Критик Полонский
В феврале 1927 года нелегальный резидент ИНО ОГПУ Яков Исаакович Серебрянский был отозван из Бельгии. Вместе с женой Полиной Натановной он вернулся в Москву. Здесь его наградили личным боевым оружием, приняли в партию и стали готовить к новой работе – на этот раз во Франции.
А Владимир Маяковский (вместе с Николаем Асеевым) выехал в Тулу, Курск, Харьков и Киев. Он снова делал доклады: «Лицо левой литературы», «Идём путешествовать!», «Даёшь изящную жизнь!». И читал стихи.
В Киеве поэта догнал отклик на его выступление по поводу «есенинщины». Павел Лавут потом вспоминал, что однажды утром он пошёл в гостиничный киоск за газетами:
«Я принёс свежий номер "Известий". Развернули. Маяковский вскочил:
– Как могли напечатать такую дрянь?
Вспылил и Асеев.
Подвал за подписью Полонского назывался "Леф или блеф?".
Оба читали, перечитывали, снова возвращались к отдельным местам. Отшвыривали газету и вновь хватались за неё, в пылу раздражения намечая план разгрома автора…
В Харькове получили продолжение этой статьи – в "Известиях" от 27 февраля».
В тот же день (во время выступления в харьковской библиотеке имени Короленко) Маяковский получил из зала записку. О ней – Павел Лавут:
«– Какого вы мнения о Полонском?
Владимир Владимирович наставительно:
– Он и раньше писал ерунду, а теперь пишет гадости. У него куриные мозги».
Это звучало очень оскорбительно. Тем более, если учесть, что Вячеслав Полонский был крепко задет Маяковским на диспуте о «есенинщине» и теперь давал обидчику бой, публикуя рецензии на только что вышедший номер журнала «Новый Леф». В статьях «Заметки журналиста. Леф или блеф?», напечатанных в двух номерах «Известий» (25 и 27 февраля), Полонский, в частности, писал:
«Перебрасываю страницы: статья "Караул" Владимира Владимировича Маяковского. Почему кричит "караул" наш знаменитый поэт? Оказывается, написал он сценарий, про который сам Виктор Шкловский сказал: "Тысячи сценариев прочёл, а такого не видел. Воздухом подуло. Форточку открыли".
Но правление Совкино сценарий отвергло. Об этом вот происшествии и кричит "караул" в редактируемом им журнале Владимир Владимирович Маяковский…
По отрывку трудно судить о достоинствах целого. Но если "целое" походит на опубликованную часть, – я за Совкино! Пусть кричит "караул" один Маяковский. Времени у него много, делать ему, очевидно, нечего. Заставлять же кричать "караул" многотысячную массу кинозрителей нет смысла».
Ещё в статье Полонского наносился удар по программному стихотворению Маяковского «Письмо Горькому» (оно было названо «статьёй, написанной в стихах»):
«В статье, написанной в стихах, Маяковский договаривает то, чего не договорила передовица. В нашем искусстве и реализма всамделишного нет. Настоящие "реалисты" – это они, лефы, а все прочие – "блюдо", "рубле" – и тому подобные "лизы"…
И дальше рубленой прозой сухо рассказывается о том, что они, лефы, без истерики, деловито строят завтрашний мир. Скажите, пожалуйста! А мы этого-то и не заметили!»
И Полонский делал вывод:
«Мы говорим о Маяковском. Его творчество отвергалось буржуазией… Но не признали поэзию Маяковского также многие коммунисты».
В своём дневнике Вячеслав Полонский написал:
«Моя статья “Леф или блеф” – шумит (странно: я не думал, что они <лефовцы> так оторваны, – никакого сочувствия). Звонило несколько человек: “жали руку”… Но лефы готовят гром. Посмотрим».
28 февраля другой журналист, Максим Осипович Ольшевец (главный редактор одесской газеты «Известия»), опубликовал в московских «Известиях» статью на ту же тему – «Почему Леф?». В ней лефовцы обвинялись в формализме, который пропагандировал Виктор Шкловский и его соратники по ОПОЯЗу (Обществу изучения поэтического языка). Их формализм приравнивался к антимарксизму:
«… лефовцы находятся в прочном окружении формальной школы Шкловского, расположенной на противоположном полюсе от марксистского понимания культуры в искусстве».
Вернувшись в Москву, Маяковский срочно созвал совещание сотрудников «Нового Лефа».