Заявление об отказе соблюдать правила административного надзора

Радиостанциям Западной Европы и Америки, ведущим передачи на русском языке

Четыре с половиной месяца назад я сделал публичное заявление о безосновательном установлении надо мной гласного милицейского надзора. С тех пор я выполнял унизительные правила и подчинялся затрудняющим жизнь ограничениям, не желая вступать в мелочную тяжбу по каждому пункту надзорного постановления. Я не заключенный, не ссыльный, закон страны называет меня «свободным гражданином». Но мне запрещено выходить из дома после восьми вечера — старики-родители моей жены вынуждены одни впотьмах добираться до своего жилья, так как я не имею права проводить их. Мне запрещено выезжать в соседний район — и жена должна ехать сама за углем и припасами на зиму. Отвезти больного ребенка к врачу — я и то должен просить разрешения у милиции. Я подчинялся. Я считал ниже своего достоинства протестовать против нелепых, но поначалу бесцельных надзорных ограничений.

Теперь эти ограничения приняли характер целенаправленного издевательства надо мной и моей семьей. Милиция запретила мне встретить мою 60-летнюю мать, приехавшую из Средней Азии, чтобы повидаться со мной. Спустя две недели милиция запретила мне отвезти домой жену с маленьким сыном, помочь им перевезти вещи. Мне известно, что все эти запреты милиция производит по указанию более высоких инстанций. Ни один из запретов не был никаким образом мотивирован.

Я не посчитался с запретами, проводил мать, отвез жену с ребенком — тем самым «злостно нарушил правила надзора». Трех таких нарушений достаточно для того, чтобы угодить в лагерь на два года. Таков закон. Правда, закон предусматривает, что надзорные ограничения не должны нарушать жизнь семьи. Но что толку говорить о законности, если милиция подделала постановление о надзоре над моим товарищем Гинзбургом, переправив в документе цифру «6» на «12» и увеличила ему таким образом срок надзора на полгода? Если и Гинзбургу, и мне изначально запрещено бывать в Москве, где живут наши семьи? Если суд рассматривает вопрос, достаточно ли тяжело болен ребенок Гинзбурга, чтобы отец мог его отвезти в Москву, несмотря на запрет милиции? И врач дает на этом суде показания, что нет, не слишком тяжело, мог бы ребенок хворать скарлатиной и в Тарусе (а лечиться — возить младенца за 84 км, три часа на автобусе).

Милиция решает, видеться ли, где и как часто Гинзбургу и мне с нашими семьями. Милиция установит, а суд рассудит, кто и где будет лечить наших детей. Милиция запретит мне встретить и проводить мою старуху-мать. Я же обязан подчиняться и еще еженедельно подтверждать свою покорность собственноручной подписью в отделении милиции. Кому, в какой фантастике, в какой сатире удалось переплюнуть эту реальность?

Проблемы рабства, проблемы крепостничества — они давно позабыты в цивилизованном мире и слишком привычны и обыденны на моей родине. Где еще, в какой стране, кроме моей, осуществление естественных прав личности может образовать состав преступления? Где еще суд будет рассматривать и определять меру наказания за такой криминал?

Право оказать уважение старости, право позаботиться о своей семье, навестить своего ребенка — может, действительно эти права не стоят внимания и не стоят того риска, на который я решил пойти, осуществляя их?

Заявляю, что я отказываюсь признавать режим гласного милицейского надзора надо мной. Отказываюсь признавать законность чьего бы то ни было произвольного вмешательства в мою частную жизнь — будь то отеческая забота партии, милиции или государства.

Я заявляю, что добровольно ни на какой суд по этому поводу не пойду, что в случае ареста объявлю голодовку — это единственно доступная мне форма протеста против традиций крепостничества на моей родине.

Прошу всех лиц и организации, занимающиеся вопросами прав человека, принять к сведению это сообщение.

Прошу радиостанции Западной Европы и Америки, ведущие передачи на русском языке, передать его.

Анатолий Марченко

14 октября 1974 года

г. Таруса Калужской области,

ул. Луначарского, дом 39