ГЛАВА 14

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА 14

«Карин, наверх!»

Уже несколько недель я не слышала этих слов. Бегу вверх по лестнице. На маленькой кухне полно людей. Гэндзи говорит с сыном, а Ясуэ, невестка Танака, помогает Юкико готовить ужин Синтян – единственный внук Гэндзи и Юкико – носится по комнате и после каждого второго круга останавливается и просится к деду на колени. Я вижу, что овощи еще не нарезаны, и иду прямиком к доске, но Гэндзи хватает меня за руку: он хочет, чтобы мы с его сыном поговорили по-английски.

Усио – очень серьезный молодой человек с тонким лицом, натянутый, как струна. Он похож на человека, для которого дисциплина важнее кислорода. Вслед за отцом поступил в престижный Токийский университет, по окончании которого был тут же приглашен в “Nissan” – одну из престижнейших автомобильных корпораций. Спустя 3 года Усио перевели в тайваньский офис. Он быстро выучил местный язык и получил черный пояс в одном из видов боевых искусств. Гэндзи сияет от гордости, глядя на сына. Тот с трудом припоминает английские слова, но Гэндзи не разрешает ему перейти на японский. Закончив рассказ о себе, Усио начинает утомительный экскурс в тайваньскую историю. Я пытаюсь сосредоточиться на его словах, но обнаруживаю, что могу думать только о морковке, которая так и лежит на столе ненарезанной. Мне почему-то кажется, что, если я сейчас же не встану и не нарежу эти нечетные корнеплоды, они превратятся в летающие кинжалы и вонзятся мне в грудь. Гэндзи решает, что Усио должен продемонстрировать свои достижения в боевых искусствах на дорожке перед домом. Меня приглашают посмотреть. Повернувшись к овощам спиной, покорно плетусь за хозяином.

Во время обеда я делаю вид, что слушаю Усио, но на самом деле все время наблюдаю за его сыном. Синтяну 1,5 года. Для этого возраста он удивительно послушный ребенок. Тихо сидит у матери на коленях, показывает на тарелки и говорит: «Кушать». Ясуэ неустанно поправляет: «Пожалуйста». Он повторяет за ней и лишь тогда получает кусочек. После обеда Синтян слезает с рук Ясуэ и бежит на свое любимое место – к дедушке на колени. Гэндзи смеется, берет малыша на руки и разрешает ему поиграть со своими очками. Мы с Ясуэ встаем, чтобы убрать со стола. Невестка Гэндзи – настоящая красавица: короткие черные волосы, высокие скулы, длинные ресницы. Она говорит только шепотом, никогда не поднимает глаз и во всем слушается Юкико: знает, куда ставить посуду, и вскакивает, чтобы исполнить приказ еще до того, как его произнесут.

Ясуэ прошла суровое одобрение Юкико и стала идеальной невесткой во всех отношениях, кроме одного. Родители Гэндзи жили на первом этаже его дома, а Юкико прислуживала им днем и ночью. Естественно, она рассчитывала, что, когда сын приведет домой жену, та будет так же прислуживать ей. Даже дом был построен с расчетом на то, что однажды сюда переедет Усио с семьей. А потом случилась катастрофа: Усио получил работу в другой части Токио, куда было слишком долго добираться на электричке. Теперь он навещает родителей всего раз в месяц, а Юкико после долгих лет в услужении у родителей мужа лишилась своей награды.

И тут появляюсь я – женщина одного с Ясуэ возраста, но совершенно нецивилизованная. Я занимаю то место, где должна была быть Ясуэ. В Японии само собой разумеется, что свекровь должна недолюбливать невестку. Даже слово сутомэ – невестка – имеет множество нехороших двойных смыслов. Молодая женщина является в дом чужим человеком, и главная ее обязанность – уяснить, какие порядки установлены в доме свекрови, и следовать им безукоснительно. Невестку с самого начала считают ни на что не годной, и могут пройти годы, прежде чем ее со скрипом признают одной из своих.

Я наконец понимаю, почему Дзюнко предпочитает жить в маленькой комнате наверху и не хочет переезжать в просторную квартиру на первом этаже. Это первый шаг на пути туда, где она ни в коем случае не хочет оказаться.

Ужин меня утомил. Когда Усио наконец уезжает, я с чувством облегчения машу ему вслед. Но как только я собираюсь пожелать Танака спокойной ночи, оказывается, что вечер еще не окончен. Гэндзи отводит меня в сторону и сообщает, что его назначили руководителем ежеквартального собрания бывшей группы по дзюдо Токийского университета (благодаря этой самой ассоциации полгода назад я оказалась у Танака).

«Я был бы рад, – вежливо просит он, – если бы ты согласилась прийти и произнести небольшую речь на японском».

«Конечно, Гэндзи». Это всего лишь одна 10-тысячная того, что я могу для него сделать; мой долг гораздо больше.

Мы решаем, что речь должна быть на 15 минут. Я несколько раз спрашиваю, о чем мне говорить, но Гэндзи считает, что я сама должна решить.

Я пишу 4 варианта, но ни один не проходит одобрение.

«Может, напишешь о своих занятиях дзюдо – здесь и в Америке?» – предлагает Гэндзи.

Я делаю, как он говорит. Он предлагает кое-что добавить. Я добавляю. За первыми дополнениями следуют другие. В результате получается речь на 30 страниц, без единой ошибки – несколько ужасных вечеров в обнимку со словарем.

«Хорошо, – наконец заявляет Гэндзи. – Только речь должна быть на кэйго*».

____________________

* Почтительная разновидность японского, в отличие от фуцуго (обычная речь, просторечие).

____________________

К сожалению, я знаю только обычную разновидность японского. Тогда Гэндзи любезно предлагает переписать речь в нужном стиле. Втайне от него я потом перевожу ее на английский, и оказывается, что он убрал все мои шутки, да и самому тексту как будто сделали лоботомию. Ну ничего. Записываю, как Гэндзи произносит речь перед камерой, и 2 недели тренируюсь каждый вечер. Мне все равно, что подумают люди из ассоциации; главное, чтобы Гэндзи мной гордился.

Я понимаю, что мои дни сочтены, когда парикмахер Юкико отказывается меня стричь. Я звоню ему уже в третий раз, но он всегда занят. И наконец я получаю сообщение: больше не звоните.

Через неделю Юкико сообщает, что на Рождество приедет ее мать. Обычно они селят ее в гостиную с нормальной западной кроватью, но я все равно предлагаю съехать. Юкико тут же соглашается.

Неужели вот так все и кончится? На первый взгляд мне ничего не остается, как собрать вещи и вернуться в Штаты. Но я начала снимать фильм, который так и остался незаконченным. Если я сейчас поеду домой, то получится, что все было напрасно. И я опять потерпела неудачу. С этим я никак не могу смириться.

И я остаюсь.

Легче сказать, чем сделать: стоит лютая зима, а мне скоро будет негде жить. Обзваниваю с десяток агентств по недвижимости, но ответ везде один и тот же: на договоре аренды должна стоять подпись поручителя – гражданина Японии. В конце концов открываю рубрику частных объявлений в английской газете: в Осаке требуется сосед по квартире. Общая кухня, ванная и гостиная, тихий район в 5 минутах от станции Киобаси, залог в размере месячной платы. Комната свободна с 20 декабря. Я соглашаюсь, даже не взглянув на помещение. Моего нового соседа зовут Джерри.

Вечером, вернувшись домой с тренировки, вижу на столе записку от Юкико: оказывается, я немедленно должна сделать копию материала, который мне удалось заснять на фестивале Сандзя (это было полгода назад), и послать кассету владельцу бара в Асакусе. И приложить письмо с извинениями, почему не прислала запись сразу.

Тут, наверное, какая-то ошибка. Я записала кассету сразу после фестиваля и отдала ее Юкико. Иду наверх и спрашиваю у нее, но она говорит, что в глаза эту пленку не видела. Оригинал записи уехал с мамой в Штаты. Мне остается лишь предложить выслать кассету после возвращения домой.

«Сделай сейчас!» – шипит Юкико.

Наутро меня ждет второе письмо. В нем список всех людей, перед которыми я должна извиниться в письменной форме, – от друга Юкико из ресторана органик до соседки, той самой, которая не опрыскивает изгородь. Прошу Юкико помочь, но у нее нет времени. Я в отчаянии бегу к Роберто.

Он молча выслушивает меня и качает головой.

«Ты должна немедленно уехать оттуда», – решительно заявляет он. Ему кажется, что поведение Юкико иррационально – даже в Японии так никто себя не ведет.

Если бы только можно было объяснить ей, как многому я научилась. Теперь я умею сортировать мусор – бумага по средам, пластик по пятницам, стекло и металл раз в месяц. Ем суши вместо чипсов и маринованный редис вместо шоколада. Завтрак из 28 блюд на троих уже не кажется мне сумасшествием Я аккуратно складываю и перевязываю пакеты из-под молока и возвращаю их в супермаркет. Я стала более изящной, уже не натыкаюсь на мебель и могу пройти сквозь толпу на станции и никого не толкнуть. Я в точности могу высчитать момент, когда белье почти высохнет, и тут же его глажу. Я стала чаще убирать помещение пылесосом, вытирать посуду после мытья. Переодеваясь в домашнюю обувь, я оборачиваюсь и смотрю, чтобы носки у туфель смотрели в нужном направлении, потом делаю шаг назад и машинально кланяюсь. Я кладу маленькие тарелочки каждую на свое место, по одной. С рассветом вывешиваю футон проветриться и инстинктивно просыпаюсь, когда начинается дождь, чтобы снять сохнущее белье. И пусть я не считаю, что для каждого действия есть только один, единственно правильный способ его выполнения, мне все же нравится сворачивать садовый шланг аккуратным колечком, в одном направлении и в одном и том же месте. Я узнала, что такое ката – это когда учишься дисциплине, повторяя одно и то же действие день за днем, пока оно не становится второй натурой. Это знак уважения к твоим наставникам и обществу, в котором ты живешь Если бы только Юкико знала, какого успеха ей удалось добиться.

Я делаю последнюю попытку. Наладить отношения вряд ли удастся, но, может, получится хотя бы красиво уйти и открыть дверцу к примирению – хоть через несколько лет? Я дожидаюсь времени обеда и тихонько стучусь в дверь кухни. Кланяюсь и спрашиваю, что я сделала неправильно и есть ли способ все исправить. Юкико проглатывает кусочек жареного баклажана и собирается с мыслями. Оказывается, я – не что иное, как деревенщина, не имеющая никакого представления о хороших манерах.

«А поконкретнее?» – без малейшего издевательства спрашиваю я.

Я неправильно здороваюсь, когда вхожу в дом. Мою коврик для ванны не так часто, как требуется. Один раз она нашла пятно с обратной стороны разделочной доски, и домработнице пришлось его отмывать. Когда у нее уже все готово накрывать на стол для ужина, я захожу и начинаю говорить с Гэндзи!

Тут я не выдерживаю. «Но я дважды спрашивала, не возражаете ли вы! И вы молчали».

Оказывается, я должна была понять по выражению ее лица.

«Наверное, все дело в противоречии культур…»

«При чем здесь культура? Я говорю о хороших манерах. У тебя их нет».

Она 40 минут перечисляет мои недостатки, а когда наконец замолкает, я, как ни странно, чувствую облегчение. Юкико не сказала ничего, в чем бы я побоялась признаться своей матери. Ее претензии я как-нибудь переживу.

Я собираю вещи и прощаюсь со своим любимым садом.

Осталось только одно неоконченное дельце. Сегодня мы с Гэндзи встречаемся в Токио – я должна выступить на собрании ассоциации. Он арендовал клуб в престижном квартале, на 26-м этаже небоскреба. Закуски, форма одежды вечерняя – все как полагается.

Появляюсь в назначенный час. Из элегантного фойе с приглушенным светом открывается потрясающая панорама ночного города. Женщина за длинной стойкой из красного дерева и атласа удивленно смотрит на меня. Я говорю, что должна выступать на собрании, появляется молодой человек и проводит меня в зал.

Примерно 40 мужчин в деловых костюмах группками рассеялись по залу и ведут тихую беседу. Средний возраст присутствующих – от 60 до 85 лет. Я делаю глубокий вдох. Нелегко будет выступать перед такой аудиторией, но я столько тренировалась, что не сомневаюсь: мне удастся удержать их внимание.

И тут мимо вдруг проходит женщина… На ней 4-дюймовые шпильки, чулки в сеточку, бикини со стрингами, а сзади – пушистый заячий хвостик. И я вдруг понимаю, что попала в «Плейбой-клуб». Зайчики ходят по залу, разнося закуски и напитки. Достают из выреза зажигалки, наклоняются и предлагают прикурить, не оставляя простора воображению. Некоторые гости потому курят одну за другой. Приглушенный свет не в силах скрыть случайные поглаживания и голодные глаза.

У меня есть выбор. Американка во мне, не раздумывая, с отвращением бы хлопнула дверью. Но японка волнуется, не испортит ли это наши отношения с Гэндзи. Я ухожу в уголок и начинаю думать.

Гэндзи мой сэмпай. И я остаюсь. Последнее проявление послушания в благодарность за его доброту и помощь.

Когда вечер наконец окончен, мы с Гэндзи ловим такси до станции. Домой добираемся далеко за полночь. Гэндзи устало отпирает дверь. Мне хочется сказать ему тысячу слов, но удается произнести лишь одну фразу:

«Папа-сан, мне будет не хватать наших разговоров».

Он улыбается, хлопает меня по плечу и поднимается по лестнице. Больше я его не увижу.

Утром, за день до моего отъезда, Юкико заходит ко мне в гостиную. «Мы с Гэндзи едем в горы на три дня, – заявляет она – До нашего приезда не уезжай».

Я уже договорилась встретиться в Осаке с Джерри, но меня трогает, что они хотят меня проводить… Я объясняю, что не могу остаться, но с удовольствием приглашу их на ужин до отъезда.

«Нет. Ты должна лично отдать мне ключ».

«Я поставлю сигнализацию и оставлю ключ в доме, там, где запасной». Я всегда так делаю, когда ухожу и никого нет дома.

«Лично!»

И тут я вдруг все понимаю. «Вы что же, думаете, что я могу вас обокрасть?»

Ледяная улыбка. «Возможно».

Я вдруг чувствую, что сейчас расплачусь. В этом меня еще никто не обвинял. Она превзошла все грани дозволенного.

«Вы не хотите взять свои слова обратно?» – осторожно выговариваю я.

«Нет».

Через час мои вещи собраны. Простыни, полотенца, кухонные тряпки, коврик для ванной – все постирано и выглажено. Мебель вычищена, оттерта до блеска и стоит в точности на тех местах, как до моего приезда. Я пересчитываю ложки и вилки и ровно, до миллиметра, выстраиваю тарелочки в стеклянном буфете. Потом вытираю слезы и уезжаю.

Я толком не знаю, куда еду, но тут в окне поезда возникают высокие горы долины Кисо, густо поросшие соснами. Выхожу на станции Цумаго, в старинной деревушке, где мы с мамой провели чудесный летний день. Кажется, что это было в прошлой жизни. Помню, как мы ели спелые помидоры и крекеры и подставляли головы струям водяной мельницы, чтобы хоть немного охладиться… А сейчас воздух колючий и холодный. Последние зеленые травинки покрылись серебристым инеем. Темнеет рано, но у меня нет желания селиться в гостинице, кланяться хозяйке, пить бесконечный зеленый чай и притворяться, будто мне приятен бессмысленный разговор. Я ступаю на старую почтовую дорогу и иду в горы.

Путь предстоит тяжелый, а я уже чувствую усталость – не от физического напряжения, а от усилий сдержать эмоции. В голове пульсирует боль, возникшая так давно, что я уже не помню. У меня нет ни теплой одежды, ни фонарика, который осветил бы путь в неровных скалах. Сквозь деревья ко мне тянутся щупальца серо-голубого света, постепенно исчезающие в темноте. Загораются яркие холодные звезды. Под ногами трещат замерзшие сухие листья.

И тут грудь и голова вдруг наполняются воздухом, точно лопнули сжимавшие их железные обручи или корсет. Точно так же я чувствовала себя, развязав тугой хатимаки в конце фестиваля. Гнев и беспомощность отступают. Безлюдное пространство вокруг возвращает мне способность дышать свободно.

Рюкзак прилип к спине под тяжестью 10000 шагов. Ноги ноют от восхитительной боли. Я слышу журчание полузамерзшего ручья, шуршание листьев под лапками маленького зверька. Вот и та самая водяная мельница. Сев на берегу, подставляю пальцы ледяным струям.

Я уверена, Гэндзи сто раз пожалел о той минуте, когда не подумав поднял руку и вызвался пригласить незнакомку в свой дом. Он точно по неосторожности привел в семью большого, добродушного, но совершенно невоспитанного дворового пса.

Очень многие качества Гэндзи вызывали у меня восхищение, но больше всего я любила его смех. Смеясь, он откидывал голову и забывал обо всем на свете. Такой заразительный, совершенно беззастенчивый, счастливый смех – было в нем что-то совсем неяпонское. Гэндзи часами, нить за нитью помогал мне распутывать клубок японского этикета – самостоятельно я бы запуталась в нем, как котенок

Он покупал мне детские книжки, чтобы я училась читать по-японски. В электричке уступал место старушкам. И всегда следил, чтобы мама в дождь не выходила без зонтика.

В японском языке с десяток слов со значением «друг», но все они предполагают какую-либо иерархию: старший школьный товарищ, младший коллега по работе и так далее. Я понимаю, что Гэндзи пришлось приложить немало усилий, чтобы переступить через пропасть между нами – через разницу в возрасте, социальном статусе и поле. Он – невероятно успешный мужчина со связями, на самой верхушке общественной лестницы, богатый, воспитанный в традиционной системе ценностей, а я? Сделала карьеру, но денег так и не заработала, прямолинейная, да еще и иностранка – по всем пунктам стою ниже его в иерархии, по законам которой он воспитывался. И все же он никогда не колебался, прежд чем представить меня друзьям и коллегам, ценил мое мнение и всегда – всегда – меня уважал.

Не квартира, не уроки дзюдо, не даже объяснения тонкостей японской культуры, а уважение – вот главный его подарок мне.

А Юкико? Она всю жизнь трудилась, чтобы достичь идеала японской женщины Воспитала двоих детей, помогла им занять хорошее положение в обществе. Без возражений годами заботилась о родителях мужа. У нее идеальный дом, она готовит лучше шеф-поворов токийских ресторанов, следит за здоровьем и весом домашних. У Юкико есть полное право рассчитывать на спокойную старость, заботу детей и безоговорочное уважение.

И тут вдруг в ее жизни появляюсь я, причем никто не спрашивает ее разрешения и одобрения. Мне 35 лет, и я не замужем. По японским меркам просто социальная аномалия. Я хожу на дзюдо с ее мужем, пока она сидит дома и готовит нам ужины. Мой приезд был оскорблением не только ее образу жизни и жизненному выбору, но самой системе, в которой она существовала.

Хуже всего, что Гэндзи уважал мое мнение и хвалил меня за успехи. Он относился ко мне как к равной в интеллектуальном отношении. Хвалил мое знание японского и спортивные достижения, обсуждал со мной глобальные проблемы, в то время как его жена стояла рядом и чистила овощи. Оказалось, он ценил во мне все то, чем, как внушили Юкико, не должна обладать японская женщина.

Юкико старательно пыталась сделать из меня нормальную женщину и, если повезет, может даже и хорошую жену. Но она не учла, что публичное высмеивание и унижения меня не трогают. Вся японская культура основана на чувстве стыда, а мне не стыдно быть такой, какая я есть.