ГЛАВА 11

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА 11

Барабанный бой не смолкает уже несколько часов. Бум-бум, бум-бум – как армия, марширующая на войну. Барабанщики одеты в белые платья с разноцветными кисточками, на спинах висят звериные шкуры. Они поют гортанные сутры* и ходят по песку медленными кругами. Но сильнее всего на меня действуют барабаны: слыша их неустанный ритм, я цепенею. Он эхом отдается у меня в груди.

Я попала к членам ямабуси – древней горной секте аскетов, насчитывающей 14 столетий. Их религиозные верования сочетают в себе элементы буддизма, синтоизма и фольклорных мифов. Сектанты верят, что могут пройтись по горячим углям. Поэтому я и приехала посмотреть на них сегодня. Между храмом и детским садом разбили широкую земляную площадку. Я приехала пораньше и успела застать малышей на качелях и каруселях.

____________________

* Лаконичные высказывания из религиозно-философского учения Древней Индии.

____________________

Но сейчас игровая площадка опустела, смех умолк, а в храме темно.

Постепенно вокруг площадки собирается толпа. В основном это старики, фермеры, которые выросли в деревне и всю свою жизнь по весне взывали к горным богам о хорошем урожае. У них морщинистые лица и кустистые жесткие брови, которые вполне способны укрыть от дождя. У местных женщин сутулые спины и ноги колесом – сказывается многолетний труд на рисовых полях, некоторые приводят с собой внуков в тщетной попытке сохранить умирающий образ жизни.

Старший ямабуси окунает в кипящий котел бамбуковую ветвь и обмахивает собравшихся. Я инстинктивно пригибаюсь, а старики смиренно подставляют головы обжигающим каплям.

«Чистых сердцем вода не обжигает», – шепчет моя соседка.

Я киваю и притворяюсь, что не обожглась. Хотела бы я знать, какое место отведено мне между святыми и грешниками по шкале ямабуси.

Ямабуси пускают по рядам большой чан настоянного на хризантеме саке (оно якобы продлевает жизнь) и бросают в толпу игральные карты (на удачу). И то и другое нам сегодня пригодится – ведь нам тоже предстоит ступить на раскаленные угли.

Если честно, я настроена скептически. Японцы не славятся любовью к отчаянным поступкам. Я никогда не видела, чтобы японец переходил дорогу на красный свет. Они даже в кино не ходят в одиночку. И пятки у них мягкие, как бумажные салфетки. Трудно представить таких неженок и перестраховщиков прогуливающимися по горячим головешкам!

Я решаю увильнуть от второго сеанса опрыскивания святой водой и на цыпочках пробираюсь к храму. Рабочие усердно складывают из дров пирамидку высотой в 6 футов.

«Бук?» – интересуюсь я с деланным безразличием. Может, пирамидка из мягкой древесины, на самом деле не такая уж и горячая?

«Нет», – отвечает костровой и ударяет дубиной о землю. Удар глухой и тяжелый.

«Это клен». Он рассказывает, что трещины в древесине специально заделывают сухими сосновыми иглами, чтобы горело так горело, как погребальный костер.

«Будете ходить по головешкам?» – спрашивает он. Я киваю, и он угощает меня саке из фляжки. Я не отказываюсь. Счастливую карту я так и не поймала, а храбрость мне не помешает, садимся и пьем до самого захода солнца.

«А вы сами не пройдетесь по уголькам?» – спрашиваю я.

Он смеется и качает головой. «Ну уж нет».

Я прикладываюсь к саке.

В 8 часов фляжка опустела. Мой новый друг смотрит на часы и направляется к пирамидке из дров. Сосновые иглы вспыхивают с громким шипением. Пламя взвивается на 20 футов, ошеломленные зрители пятятся назад, неожиданно ошпаренные жаром. Кое-кто вдруг делает вид, что у него срочно появилось дело, и бежит к автомобильной парковке.,

Барабанщики возобновляют бой. Двое ямабуси поджигают факелы и начинают кружиться в танце. Низкие мужские голоса затягивают мантру в ритм плавным шагам. Горящие факелы описывают в темноте дуги, кольца и спирали, похожие на переплетающихся змей. Их движения гипнотизируют.

Проходит 10 минут, а может, час. Когда я наконец опускаю глаза, то вижу тускло-оранжевое мерцание в груде остывающего пепла. Ямабуси выстраиваются в линию и со спокойной решимостью проходят по углям. Зрители приближаются к площадке с гораздо меньшей уверенностью. Когда приходит моя очередь, углей уже почти не остается, а те, что остались, чуть теплые и нежно щекочут ступни. Я оборачиваюсь и смотрю на тех, кто идет за мной. Мать считает до 10 и переходит площадку за руку с 8-летней дочкой. Их лица сияют от гордости и страха. Бизнесмен с портфелем в руке смотрит прямо перед собой и с деловым видом ступает вперед – как будто переходит улицу в час пик. Старушка медленно шаркает ногами, опершись о трость, с совершенно невозмутимым лицом, как будто прогуливается по проселочной дороге. Преодолев площадку, все радуются так, словно только что взошли на Эверест.

Все вдруг кидаются к соседнему зданию. В окне второго этажа появляются ямабуси с ветхими картонными коробками в руках. Море рук отчаянно вытягивается к небу. Ямабуси молча бросают в толпу пригоршни маленьких, похожих на перышки предметов. Может, это священные реликвии? Благословенные амулеты, которые надлежит принести к алтарю предков? Лишь через пару минут мне удается разглядеть одну из удачливых зрительниц, которая крепко прижимает к груди награду и убегает прочь. Священным амулетом оказываются обычные картофельные чипсы.

По дороге домой я думаю о ямабуси. Если честно, я немного разочарована, что не увидела, как они тушат сигареты о чувствительные участки кожи и карабкаются по лестнице из заточенных кинжалов. Я-то ожидала увидеть нечто сверхъестественное, пусть даже ради этого пришлось обжечь пятки. Но как ни странно, «человечные» ямабуси кажутся куда более завораживающими. Завтра они наденут строгие костюмы и станут неотличимыми от обычных служащих, но что скрывается под этой маской? Мне всегда нравились люди, ведущие тайную жизнь.

Проходит несколько дней, а я все продолжаю слышать барабанный бой. Он звучит в моей голове, когда я пытаюсь заниматься, и преследует меня даже во сне. Наше с мамой путешествие лишь разожгло мне аппетит. Мне отчаянно хочется поездить по Японии-с благословения Танака или им наперекор, не важно. Прожив в Фудзисаве 4 месяца, я перестала целиком зависеть от их помощи. У меня даже есть наводка, одно слово, которое я выведала у пьяных храмовых служек: Хагуро. Это священная гора далеко на севере, где и зародилась секта ямабуси. Раз в год в конце августа, ямабуси собираются на вершине, чтобы совершить ритуальный прыжок* – часть традиционной инициации. У меня есть 2 недели, чтобы найти это место.

Звоню в туристический информационный центр в Токио. Там мои слова о том, что в современной Японии может существовать горная секта, вызывают только смех. Мне предлагают наведаться в знаменитый храм Сэнсо-дзи, чтобы прочистить голову. Я внимательно просматриваю все свои книги, еду в Токио и ищу в библиотеке Иностранного пресс-клуба. Ничего. Ни одной сносочки.

Гэндзи в жизни не слышал ничего о ямабуси. Если они когда и существовали, уверяет меня он, то давно уже вымерли. Свои связи для помощи мне он явно не собирается использовать. Ну и ничего, у меня тоже есть свои источники. Спускаюсь вниз и залезаю в Интернет.

____________________

* Одна из ступеней ритуальной инициации ямабуси – прыжок с отвесной скалы вниз головой. Полный традиционный ритуал инициации представляет собой 75-дневный поход по горам с жесточайшим соблюдением дисциплины, самоограничениями вплоть до самоистязания (питание сосновыми иглами) и скалолазанием без страховки. Тех, кто не выдерживал это суровое испытание, в прежние времена попросту бросали умирать.

____________________

И тут же нахожу все, что нужно: несколько статей и даже диссертацию 1964 года. Информации много, но к концу изучения я знаю о загадочных аскетах ямабуси все, вплоть до того, когда они ложатся спать и какого цвета их нижнее белье. В информационный центр для туристов я больше звонить не собираюсь, на этот раз сразу набираю номер префектуры Ямагата. Отвечает женщина. И тут, по велению судьбы, мои шансы проникновения в секту резко увеличиваются. Линника не просто оказывается американкой, она еще и выпускница колледжа Уильямс, где в свое время училась и я. Так возникает первая прочная нить каси, связывающая меня с сектой горных аскетов.

10 электронных писем, 12 факсов и несколько телефонных звонков на заплетающемся японском – и я добиваюсь разрешения снять фильм о 8-дневном ритуале инициации ямабуси в священных горах! Но есть и условия – как же без них. Я должна взять с собой японского переводчика. Это немного охлаждает мой пыл: профессиональные переводчики берут по 800 долларов в день плюс дорожные расходы – траты далеко за пределами моего скромного бюджета. Я снова звоню Линнике. Нет ли в Ямагате гидов-студентов? Нет, но она знает одного человека, который мог бы помочь. Его зовут Томо, ему 30 лет, он всю жизнь живет в горах, чувствует себя там как дома и прекрасно разбирается в эзотерических тонкостях буддийской философии. К тому же сейчас у него нет работы, и он согласен поработать бесплатно. Я не верю своей удаче.

Гэндзи приходит домой, и я поднимаюсь наверх Мне нужно, чтобы он помог мне перевести распорядок ямабуси. Гэндзи просматривает текст, но он написан иероглифами кандзи*, которые он не понимает. Пожав плечами, он возвращает мне листок.

Что-то изменилось в моих отношениях с Танака. Мы с Гэндзи по-прежнему ездим на тренировки. Разговариваем по пути туда и обратно, как раньше. Но ужинать вместе со всеми меня уже почти не приглашают. Юкико так и не опробовала мамин рецепт закваски теста. А нож для суши от Масамунэ, который я ей подарила, исчез с полки. Вслух никто ничего не говорит, но в воздухе чувствуется холодок, как в первые осенние заморозки. Я послушно делаю все, что от меня требуется, но уже не поднимаюсь к Юкико и не спрашиваю, нужно ли сходить в магазин. А они больше не интересуются, чем я занята и куда иду. Я как будто постепенно становлюсь невидимкой. Чувство не из приятных – словно смотришь в зеркало и видишь один силуэт.

____________________

* Грубо говоря, это китайские иероглифы, которые используются в японском языке. Они, однако, уже успели пройти значительную японизацию, особенно после Второй мировой войны.

____________________

Но по мере того как до поездки на гору Хагуро остается все меньше и меньше времени, все остальные мысли временно отступают. Мне выпало невероятное везение прежде ни одному иностранцу не разрешали снимать ямабуси в их тайном убежище в горах. Я должна быть предельно осторожна: нельзя привлекать к себе внимание. Я к тому же еще и не имею понятия, что меня ждет, поэтому укладываю в рюкзак все, что может пригодиться. То, без чего в принципе можно обойтись, – туалетную бумагу, запасные носки, непромокаемые спички – оставляю дома.

И вот я уложила камеры, штатив, пленку и принадлежности – и рюкзак весит уже 88 фунтов. Это 3/4 моего веса, а ведь предстоит еще идти пешком по меньшей мере 20 миль. Тогда я перекладываю часть оборудования во второй рюкзак и вешаю его спереди. Беру камеру в одну руку, а учебник японского – в другую. Теперь я похожа на беременного верблюда и к тому же переваливаюсь с ноги на ногу, как пузатый поросенок. Так я никуда не пролезу – ни в электричку, ни в автобус, ни в турникет. И буду бросаться в глаза, как борец сумо в лагере беженцев. А ведь мне нельзя привлекать внимание!

В четверг, в 4:30 утра напяливаю рюкзаки и, стараясь не упасть, тихонько запираю за собой дверь. Мой путь лежит в горы Дэва-Сандзан. Это 300 миль к северу.

Первый отрезок пути предстоит проехать на сверхскоростном экспрессе. На завтрак я ничего не захватила – еду пришлось оставить дома, как и запасные солнечные очки, и дорожную подушку, и еще много чего. Едва поезд отъезжает от станции, как все до единого пассажиры раскладывают откидные столики, достают всевозможных форм и размеров коробочки для бэнто* и выдавливают на остывшие рисовые шарики и скоропортящуюся сырую рыбу соевый соус. По окончании трапезы все пшикают банками с кофе, как будто целый выводок китов вдруг выпрыгнул на поверхность В окно никто не смотрит. Хоть на улице и темно, никто не спит. Такое впечатление, что они намерены жевать всю дорогу Мой живот недовольно урчит.

____________________

* Японский обед, который берут с собой в коробочке. Обычно он состоит из мяса с рисом или рыбы с маринованными овощами.

____________________

Приближается тележка с едой. Цены на закуски просто возмутительные. К счастью, миниатюрная японка на соседнем сиденье тоже проявляет безразличие к утреннему кофе и черствым круассанам. Я устраиваюсь поудобнее, надеясь урвать хоть пару часиков сна, но, прежде чем закрыть глаза, нечаянно бросаю взгляд на соседку. Та расплывается в улыбке и, тщательно подбирая слова, по-английски спрашивает, не американка ли я. Знали бы вы, как мне хочется притвориться, что я ее не поняла! Подъем ни свет ни заря выбил меня из сил, да и неделька предстоит не из легких. Но воспитание не позволяет игнорировать вежливый вопрос, тем более от женщины, которая похожа на учительницу начальной школы. Я улыбаюсь, киваю и сквозь зубы примиряюсь с тем, что следующие несколько часов пройдут в беседе с незнакомым человеком.

Моя соседка едет в гости к детям, живущим в Сэндае. Их у нее двое, сын работает в маркетинговом отделе фирмы, которая занимается финансовыми базами данных в секторе недвижимости. Скоро его должны повысить. Дочь – домохозяйка, не работает, но недавно закончила курсы росписи по лаку. Она очень талантлива и собирается предложить свои изделия местной сувенирной лавке.

Соседка довольно откидывается в кресле: ее отчет о себе закончен. Раз в месяц она ездит в Токио в гости к сестре, у которой нет детей. Сестра работает парикмахером. «Каждый день делает людей красивыми! И что это ей дало после стольких лет работы кроме плохих ногтей и полного чулана дешевого шампуня?»

«Это ужасно», – чересчур усердно киваю я.

Она поворачивается и смеряет меня пронзительным взглядом. «А у вас сколько детей?»

Хороший вопрос в 6:30 утра, особенно когда уже 3 часа на ногах и в животе пусто. Мне достаточно одного лишь взгляда на ее упертое лицо, чтобы понять, как отвечать не нужно. Мне даже не приходится ничего придумывать, слова сами слетают с языка: «Мне двадцать девять лет, у меня есть жених, хороший молодой человек, работает в IВМ. Свадьба в октябре. Детей у нас будет двое, мальчик и девочка, и мы уже знаем, как их назовем!»

Соседка улыбается и одобрительно кивает. Я с облегчением отворачиваюсь. Но тут она принимается рыться в большой сумке и достает тяжелый брусок какой-то коричневой пасты – видимо, это что-то, что добавляют в пищу. Она кладет брусок мне на колени. Он мне ни к чему, поэтому я с благодарностями протягиваю его обратно. Соседка говорит, что у нее еще много, и открывает сумку: та битком набита красиво обернутыми подарками. Я вспоминаю свою бабушку: она покупала подарки на Рождество в середине лета и к началу осени, естественно, все раздаривала.

Я беру ее визитную карточку, чтобы потом написать ей благодарственное письмо. Она фотографирует меня своим фотоаппаратом и записывает мой адрес, чтобы потом прислать фотографию, и тут же демонстрирует фото внука. Оказывается, она еще и обатян – бабушка. Она боится старости, но в то же время гордится, что воспитала сына, который женился на хорошей женщине и стал отцом. Я, как и полагается, удивляюсь, что для ее возраста у нее такая гладкая кожа и черные волосы, и замечаю, как это здорово, что ей удалось привить детям понятие о крепких семейных ценностях За это меня вознаграждают большим пакетом крекеров. Пытаюсь объяснить, что они мне не нужны – рюкзак и так уже лопается по швам. Соседка тут же рвет пакет и заставляет меня съесть крекеры на месте. Я в ужасе пытаюсь найти хоть что-то, чтобы отблагодарить ее, и не нахожу ничего, кроме экстренного запаса из 4 шоколадок в пуленепробиваемой металлической коробочке, припасенных на случай смертельного голода. Надеюсь, шоколад не расплавился – я давно не проверяла А потом, на грани отчаяния, прошу ее позволения, поворачиваюсь на бок и притворяюсь, что заснула.

Вскоре соседка будит меня и дарит куклу, собственноручно сшитую из ткани для антикварных кимоно. Мне уже нечем ее отблагодарить – я все оставила дома, кроме оборудования, старой зубной щетки и запасных клипс для штатива. На помощь приходит тележка с едой: я разоряюсь на зеленый чай и пакетики с сушеными кальмарами. Соседка уже успела выведать, что я живу в Фудзисаве и гощу в семье. Стоит мне на секунду расслабиться, как она сует мне в руку пакет с сахарной ватой. В моем рюкзаке с тяжеленным оборудованием для съемки он через 10 секунд превратится в блин.

«Обязательно возьмите, – тихо уговаривает она. – Это не для вас, а для вашей японской семьи».

Поезд замедляет ход. Моя остановка еще нескоро, но я все равно иду к выходу, еще раз поблагодарив соседку на прощание. Мы улыбаемся и машем друг другу руками. Поезд уходит. Я сажусь и жду следующего.

Когда я наконец добираюсь до нужной станции, Томо уже ждет. Он оказывается высоким, поджарым и жилистым, а когда я чересчур радостно пожимаю ему руку, цепенеет, как деревяшка. В Хагуро ехать 2 часа, и за все время он ни разу не улыбается.

На парковке у большого храма собираются новички-ямабуси. Рядом с нами останавливается шикарная серебристая машина; из нее выходит мужчина с дорожной сумкой и с высокомерным видом направляется в храм. Внутри, у самого входа – очередь на регистрацию. Это похоже на стойку для первокурсников в колледже новоприбывшим раздают брошюры с правилами, буклеты и перечень сутр, которые нужно выучить наизусть.

Ямагути-сан, настоятель храма, подзывает нас к угловому столику. Мы с Томо садимся и выслушиваем неизбежный свод правил, которые нам предстоит соблюдать в течение недели. Томо не предлагает перевести, поэтому я улавливаю, что могу, но меня слишком отвлекают ногти Ямагути – длинные, крючковатые когти, подпиленные в форме идеальной параболы и отполированные до блеска. У настоятеля часы размером с хоккейную шайбу и большой круглый живот.

Над нашими головами лениво жужжат слепни, ища, где бы приземлиться. Один ныряет под стол и кусает Ямагути за ногу. Тот прихлопывает его с неожиданным проворством и злобой, спокойно поднимает труп, разрывает его надвое, как кусочек бумаги, и выбрасывает в пепельницу.

Оказывается, новичкам запрещено мыться, чистить зубы и переодеваться в чистое на протяжении 8-дневного испытания. Первые 48 часов – голодание. Можно пить зеленый чай и при необходимости разбавленный апельсиновый сок. На 150 мест было подано 500 заявлений. Костюмы ямабуси нельзя купить, можно лишь взять в аренду. Администрация не несет ответственности за несчастные случаи и полученные увечья.

Ямагути пускается в объяснения стадий аскезы, и я быстро теряюсь в дебрях специализированной лексики. Новички нервно ощупывают костюмы, а те, кто уже прошел испытание, смотрят на них свысока. Наконец новенькие просят старших помочь и с гордостью подвязывают мешковатые штаны, перекрещивая веревочки на животе и подтыкая штанины у щиколоток Но всего через неделю они будут готовы на все, лишь бы поскорее сбросить этот наряд.

Для тех, кто приехал неподготовленными, продаются бандажи и дождевики за 30 долларов, носки в упаковке по 5 пар – на 4 больше, чем разрешено иметь. Можно купить целый блок или пачку сигарет. Я высказываю недоумение: послушникам нельзя чистить зубы, но можно курить? Ямагути-сан пожимает плечами и тушит сигарету. «Правила меняются», – говорит он.

Стройные ряды облаченных в костюмы ямабуси скрываются за поворотом. Прежде чем подняться в священные горы, предстоит последний марш по городу. Во главе процессии, под большим красным зонтиком, который держит новичок, стоит Ямагути-сан. Второй по старшинству служитель размахивает большим деревянным топором, отгоняя демонов и расчищая путь новичкам.

Как только мы входим в ущелье Хагуро, свинцовое небо разражается проливным ливнем. Новички надевают свои хлипкие пластиковые дождевики и топчутся на месте в ожидании приказа. С соседней тропинки за процессией внимательно наблюдают хорошо одетые женщины, которых набралось с десяток Сгрудившись под зонтиками и пытаясь не промочить дорогие туфли, они выглядят здесь совершенно не к месту. Я потихоньку навожу справки. Оказывается, это жены ямабуси-новичков, большинству из которых под 60. В Японии это возраст принудительного выхода на пенсию, и мужчины, привыкшие повелевать другими, вдруг оказываются не удел. С этого момента их жены, в одиночку командовавшие хозяйством в течение 30 лет, вынуждены каждый день лицезреть у себя в доме неприкаянного полунезнакомого мужчину, который постоянно путается под ногами. Судя по их каменным лицам и мрачным взглядам, они пришли не проводить мужей, а удостовериться, что те уберутся восвояси.

К храму на вершине горы ведет лестница из 2446 ступеней. Войдя в эти ворота, назад уже не повернуть. Раздается сигнал – 3 ноты. Так ямабуси взывают к духам. По ступеням медленно ползет длинная белая гусеница. Лица мужчин преисполнены гордостью и страхом, лица женщин – облегчением.

Этой тропе сотни лет, а вырубленные вручную ступени отполированы соломенными сандалиями* бесчисленных поколений ямабуси. Над нами нависают высоченные кедры, массивные стволы вздымаются к самим небесам, а корни опускаются глубоко под землю, под упругий мох густые зеленые ветви загораживают солнце, и мы ступаем на территорию вечных сумерек. От влажного чернозема исходит густой пар, точно земля облегченно вздыхает после жизнетворящего дождя. Сандалии ямабуси с мягкими подошвами из рисовой соломы едва слышны на мокрых каменных ступенях

____________________

* Сандалии изготовлены из прессованной рисовой соломы таким же способом, что и татами, поэтому их тоже называют татами.

____________________

Уставшие, промокшие и приунывшие, мы добираемся до вершины. Послушникам нельзя с нами разговаривать, но они кивают, глядя на мою промокшую одежду, и сочувственно улыбаются. Я научилась различать их по цвету помпонов: те, кто участвует первый год, носят белые, под цвет формы. Выдержат еще 2 года, получат право носить оранжевые и не поститься. Настоящие фанаты постепенно повышают ранг – сначала идут синие, потом красные, желтые и, наконец, через 20 лет, фиолетовые помпоны.

Ямагути удивлен, что мы с Томо сумели преодолеть тысячи ступеней. Однако это не значит, что мы заслуживаем приглашения в священный храм, где ямабуси располагаются на ночлег. Нас отправляют в соседний кемпинг, где мне предстоит нелегкое дело, поближе познакомиться с моим переводчиком.

Мало-помалу мне удается вытянуть из Томо связный рассказ. В 24 года он ездил в Америку по туристической путевке, потом вернулся домой и 5 лет проработал в отцовской корпорации агентом по продажам. Корпоративный стиль жизни был ему ненавистен, и Томо намеренно, проявив редкое для японца неповиновение, отказался от ежедневных поездок на электричке, деловых костюмов и карьерной гонки. «Это не для меня», – говорит он, резко жестикулируя (что странно для японца): перекрещивает руки у лица в форме буквы X и трясет головой.

В 33 года Томо уволился с работы и на год поехал в Новую Зеландию, где путешествовал с рюкзаком и палаткой с двумя новозеландцами и шведкой. Он в красках повествует о том, как жил в жестких условиях, объездил всю страну без гроша в кармане и несколько месяцев ночевал в кемпингах (однако даже не умеет как следует поставить палатку и зажечь газовый фонарь). С гордостью и отвращением Томо описывает неделю, проведенную на овцеферме, мясные мухи отложили яйца в овечьей шерсти, и ему пришлось обрабатывать их лекарством и смотреть, как выползают личинки.

«Ты когда-нибудь делала нечто подобное?» – агрессивно спрашивает он.

«Нет», – решаю соврать я.

Томо впервые за все время улыбается и кивает головой.

Стоит душный августовский день, один из тех, когда жара столь невыносима, что даже сверчки затихают, а птицы распушают перья и открывают клювы, чтобы дышать.

С раннего утра мы карабкаемся по обрывистой горной дорожке, прерываясь лишь для того, чтобы спеть сутры у корявых деревьев и камней.

«В этих горах, – говорит Ямагути, – каждый может открыть в себе природу Будды».

Но сперва послушники должны отбросить все связи с миром и очиститься телом и душой. Намеренно отказавшись от мытья, они тем самым возвращаются в мир животных, где им предстоит выковать дух, сделать его более совершенным.

«Белый, – объясняет настоятель, говоря о форме ямабуси, – это цвет чистоты и смерти*. Послушникам предстоит символическая смерть и перерождение в виде горных аскетов.

Тропа обрывиста и опасна, мешковатые шаровары уже рвутся от постоянных падений. На головах новичков тонкины – круглые черные шапочки размером с маленький камамбер. Их удерживает тонкая эластичная резинка, которая то и дело сползает. Она абсолютно гладкая, лишь посередине маленький вогнутый треугольник Настоящий ямабуси знает, как правильно расположить тонкий лицом вперед.

В стародавние времена ямабуси носили с собой ножи с коротким лезвием, чтобы совершить самоубийство в момент просветления. В маленьком кошелечке хранилось достаточно денег на скромные похороны. Современные послушники берут с собой одноразовые фотоаппараты, чтобы запечатлеть великий момент, и сотовые телефоны, чтобы поделиться достижением с друзьями и родными.

Сегодня новичкам разрешено говорить, но они ни в коем случае не должны раскрывать тайны ночных храмовых обрядов. На улице так жарко, что им позволили взять воду в бутылках. Однако многие, всю жизнь проведя в кондиционированном помещении и проездив в лифте, даже не подумали об этом. На полпути вижу старика, который сидит на бревне. Он весь обмяк, лицо раздулось и побагровело. Я протягиваю ему запасную бутылку с водой, но Томо делает предупреждающий жест: нельзя. Делаю вид, что ничего не заметила, но спустя полмили мой переводчик в ярости набрасывается на меня.

«Мы не должны вмешиваться в ход испытания», – грубо наказывает он.

«Но им же можно пить во…»

«Они должны помогать друг другу. Только тогда они смогут научиться».

Я так не думаю, но Томо так разозлился, что я киваю головой.

На обратном пути нагоняем группу новичков, и я подслушиваю их разговор. Они устали, измучились, проголодались и полностью поглощены собой. Говорят о том, как неплохо бы сейчас выпить пива, посмотреть телевизор, отдохнуть в мягком кресле. Пока никакого прогресса.

Доходим до стоянки и ждем несколько часов. Наконец кто-то сообщает, что позади на тропе один из послушников потерял сознание. Кажется, никто даже не собирается идти ему на помощь.

Уже несколько часов как стемнело, и воздух наконец наполнился прохладой. Я стою у входа в храм и жду Ямагути-сан. Сверчки отыгрываются за дневное молчание, их стрекот прорезает темноту, прерываемый время от времени жалобным кваканьем одиноких древесных лягушек, приманивающих таким образом пару. Звездный свет режет глаза, в ночном лесу кипит жизнь.

И вдруг в храме дважды звенит колокольчик. Одинокий голос затягивает сутру. Песнь подхватывает еще сотня голосов, сперва неуверенно, но постепенно набирая силу. Глубокие баритоны и басы сливаются в мощную волну звука, который как будто доносится из недр земли. Неужели таким разным, нетренированным голосам выбившихся из сил новичков под силу слиться в столь безупречной гармонии? Я снимаю наушники, закрываю глаза и слушаю ангельский хор, смешивающийся с ночными звуками. Это песнь просветления.

В 10 вечера пение неожиданно смолкает. С треском закрываются окна и хлопают двери. Я хватаю свои вещи и пячусь назад. Тишина. Тогда я надеваю наушники и начинаю бесстыже подслушивать. Раздается какой-то шорох. Сдавленный кашель. За ним еще один. О боже, кажется, это намбанибуси – ритуальная смерть через удушение. Я читала об этом, но думала, что традиция давно забыта, как и захоронение живьем и всенощное изгнание демонов.

Намбан означает красный перец, ибуси – дым, пары. Ямабуси запечатывают двери и окна храма и кидают в большие жаровни смесь острого перца и рисовой шелухи. Комната мгновенно пропитывается голубоватым дымом, который жжет нос и глаза и создает почти неконтролируемое удушье. Этот ритуал – симуляция смерти, таким образом послушников готовят к перерождению в природном мире. Дым также отпугивает комаров, отбивает неприятный тельный залах и не дает уснуть. Слишком рьяные приверженцы культа могут упасть и потерять сознание.

Двери распахиваются без предупреждения, и новички вываливают на улицу. Вокруг них клубится пар. Ямабуси стоят, согнувшись пополам, по щекам текут слезы; они кашляют, выплевывая клубы перечного дыма, точно отравившись слезоточивым газом. Это испытание им предстоит проходить 2 раза за вечер до конца похода. Неудивительно, что курение здесь не под запретом!

Новички возвращаются в храм, и тут появляется Ямагути-сан. Томо соглашается перевести мои вопросы, чтобы я могла получить точный ответ.

«Почему эти люди хотят стать ямабуси?» – послушно переводит он.

Ямагути пускается в пространные объяснения. Томо внимательно слушает, время от времени прерывая настоятеля для уточнений. Через 20 минут я дергаю его за рукав и прошу, чтобы он наконец перевел.

«Они хотят понять смысл жизни», – отвечает Томо.

«И все?!» – недоумеваю я.

«Остальное не важно – всего лишь детали».

Позднее, в нашем кемпинге, я достаю блокнот и спрашиваю Томо, не хочет ли он рассказать поподробнее об этих маловажных деталях Оказывается, он уже ничего не помнит. Когда я прошу его в. будущем переводить хотя бы каждое второе предложение, он тут же обижается и агрессивно заявляет, что я считаю его неудачником. Я в отчаянии иду на попятную. Нет, это я, и только я виновата в том, что не владею японским в совершенстве; в будущем клянусь быть более осторожной. Через час костер гаснет, а Томо все еще щетинится, как морской еж Мы доедаем ужин и ложимся спать.

Новички по-прежнему страдают от усталости и голода, но теперь они хоть догадались брать с собой воду и уже не падают так часто, карабкаясь со скалы на скалу. Я поражаюсь их быстроте и выносливости, а они, в свою очередь, тому, что я не отстаю, хоть и тащу на себе кучу тяжелого оборудования и рюкзак. Томо обижается, что ямабуси меня часто хвалят.

Послушников уже не интересует еда и сон, и они наконец начали присматриваться друг к другу. Пот, грязь и нескончаемые тяжелые дни сплотили их. Их уже не заботят знакомство по всем правилам и обмен визитными карточками. Они обращаются друг к другу по имени, а не званию, и используют неофициальную разновидность японского – обычно ею пользуются лишь друзья детства. Даже цвет помпонов, показатель статуса в иерархии ямабуси, уже не кажется таким важным, как несколько дней назад.

Среди послушников сформировались группки в зависимости от увлечений и уровня физической подготовленности. В нашу компанию попали профессор из университета Нагойя, моряк, массажист, 2 бизнесмена, производитель строительных лесов и профессиональный игрок в патинко*. Есть среди нас и музыканты, они любят идти впереди. Спускаясь с горы, поют рок-н-ролл, а на подъеме, запыхавшись, диско. А есть и клика адептов-ямабуси (все до одного новички): они следуют всем правилам буквально и следят, чтобы остальные делали то же самое. Стоит мне задать вопрос, как они затыкают мне рот, им явно не нравится, что я ошиваюсь рядом. Самые младшие послушники носят с собой мази и бинты, каждый вечер забинтовывают колени и щиколотки и на следующий день гордо демонстрируют свои ранения, точно военные награды. А есть один умственно отсталый – человечек неопределенного возраста от 35 до 60. Бесхитростный, как ребенок, вечно забывает тонкин или какие-либо другие вещи. Я не понимаю ни слова из того, что он лопочет. Когда мы останавливаемся в живописном месте, он часто раскидывает руки и громко кричит от восторга. Мне он нравится больше всех.

____________________

* Игральный автомат, чисто японское изобретение.

____________________

Постепенно знакомлюсь с новичками поближе, и они включают меня в свои разговоры. Оказывается, все они стали ямабуси по разным причинам. Кто-то хочет стать поближе к природе, кого-то привлекает строгая дисциплина. Один из послушников просто увидел поход ямабуси по телевизору и захотел участвовать. У другого есть дочка, родившаяся здоровой несмотря на проблемы во внутриутробном развитии. Теперь каждый год он совершает ритуал в знак благодарности. Один старичок робко признается, что в ямабуси его отправила жена, чтобы выдворить из дому. А толстощекий парень уныло взирает на свой обед из рисовых шариков с уксусом и говорит, что решил таким образом похудеть.

К моему удивлению, хоть среди ямабуси немало буддистских и синтоистских священников, из религиозных побуждений в походе участвует лишь 1 из 5 послушников. Большинство же недавно вышли на пенсию и попросту не знают, что делать дальше. 40 лет они жили только работой, поднимались рано, чтобы успеть на электричку, а вернувшись домой, сразу шли спать. Им было некогда общаться с детьми, а теперь детям некогда общаться с ними. Для жен они не более чем мебель, с которой нужно иногда вытирать пыль

Один из новичков вышел на пенсию неделю назад. Работать он начал в 21 год. Каждый день дорога на службу отнимала у него 2 часа и 34 минуты. Я мысленно подсчитываю: 5 дней в неделю, 50 недель в год, 39 лет…

«Вы провели в электричке двадцать пять тысяч часов, – говорю я. – Это же почти… три года, круглые сутки».

Он вдруг притихает. Я оставляю его в покое.

На четвертые сутки профессиональный игрок признается, что присоединился к ямабуси, чтобы излечиться от игровой зависимости.

Патинко – это нечто среднее между пинболом и слот-машиной. Бросаешь монетку и смотришь, как крупные шарики преодолевают лабиринты и отскакивают от рычажков. Когда нужный шарик попадает в лузу, запускается цифровая слот-машина Если выпала выигрышная комбинация, игрока награждают новыми шариками. На исход игры повлиять невозможно, и шансы чаще всего не на стороне игрока.

«Как же можно заработать на такой игре?» – недоумеваю я.

«Такая система была не всегда, – поясняет мой собеседник, -20 лет назад игра была полностью ручной. Даже специальные служащие стояли позади автомата и заливали шарики обратно. После закрытия заведения кугуси (механики) подкручивали рычажки, чтобы слегка изменить выигрышные шансы».

К разговору с интересом присоединяются другие послушники Дело в том, что в Японии патинко – что-то вроде общенациональной мании. Наверняка присутствующие здесь и сами провели немало времени, приклеившись к автомату.

«Профессиональные игроки, – продолжает мой новый друг, – обычно из бывших кугуси. Они умеют „читать" положение рычажков и маневрировать ими перед игрой. Однако недавно все автоматы заменили на цифровые, и теперь есть только один способ выиграть – продеть в щель струну от рояля или использовать специально настроенный сотовый телефон, чтобы перехитрить компьютер и открыть „ворота". Честным способом уже не заработать», – сокрушается игрок. И тем не менее он просиживает перед автоматом с полудня до глубокой ночи, 7 дней в неделю. Патинко съедает все пенсионные сбережения.

«Если вы уже знаете, что выиграть нельзя, зачем же вы туда ходите?» – тихо спрашиваю я.

«Альтернатива, – так же тихо отвечает он, – еще хуже».

Послушники согласно кивают. «Не дома же сидеть», – спокойно говорит один.

«Но почему вы не встречаетесь с друзьями, коллегами?»

«С ними надо держать лицо».

«Для патинко ничего не требуется, – объясняет один из новичков. – Никакого напряжения, мыслей, ответственности. Проще, чем смотреть сериал, который видел уже сотню раз. В залах игровых автоматов специально приглушают свет и включают невыносимо громкую музыку, чтобы помешать общению. Поэтому мы и ходим туда, чтобы ни на кого не обращать внимания».

«Только в зале игровых автоматов можно быть самим собой», – тихо произносит игрок, которому вскоре предстоит избавиться от игрового прошлого.

На шестой день я совершаю ужасную ошибку.

Мы уже прошли половину намеченного пути, преодолев продолговатую седловину между двумя священными пиками. Вдали вьется тропинка, на заднем плане – горные цепи и изумительной красоты панорама. Я отхожу в сторону, чтобы запечатлеть группу ямабуси, передвигающихся одиночной цепочкой. Встаю на колени на мягкий песчаный склон, который постепенно становится все более и более отвесным и превращается в обрыв. Тут один ямабуси видит меня, и все замирают. Я слышу странный гул, точно растревожили осиное гнездо: это 30 мужчин одновременно шикают на меня.

«Спускайтесь», – спокойно говорит один из ямабуси, обращаясь ко мне как к самоубийце, который собирается броситься с 52-го этажа. Я оглядываюсь. Обрыв в 20 футах за спиной, и я стою очень устойчиво.

«Нет проблем, – весело отмахиваюсь я. – Я не упаду». И тут я замечаю, что у моего собеседника фиолетовые помпоны – символ того, что человек уже 20 лет как состоит в рядах ямабуси. Хотя юридически ямабуси не несут никакой ответственности за мою безопасность и благополучие, фактически они стоят на высшей ступени иерархии и потому имеют моральные обязательства защищать младших, то есть меня. Другими словами, пусть физически я и не подвергаюсь опасности, но на моральном уровне близка к самоубийству.

Я слезаю с утеса и приношу пространные извинения. Меня сквозь зубы прощают. После этого случая, если мне хочется заснять необычный план, я залезаю на дерево или прячусь за скалой.

Через 6 часов послушники исчезают в стенах храма. Мы с Томо садимся у потрескивающего костра. Он требует, чтобы мы разводили костер каждый вечер невзирая на ужасную летнюю жару. Наверное, это напоминает ему о беззаботной жизни в Новой Зеландии, которую он вел прежде чем пришлось вернуться в Японию и столкнуться с неопределенным будущим.

С той самой минуты, как мы с Томо встретились на станции, я пытаюсь пробить его непроницаемый панцирь. Мне удалось выяснить, что он любит бегать и как-то даже участвовал в марафоне. Я узнала, что он завалил вступительные экзамены в университет и год занимался самостоятельно как ронин*. Еще он боится жуков – стоит мотыльку прилететь на огонь, и Томо в панике убегает, трясет головой, как разъяренный бык, и укрывает шею. Он умеет готовить, по очереди со мной моет посуду – это мне нравится. Любит сушеный инжир с тех самых пор, как прочитал об этом лакомстве в «Тысяче и одной ночи». А еще он жутко чувствительный – почище старенького больного астмой пекинеса**. Под маской любезности кроется настоящий ураган эмоций. Смех у Томо нервный и грустный. Я хочу спросить, что он думает по поводу игрока в патинко, но не хочу, чтобы он опять завелся.

____________________

* В Средневековье этим термином называли самурая без хозяина, что считалось позорным и унизительным В современной Японии так называют студентов, проваливших экзамены в университет или другое учебное заведение и оставшихся без школы.

** Порода маленьких декоративных собак по названию города Пекин.

____________________

Он рассказывает о собеседовании в туристическом информационном центре. Вакансия, на которую он претендовал, была совершенно неподходящей для мужчины с его образованием. Когда его спросили, зачем ему такое невыгодное место, он ответил, что ему нужен опыт. В результате на эту работу наняли 22-летнюю девушку.

«И что ты теперь будешь делать?»

«У меня есть друг, врач из Бангладеша, – внезапно оживляется он – Вот думаем открыть торговую фирму. К сожалению, сейчас врач очень занят… вот может, через годик-два…»

«И чем будете торговать?»

«Не знаю. Товарами из Бангладеша. Товарами из Японии».

Остался последний участок пути: странствие по горам длиной в 20 миль. О тяжести перенесенных испытаний говорят лица послушников и покрытые синяками ноги. Голодные спазмы уже прекратились. Ученики идут более уверенным шагом, реже хватаются за веревки и металлические перила. Прежде белые мешковатые штаны не узнать под слоем грязи. От соломенных сандалий остались одни ошметки.

Вскоре деревья остаются внизу, а мы встаем на тропу и пробираемся сквозь высокую траву. Цепочка послушников растянулась и стала похожа на нитку жемчуга, плывущую в зеленом море. Периодически к свисту ветерка присоединяются 3 ноты – это ямабуси взывают к горным духам. Я стараюсь запомнить каждую мелочь: ведь этот день никогда не повторится, это я знаю точно.

Перевалив через вершину, мы спускаемся все ниже и ниже, пробираемся сквозь кустарник и лес, выходим на размытую дорогу, усыпанную булыжниками, и наконец оказываемся у реки. На том берегу видна тропинка, которая исчезает в лесу.

Река широкая, но мелкая. Первый ямабуси смело шагает вперед, определяя глубину посохом и перескакивая с камня на камень. Остальные проворно следуют за ним. Те, что шли первыми, уже на другом берегу. И тут кто-то из идущих в середине поскальзывается и падает в воду.

Он выныривает, отплевываясь от воды. Глубина всего по пояс, но упавший, кажется, не спешит выбираться. Он принимается прыгать вверх-вниз, трет пятно на брюках, пытаясь его отстирать. Остальные следуют его примеру, и через несколько минут в реке уже полно плещущихся ямабуси в одном белье. Они восторженно барахтаются на мелководье, вычищая грязь из-за ушей и между пальцами ног. Тщательно отстирав одежду, они раскладывают ее на скалах просушиться. Из всех лишений, что им пришлось вытерпеть за эту неделю, запрет на мытье, должно быть, был самым невыносимым

Пока послушники надевают выстиранную форму, я думаю о тех робких и испуганных неженках что лишь неделю назад прибыли в штаб-квартиру ямабуси. Те люди, что сейчас выходят из реки, не имеют с ними ничего общего. Они не просто загорели и окрепли. Они стали самодостаточными людьми. Ямагути-сан был прав: они и впрямь обрели второе рождение.

Через час, шагая по тропинке вдоль речной впадины, замечаю фигуры в белых одеждах первыми добравшиеся до вершины. С ними и умственно отсталый инвалид – ему, наверное, помогли подняться. Он оборачивается, смотрит на долину, закидывает голову и начинает кружиться, крича от искреннего восторга. Остальные ямабуси хлопают в ладоши.

Кажется, я начинаю понимать, в чем сила этой загадочной секты. Дело вовсе не в мудрах – 9 тайных жестах которые они практикуют до поздней ночи. Да и перечное удушье тут, похоже, ни при чем. Даже недельное пребывание на природе играет не столь важную роль, хотя хорошенько пропотеть и подышать свежим воздухом точно никому не мешает.

Нет, главное здесь – покой. Передышка от паутины обязательств, от внутреннего голоса, управляющего каждым поступком и диктующего каждую мысль. Для кого-то эта неделя стала первым за 40 лет отрезком времени, когда не надо ничего делать и спокойно подумать о будущем. Поразмышлять о возможностях, разобраться в себе и поговорить с людьми, оказавшимися в схожем положении. Пусть новичкам и не открылась правда о вселенной зато они наконец открыли правду о себе.

Вечером состоится ритуал посвящения. Послушники будут прыгать через очищающий огонь и петь древние мантры. По всем правилам, лишь после этого их можно будет назвать ямабуси. Но гладя на далекие фигуры на горной вершине, слушая их голоса, сливающиеся в безупречной гармонии, я понимаю, что ритуал – всего лишь условность.

Они уже заслужили место в древнем роду ямабуси.