произнес он их с таким акцентом, что даже неделю спустя это служило развлечением для завсегдатаев мюнхенских пивных. Так как же он может судить о качестве перевода его творений?

Дело не в переводах: если глупость написана, ее не заменишь на мудрость. Просто его так называемые «зрелые произведения» «Раковый корпус» и «В круге первом» были восприняты на Западе скорее по политическим соображениям, как выражение «русской души», но не как настоящая художественная литература. По этой причине «литературные издержки» падают на головы переводчиков.

Однако в какой мере и степени «раб божий Александр, сын Исая», подвергался опасности со стороны «варварских коммунистов»? Кто жил в начале 70?х годов на Западе, тот обязательно вспомнит, как западная печать писала, что Солженицына спасает и укрывает от голода и преследования со стороны КГБ известный виолончелист Ростропович.

На первый взгляд действительно ужасно: «великий писатель» вынужден скрываться от «полиции» у своего друга, чья доброта спасает его от голода. Здесь снова расчет на то, что люди умеют читать, но не все умеют сопоставлять факты. Странное это убежище, если о нем знает весь мир! Но никто не задумывается над этим парадоксом. А где «стена международной защиты», о которой большими буквами писал Солженицын? Когда Солженицын действительно и неоднократно нарушил закон, ему было твердо и ясно сказано, что он должен покинуть СССР и выехать к тем, к кому он принадлежит. А теперь выясняется, что так называемая стена защиты оказалась лишь риторической фразой.

А как же в действительности обстояли дела с выдворением Солженицына?

В каждом выступлении Солженицына на рубеже 1973—1974 годов сквозили мания величия, истерия и чисто прагматический расчет прибыть в качестве «изгнанника» на Запад не только в ореоле славы великого писателя и пророка, но и в ореоле мученика.

Солженицын сверхактивен. А официальные власти Советского Союза пока что спокойно наблюдают. С сентября 1973 года и до момента своего выдворения он пишет массу различных заявлений и памфлетов. Западные журналисты вокруг него так и вьются. «В сентябре 1973 года мы шли как две колонны во встречном бое», — рассказывал Солженицын в квартире доктора Голуба в Цюрихе, имея в виду СЕБЯ и Советское правительство. Солженицын написал «Письмо вождям Советского Союза». В нем в общем пустая болтовня, а в частности предлагается, чтобы население Советского Союза покинуло европейскую часть и переселилось на Дальний Восток и в Сибирь, освоило эти территории за счет средств, ныне выделяемых и расходуемых на исследование космического пространства. План настолько сумбурный, что даже друг Солженицына и брат выгнанного им из Солотчи Жореса «диссидент» Рой Медведев пожал плечами. С состраданием, для Солженицына почти оскорбительным.

Не удивляется только тот, кто его близко знает: у него всегда в характере было не сделать что-нибудь в пользу общества, а поставить себя в центр всеобщего внимания. Однако «Письмо вождям Советского Союза» было шлепком по воде. Не больше.

А затем пришла в движение лавина многочисленных заявлений Солженицына. 5 сентября 1973 года он сообщает миру, что сотрудники КГБ конфисковали у него рукопись книги «Архипелаг ГУЛаг».

Высказывается он и по поводу судебного процесса над «диссидентами» Якиром и Красиным, признавшими свои ошибки перед судом. Он говорит:

«Якиру и Красину, насколько мне известно, еще никто не сказал этого в лицо, поэтому я на правах старого узника скажу им сегодня: они поддались слабости, низко и смешно, с сорокалетним опозданием и в иной ситуации повторив бесславный опыт уничтоженного поколения, тех жалких фигур истории, капитулянтов тридцатых годов». Вот таков Солженицын!

18 и 19 января 1974 года следуют его антисоветские заявления для западной печати.

Еще одно — 2 февраля 1974 года. Главная цель была одна: привлечь внимание к Александру Исаевичу Солженицыну, доказать его смелость, показать его мученичество.

12 февраля 1974 года Солженицын подписывает обращение к русскому народу под названием «Жить не по лжи». На восьми страничках[124] Пророк Божий Солженицын ни разу не упоминает бога! Напротив, он рекомендует советским людям обратиться к примеру Ганди, бойкотировать все «официальное» (а следовательно, по Солженицыну, — лживое): книги, театры, собрания, — призывает замкнуться в себе.

Советские люди действительно бойкотировали… Солженицына. За доказательствами ходить далеко не нужно — стоит лишь посмотреть, как живут советские граждане. В театр билеты достать сложно, за книгами все охотятся; СССР, по-видимому, сегодня единственная развитая страна, где кинотеатры не закрываются, а, наоборот, строятся (несмотря на то что почти в каждой семье имеется телевизор). Не только в столице я видел людей сытых, довольных, одетых на уровне мировых стандартов. Инвалиды Великой Отечественной войны бесплатно получают автомобиль марки «Запорожец». Невесты возлагают свои свадебные букеты к памятникам павших воинов в знак благодарности тем, кому они обязаны сегодня своей жизнью и любовью. Советская молодежь по собственной инициативе провозгласила трудовой почин «за себя и за того парня», в соответствии с которым включает в свои бригады одного из погибших в годы Великой Отечественной войны и работает за него.

Естественно, Солженицын в своем памфлете был вынужден учитывать и то, что советские люди отвернутся от него. И потому он их обвиняет: «На Западе люди знают забастовки, демонстрации протеста — мы же слишком трусливы, мы боимся: как же так, вдруг бросить работу и выйти на улицы?»

Обвинять советский народ в трусости — это уж слишком. И против кого, собственно, он должен бастовать? Против самого себя? Против строя, который он отстоял ценой 24 миллионов человеческих жизней, в то время как Солженицын в январе 1945 года бросил свою батарею у Вордмита и оставил своих людей на произвол судьбы? Вряд ли. Несомненно одно: и данный памфлет предназначен прежде всего для Запада. Это — стремление страшно озлобленного Солженицына выдать желаемое за действительность, крикнуть, что имеется «массовое» недовольство правительством, — недовольство, которое не проявляется открыто лишь из-за «трусости» советских людей. Однако на Западе тексты не цитировались, а лишь упоминались названия: «Письмо вождям Советского Союза» и «Жить не по лжи». Их текст чересчур прямолинеен, примитивен, и кое-кому могло бы показаться, что в действительности все обстоит не так, как описывает Солженицын. Поэтому их содержание было доступно только таким организациям, как радиостанции «Свобода», «Свободная Европа» и мелкие эмигрантские издательства. Солженицын здесь советует советскому народу отвергнуть свою систему, то есть самого себя. Тихо и «а?ля Ганди». А что делать тому, кто не послушается Александра Исаевича?

Тот «пусть не хвалится, что он академик или народный артист, заслуженный партийный работник или генерал, а пусть про себя скажет: я скотина и трус, продавшийся за кусок хлеба и теплый угол»[125].

А соответствуют ли заповеди Солженицына его Сталинская стипендия, его безудержное стремление к деньгам и славе, его жажда Ленинской премии? А его псевдоним Ветров — тоже «за кусок хлеба и теплый угол»? А личный автомобиль? А еще один автомобиль в эпоху мнимого голодания? А подаренные квартиры? А счет в швейцарском банке?..

Шел февраль 1974 года. Советское правительство было уже сыто по горло противозаконными действиями, оскорбительными выходками, суетней Солженицына и отправило его туда, куда ему хотелось.

На самом ли деле он хотел изгнания? Его поведение периода 1973—1974 годов так же нелегко объяснить, как и антисталинское заявление военных лет, если бы здесь не было умысла. Впрочем, как он сам подтвердил, что хотел попасть в тюрьму, чтобы избежать опасности быть убитым на фронте, так он подтвердил и то, что он жаждал попасть на Запад, что он хотел изгнания. Сознательно предпринимая те или иные шаги, связанные с предательством своей Родины или своих друзей и близких, Солженицын, как правило, составлял план действий, всесторонне, словно шахматист, обдумывал всевозможные ходы, составлял аналитические схемы, варианты, прогнозы. Бывали, конечно (как мы это видели), и осечки. Готовясь к переезду на Запад, он составил не один «пасьянс». В книге «Бодался теленок с дубом» он пишет: «На новый (1974) год я опять составил прогноз, который озаглавил так:

«Что они сделают?»

1. Убийство — исключено.

2. Заключение и уголовное наказание — маловероятно.

3. Ссылка без тюремного заключения — возможно.

4. Выдворение за границу — возможно.

5. Суд в издательстве — самое лучшее для меня и самое глупое для них.

6. Кампания в печати, чтобы подорвать доверие к книге (речь идет о книге «Архипелаг ГУЛаг». — Т. Р.) — скорее всего.

7. Дискредитация автора (через мою бывшую жену) — скорее всего.

8. Переговоры — это не ноль, но возможно.

9. Уступки и протесты — это не ноль»[126].

Мы видим, что для Солженицына представляли угрозу или, по его мнению, были реальными только два варианта вмешательства властей — ссылка или выдворение за границу. Однако он сознавал, что на родине его уже не оставят. Он понимал это и желал этого.

Приведенный выше «прогноз» Александра Исаевича Солженицына составлен очень умно. Однако в одном самовлюбленный «великий калькулятор» опять просчитался: зимой 1974 года никто в Советском Союзе не собирался с ним проводить беседы.

Любопытно также, что в начале рассуждений о «прогнозе» он употребляет слово опять. То есть это не первый его «прогноз». Великий комбинатор знал, что делал, и с присущими ему воображением, точностью и трусостью пытался проанализировать обстановку, чтобы по несчастливой случайности снова «не пережать педаль», как в 1945 году.

Однако весьма характерно, что в «прогнозе» Солженицын ни словом не обмолвился о том, о чем ночью и днем трубит западная антисоветская пропаганда: «диссидентов» в СССР помещают в психиатрические клиники, где из здоровых людей делают сумасшедших. Тем самым он отрицает то, что распространяет западная печать. В психиатрические клиники в Советском Союзе помещаются только душевнобольные. Сам «диссидент №1» это невольно подтвердил. Таким образом, Солженицын сам опровергает легенду, которую сам же помог сочинить.

Солженицын оставил еще одно доказательство того, что хотел быть высланным. Он заявил, что органы КГБ конфисковали «Архипелаг ГУЛаг». О месте, где была спрятана рукопись, знали только три человека: Солженицын, его поклонница В. и Л. Самутин.

Почему органы КГБ обнаружили среднее звено, а не начальное или конечное? И почему вообще Солженицын прятал рукопись у чужих людей, почему не спрятал ее дома?

Почему так вдруг органы КГБ узнали об этой книге именно в тот период, когда Солженицыну крайне необходимо было создать вокруг себя побольше шума?

Не получили ли органы КГБ анонимный донос? Не вспомнил ли Александр Солженицын свои блестящие способности в роли Ветрова и не сыграл ли он здесь самую грязную роль?

Единственным объяснением может быть то, что до органов КГБ дошли «слухи» о романе и о посреднике, знающем, у кого он спрятан. Тот, кто эти слухи распространял, рассуждал довольно четко, уверенно, хладнокровно и цинично: если бы он указал на последнее звено, это не вызвало бы доверия, так как известно, что Самутин в прошлом власовец. Поэтому было целесообразнее назвать среднее звено.

Вполне естественно, о существовании рукописи романа «Архипелаг ГУЛаг» и месте ее хранения мог известить Комитет госбезопасности только тот, кому было выгодно в тот момент «выпустить джинна из бутылки».

Спираль предательства Александра Солженицына достигла апогея.

Самолет, который умчал его к тем, кому он служит, должен был взлететь.