Глава 22 Посвящение

Глава 22

Посвящение

В июле 1813 года, когда закончился траур по Элизе, ситуация у Остин сложилась следующая: роман «Чувство и чувствительность» распродан с прибылью, «Гордость и предубеждение» стал настоящим бестселлером, писательница завершила работу над «Мэнсфилд-парком» и уже оформились идеи новой книги, которой предстояло стать «Эммой». Джейн исполнилось тридцать семь, и ее писательское воображение работало невероятно энергично. Ее письма за последующие два года наполнены живостью, радостью, весельем. Она не только была полна творческих сил и уверенности в себе, но и наслаждалась ощущением достатка — не то чтобы она разбогатела, но у нее впервые появились собственные деньги, за которые ей никого не приходилось благодарить. «Не отказывайся, я очень богата», — умоляла она Кассандру, отправив той в подарок отрез ткани на платье.

Генри также процветал, на своем, куда более впечатляющем, уровне. Благодаря успехам своего банка и влиятельности своих друзей он сумел получить назначение на пост главного сборщика налогов по графству Оксфордшир. Для этого понадобились внушительные поручители: дядюшка Ли-Перро гарантировал обеспечение в десять тысяч фунтов, а Эдвард — еще в двадцать тысяч. Генри вновь сделался беспечным холостяком, и Джейн забавляло то, как он ухлестывает сразу за несколькими женщинами. Одной из них была мисс Бёрдетт, почитательница Джейн, уже просившая представить ее писательнице, подруга семейства Тилсон (Джеймс Тилсон являлся партнером Генри по бизнесу). Другая, «молоденькая хорошенькая болтушка, думающая лишь о нарядах, развлечениях и поклонниках», играла с Генри в шахматы. Джейн играть в шахматы не умела и чувствовала, что с этой юной леди «у них нет совершенно ничего общего». Третья была вдова из Беркшира. Генри, что и говорить, умел привлечь внимание дам. И непременно желал познакомить их всех с Джейн. Он также не мог удержаться от того, чтобы не болтать повсюду о творческих достижениях сестры. Ему она это прощала, да и вообще начинала привыкать к тому, что ее узнают. А вот участвовать в литературных сборищах не хотела. И наотрез отказалась от попытки познакомить ее с французской писательницей мадам де Сталь, когда та зимой 1813/14 года прибыла в Лондон. Позднее де Сталь выразила мнение, что романы Остин vulgaire[195], — они слишком тесно связаны с провинциальной английской жизнью, к которой мадам питала отвращение за ее ограниченность и скуку, и на корню губят всякое остроумие, всякий интеллектуальный блеск… Возможно, она просто не столь хорошо владела английским языком, чтобы оценить блеск другого рода, нежели ее собственный[196].

А Джейн продолжала вести свою «ограниченную» жизнь. Впрочем, она часто бывала в Лондоне у Генри, общалась с издателями, вращалась в кругу его коллег и обеспеченных приятелей, посещала вместе с ним театры, многие из которых так удобно располагались возле Генриетта-стрит. В сентябре 1813 года, по дороге из Чотона в Годмершем, она гостила в столице вместе с Эдвардом и тремя его старшими дочерьми. Хотя Джейн теперь и располагала деньгами, ей было приятно, когда «добрый, замечательный Эдвард» дал ей на расходы пять фунтов из своего «кентского богатства». Как-то вечером, сидя в гостиной и глядя на своих двух братьев, она придумала собственное выражение для описания их беседы: «Увлечены уютной болтовней»[197]. Джейн сводила племянниц к дантисту («Но я не позволила бы ему осмотреть меня, даже предложи он по шиллингу за каждый зуб или вдвое больше!»). Лиззи и Марианна были теперь достаточно взрослыми, чтобы брать их в театр. Два вечера подряд тетушка отправлялась с ними на театральные представления, и особое удовольствие они получили от «Распутника» Томаса Шедуэлла[198]. «Должна признать, что мне еще не доводилось видеть на сцене столь интересного персонажа, как это блудливое и бессердечное исчадие ада», — описывала Джейн собственные впечатления.

В Кенте она повидалась с Чарльзом, его женой и тремя дочерьми, из-за которых расстроилась, не найдя в них черт Остинов. «Никогда не видела, чтобы фамильные черты жены оказали столь сильное и неуместное воздействие», — жаловалась она. Эдвард, по обязанности мирового судьи вынужденный посещать кентерберийскую тюрьму, взял как-то сестру с собой. В Годмершеме она наслаждалась роскошными блюдами, которые специально для нее приносили на подносах, и разожженным еще до завтрака камином в спальне. Она отобедала в Чилхем-касл и была в высшей степени довольна тем, что может теперь спокойно посиживать у огня и пить столько вина, сколько душе угодно. Ах, какая скука для мадам де Сталь! А еще в Чилхеме давали бал — совсем небольшой, по свидетельству Фанни. Он стал последним, на котором побывала Джейн.

В свои почти тридцать восемь лет о себе и Кэсс она говорила обобщенно: «Мы, formidables»[199].

В ноябре она вернулась на Генриетта-стрит к Генри. Эджертон выразил готовность напечатать «Мэнсфилд-парк», но, не желая рисковать своими деньгами, снова предлагал автору оплатить расходы. Обладая трезвым умом, Эджертон понимал, что «Мэнсфилду» не грозит популярность «Гордости и предубеждения», который он готовил ко второму изданию.

Зима 1814 года выдалась такой же суровой, как и в год рождения Джейн. Эта зима выступила словно бы повитухой для «Эммы»: никто не тревожил писательницу в Чотоне и она смогла без помех думать и писать весь январь и февраль. «„Эмма“ начата 21 января 1814, закончена 29 марта 1815», — записала Кассандра. Такая предельная точность предполагает, что она либо хранила выписку из рукописи сестры, либо, что более вероятно, Джейн (как и прочие дамы в семействе Остин) вела дневник[200], в котором и обозначила даты начала и окончания работы над двумя последними своими романами, а Кассандра впоследствии, прежде чем его уничтожить, выписала эти даты.

В начале марта все еще лежал снег; Генри заехал за Джейн и вновь привез ее на Генриетта-стрит, где она взялась читать «Корсара» Байрона. Вскоре к ним присоединились Эдвард с Фанни, и 7 марта они все вместе отправились в «Ковент-Гарден» посмотреть на миссис Джордан, в свои пятьдесят один все еще «непревзойденную» (по определению Байрона, любовавшегося актрисой три вечера спустя после Остинов). Они смотрели, как она играет Нелл в опере «Дьяволу по счету»[201]. «Ожидаю, что будет крайне забавно», — писала Джейн до спектакля, и этой частью вечера разочарована не была: «Комедия действительно была весьма забавна». Разочарованием стало продолжение представления — опера Томаса Арна[202] «Артаксеркс», в которой место миссис Джордан на сцене заняли два кастрата.

В апреле Джейн вернулась в Хэмпшир, где ее застали «великолепные новости о разгроме Буонапарта и его свержении»[203]. В Олтоне засияла иллюминация и был приготовлен ужин для бедных. А 9 мая, без всяких фанфар, вышел «Мэнсфилд-парк». В июне на свой день рождения приехал Генри и на обратном пути забрал Кэсс с собой в Лондон. Он отпраздновал победу над Наполеоном в своем духе: посетил бал, устроенный клубом «Уайтс» в Берлингтон-хаусе[204]. Джейн была поражена, даже слегка шокирована: «Генри в „Уайтс“! Ох уж этот Генри!» Это напоминает отношение Элинор к Уиллоби: Джейн слишком очарована братом, чтобы осуждать его, как любого другого, за суетность, переменчивость, ветреность. Он был неутомим. Он решил вернуться в старый добрый Челси и снял дом номер 23 по Хэнс-плейс. Мадам Бижон с дочерью оставались у него в услужении. После стольких лет тесных отношений они воспринимались уже не как прислуга, а скорее как члены семьи. Когда Джейн вновь отправилась в Лондон, в ее письмах упоминается «условленная встреча» с мадам Бижон и споры с ней, кто должен снабдить Генри малиновым джемом; мадам Перигор относила одежду Джейн к красильщику, а еще нашла плетеной ивы ей на шляпку. Кроме француженок, Генри держал на Хэнс-плейс лишь одного слугу и одну горничную. Джейн осталась очень довольна предоставленной ей спальней в мансарде, а также неотапливаемой комнатой на первом этаже, которая выходила прямо в сад. Она провела с Генри август и описывала в письме Кассандре, как прохаживается туда-сюда между домом и садом, размышляя, а затем вновь возвращаясь к неоконченной странице…

Племянницы, подрастая, требовали все большего внимания и кое в чем следовали за ней и Кассандрой. Фанни, с пятнадцати лет заменившая мать своим братьям и сестрам, постоянная компаньонка отца, теперь переживала первый любовный опыт и нуждалась в советах. Смышленая и своенравная Анна заполняла время до замужества писанием романа. Джейн, как примерная тетушка, была готова служить и помогать обеим советом и утешением. Она убеждала Фанни не искать совершенства в претенденте на ее руку, но и не выходить замуж без любви, а Анну — хорошенько выверять все факты и события, избегать выражений вроде «пучина разврата» и помнить, что в литературном произведении «девочки никого не интересуют, пока они не выросли». А еще она адресовала ей свою знаменитую фразу: «Вот теперь ты восхитительно собрала героев, именно такой расклад всегда доставлял мне радость; три или четыре семейства в тихом сельском местечке — как раз то, что нужно для работы». Точно такой же расклад она как раз описывала в «Эмме».

Джейн гостила на Хэнс-плейс, когда пришла весть о смерти жены Чарльза Фанни, последовавшей за рождением очередной их дочери. Двадцатичетырехлетняя Фанни была четвертой и самой младшей в грустной череде умерших невесток Остинов. Эпитафия на ее надгробии в церкви Кентиш-Тауна заканчивается так:

Спи, о любимая наша, дожидаясь воли Творца,

Дабы ангелом прежним проснуться в новую жизнь без конца.

Новорожденная умерла спустя четыре недели, трех оставшихся без мамы девочек забрали к себе дедушка и бабушка Палмер, а Чарльз, получив новое назначение, ушел в море.

Уверенность обитательниц чотонского коттеджа в будущем была поколеблена судебным иском, поданным против Эдварда по поводу его прав на имение Чотон. Окажись иск успешным, миссис Остин с дочерьми вновь остались бы без крыши над головой: перспектива не слишком радужная. Что особенно неприятно, подали этот иск соседи, Хинтоны из Чотон-лоджа, с которыми дамы из семейства Остин почитали себя в сердечных приятельских отношениях. Хинтоны утверждали, что документ, относившийся к началу века и отменявший ограничительное условие наследования имущества[205], был составлен неточно и на самом деле наследниками большого дома и всех земель являлись они. Состояние Эдварда в таком случае уменьшилось бы вполовину, ему бы остался лишь Годмершем. Судебная повестка была вручена Эдварду в октябре 1814 года, и началось разбирательство, которому предстояло продлиться несколько лет[206].

Эти неприятные обстоятельства несколько омрачили свадьбу Анны и Бена Лефроя, которую сыграли в Стивентоне в ноябре. Анне не терпелось поскорее покинуть родительский дом, а отцу с мачехой — отправить ее восвояси. Воспоминания о свадьбе оставила младшая сестра и подружка невесты Каролина — ей тогда было девять лет. Записала она их, правда, лишь спустя многие годы, но это нисколько не умаляет исключительной живости описания самого события и обстановки, мало изменившейся со времени детства тетушки Джейн.

Мой брат [Джеймс Эдвард] в то утро приехал из Уинчестера, однако всего лишь на несколько часов. Все мы легко позавтракали наверху, и между 9 и 10 часами невесту, мою мать, миссис Лефрой, Энн [племянницу Бена] и меня отвезли в церковь в нашей коляске. Джентльмены прибыли туда пешком. Погода была унылая, облачная, но дождь так и не начался. Время года, безлюдная дорога в полмили к одинокой старой церкви, серый свет ноябрьского утра, проникающий через узкие окна, ни печи, чтобы согреться, ни радующих глаз цветов, ни друзей, будь они высокого или низкого положения, чтобы пожелать всего доброго и отметить столь знаменательный день, — все это окрасило нашу свадьбу в невеселые тона… Мистер Лефрой прочел молитвы, отец благословил новобрачных. Псаломщик, разумеется, тоже был, хоть я его и не помню; но я совершенно уверена, что больше в церкви никто не присутствовал, и никого не приглашали к позднему завтраку, за который мы уселись, как только вернулись домой. Не думаю, чтобы тогда мне все это казалось грустным, суматоха в доме, различные приготовления развлекали меня… Мне казалось, что в доме настоящее торжество. Завтрак был отменным по понятиям тех времен: разные виды хлеба, горячие булочки, тосты с маслом, язык, ветчина и яйца. К тому же шоколад на одном конце стола и свадебный торт посредине подчеркивали праздничность момента. Я и Энн Лефрой, девяти и шести лет, были в белых платьицах и с белыми лентами на соломенных шляпках, полагаю купленных ради такого случая. Вскоре после завтрака молодые отбыли. Им предстояло длительное путешествие в Хендон[207]. Прочие Лефрой отправились домой [в Эш], а мы с мамой — в Чотон погостить в Большом доме, занятом в то время многочисленным семейством моего дядюшки, капитана Остина [Фрэнком, Мэри и пятью их детьми]. Отец задержался дома и присоединился к нам через несколько дней. Мне кажется, я слышала, что мистер Дигуид пришел тем вечером разделить с ним компанию. А слуг угощали сладким пирогом и пуншем. Такими были свадебные торжества в Стивентоне в 1814-м!

Это было очень в духе Остинов, и именно над этим насмехалась в «Эмме» миссис Элтон: «И белого атласа в обрез, и кружева на фату — жалкое зрелище!..» Но не нужно быть миссис Элтон, чтобы счесть достойным сожаления тот факт, что даже старая миссис Остин, любившая Анну больше прочих внуков, не явилась на ее свадьбу, как и ни одна из тетушек и ни один из дядюшек Джейн Остин. Когда Джейн в следующий свой приезд в Лондон посетила племянницу в Хендоне, то осудила ее за приобретение пианино («Спустя полгода она станет мечтать, чтобы эти двадцать четыре гинеи вернулись в виде простынь и полотенец; а играть хорошо она все равно никогда не будет…») и уличила в мотовстве за покупку лиловой ротонды. «Ты же знаешь, от нее только этого и жди», — написала она Фанни, единственный раз в своей жизни выражаясь, как злобная старая тетка. Чем же Анна заслужила подобное отношение? Никто так ничего и не объяснил. Впрочем, раздражительность тетушки Джейн быстро прошла, и вскоре она вновь писала Анне милые добрые письма.

В Рождество миссис Остин также написала Анне, чтобы сообщить: «Только что закончила новый роман Скотта „Уэверли“[208], который доставил мне больше удовольствия, чем все новомодные произведения (исключая тетушку Джейн)». В свои семьдесят пять она все еще была остра на язык. На второй день Рождества[209] она в очередной раз рассталась со своими дочерьми: те отправились навестить старых друзей, соседей и родню — сперва Алитею и Элизабет в их новом доме в Уинчестере, неподалеку от кафедрального собора, затем Джеймса и Мэри в Стивентоне (там Крещенский сочельник отпраздновали со сладким пирогом и танцами для самых молодых из присутствующих), были званы еще на один пирог к Брэмстонам в Окли-холл, где встретились с Шутами, на обед к Джону Порталу и его супруге в Лейверсток, а еще переночевали у Лефроев в Эше. В Стивентоне сестры успели дважды повидаться с Томом Шутом. У него был приход в Норфолке, подаренный ему семьей, когда он оставил службу в милиции и принял духовный сан. Каждую зиму Том привозил с собой из Восточной Англии в Хэмпшир лошадей, чтобы поохотиться во владениях старшего брата бок о бок с Джеймсом Остином и юным Джеймсом Эдвардом, если тот был свободен от занятий в Уинчестере.

Сколько поводов для зевоты дали бы мадам де Сталь все эти хэмпширцы среднего возраста, соседи, знавшие друг друга не один десяток лет: вдова с сыном, учащимся в Уинчестере, и незамужней умницей-сестрой, член парламента, никогда не бравший там слова, бизнесмен-землевладелец, печатающий пятифунтовые банкноты для правительства, любящие поохотиться сквайры и сельские священники с семействами, скучные дамы со своими пирогами и оранжереями. Все это достаточно далеко и от того мира, что Джейн создавала в «Эмме»: вымышленная деревушка в Суррее, двадцатилетняя героиня, «красавица, умница, богачка», с отцом, столь же глупым, как леди Бертрам, и сестрой замужем за лондонским юристом, образцовый хозяин соседнего поместья, молодой священник — пренеприятный льстивый лицемер, большая школа для девочек неподалеку… А еще, конечно, бедная красавица по имени Джейн, которая нарушает правила своего круга и чуть не расплачивается за это, став гувернанткой (английский эквивалент рабства). Джейн Остин вернулась в Чотон и там закончила роман 29 марта 1815 года. Последние главы дописывались в те дни, когда враг мадам де Сталь Наполеон сбежал с острова Эльба, собрал войска и восстановил свою власть в Париже.

«Мэнсфилд-парк» успешно разошелся, но Эджертон отказался печатать второе издание. Скорее всего, писательница показала ему «Эмму» по окончании, и он как-то замялся, сделал не слишком выгодное предложение — и на этом его сотрудничество с Джейн Остин закончилось. Лишь осенью, когда она уже начала следующий роман, за «Эмму» взялся другой издатель, Джон Мюррей. Он был основателем «Ежеквартального обозрения» и издателем Байрона. Рукопись Остин по его просьбе прочел редактор «Обозрения» Уильям Гиффорд и не смог сказать «ничего, кроме хорошего», и о ней, и о более ранних работах Джейн. Гиффорд предложил немного поработать над текстом, «причесать» его, а Мюррей вызвался купить права на роман вместе с правами на «Мэнсфилд-парк» и «Чувство и чувствительность» за четыреста пятьдесят фунтов. Генри от имени сестры отказался. Затем он заболел, и Джейн согласилась на публикацию «Эммы» без аванса, с выплатой отчислений; Мюррей же должен был получить десять процентов от доходов с продаж. Он также обязался выпустить второе издание «Мэнсфилд-парка».

«Эмму» начали печатать. Между тем Генри становилось все хуже. Доктора были так встревожены, что Джейн пришлось срочно вызвать Джеймса и Эдварда. Братья выехали немедленно, и Джеймс по дороге захватил с собой Кассандру. Все трое, прибыв на Хэнс-плейс, обнаружили Генри почти при смерти. На попечении мадам Бижон оказались сразу пять человек, и на целую неделю дом на Хэнс-плейс сделался обиталищем страха. Но болезнь отступила так же быстро, как и началась, и Генри пошел на поправку. Джеймс уехал домой, Эдвард 2 ноября отправил дочери «успокоительное письмо» и на следующий день также отбыл. Генри был еще слаб и нуждался в уходе, но опасность миновала.

Среди прочих врачей к Генри пригласили придворного лекаря, и, когда кризис был позади, тот сообщил Джейн, что принц-регент является большим почитателем ее романов, а принца известил, что писательница в Лондоне. В результате библиотекарю принца-регента Джеймсу Станиеру Кларку было велено пригласить ее посетить библиотеку в Карлтон-хаусе[210]. Визит состоялся 13 ноября. Джейн не оставила никаких записей ни о том великолепии, что там увидела, ни о чувствах, которые испытала. Известно лишь, что мистер Кларк настоятельно советовал ей посвятить свою новую книгу принцу. Так на обложке «Эммы» появилась следующая надпись:

                                  ЕГО

              КОРОЛЕВСКОМУ ВЫСОЧЕСТВУ

                       ПРИНЦУ-РЕГЕНТУ

                   НАИПОЧТИТЕЛЬНЕЙШЕ

                  ПОСВЯЩАЕТ ЭТУ РАБОТУ

С ПОЗВОЛЕНИЯ ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЫСОЧЕСТВА

             ПРЕДАННЫЙ и ПОКОРНЫЙ СЛУГА

            ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЫСОЧЕСТВА

                               АВТОР

Сама Джейн Остин предлагала написать на титульном листе просто: «Эмма, посвящается принцу-регенту с позволения его королевского высочества», но Джон Мюррей ее поправил. Марта Ллойд дразнила Джейн, порицая за корыстные побуждения, заставившие сделать это посвящение. На деле же писательница сопротивлялась этой затее до тех пор, пока ей не указали, что высочайшее пожелание — это высочайший приказ. Мюррей, разумеется, был счастлив и отпечатал две тысячи экземпляров трехтомного издания (на тот момент — самый большой тираж Остин) по двадцать одному шиллингу[211].

Принц не стал утруждать себя выражением благодарности за посвящение. Королевский этикет не требовал этого. Он даже не счел необходимым как-либо сообщить писательнице, прочел ли он «Эмму». Он получил свой личный экземпляр, в особом переплете, в Лондоне в декабре 1815 года, а библиотекарь написал Джейн спустя три месяца, 27 марта 1816-го, из Брайтона: «Я уполномочен передать Вам благодарность его королевского высочества принца-регента за прелестный экземпляр Вашего превосходного последнего романа… Лорд Сент-Хеленс и многие представители знати, находящиеся здесь, выражают Вам справедливую похвалу». Но что, хотелось бы знать нам и, несомненно, Джейн, думал принц о мисс Вудхаус и Фрэнке Черчилле? Несколько вежливых слов о «прелестном экземпляре… превосходного последнего романа» оставляют чувство неудовлетворенности. «Что бы он ни думал о моей части работы, Ваша, кажется, ему вполне понравилась», — сухо писала Джейн Мюррею.

Библиотекарь был не учтивее принца, но он преисполнился решимости показать, как ценит талант Джейн, и не нашел для этого ничего лучше, как подсказать ей темы для следующей книги. Первым делом он взялся убеждать ее написать роман об английском священнике, не так уж сильно отличающемся от него самого. В свое время он побывал в корабельных капелланах: так почему бы не «отправить Вашего служителя церкви в плавание, сопровождать какого-нибудь известного при дворе моряка»? (Не герцога ли Кларенса он имел в виду?) Или почему бы не «описать, как он проводит заупокойную службу по своей матери, — как это сделал я, поскольку пресвитер того прихода, в котором она умерла, не отдал ей должной дани уважения? Я так и не оправился от того потрясения». Остин отреагировала на предложения мистера Кларка со всей деликатностью, ссылаясь на свою неумелость «невежественной и непросвещенной женщины», не обремененной знаниями в науках, философии, классических и иностранных языках, которые бы пригодились в подобном предприятии. В следующий раз он предложил ей написать роман, прославляющий деяния Саксен-Кобургского дома, чтобы засвидетельствовать почтение принцу Леопольду, собиравшемуся жениться на дочери принца-регента Шарлотте. И Остин снова вежливо отказалась, попросив прощения, — мол, это за пределами ее возможностей.

Мистер Кларк тем не менее все-таки вдохновил ее на одно произведение. Под его влиянием она написала «План романа, построенный по намекам с разных сторон»: три страницы, на которых она смешала его советы с рекомендациями других благожелателей. «План» преподносит безупречную героиню, дочку вдового сельского священника, который всю первую часть рассказывает историю своей жизни, и тут уж находится место для всех идей мистера Кларка — и капеллан, друг «известного при дворе моряка», и похороны матери… Героиня умудряется остаться красивой, элегантной и «изысканной», хоть ей и приходится пережить переезд через всю Европу, голод и преследования недостойных воздыхателей, обиды со стороны героя, который пренебрегает ею до самого последнего момента, когда выясняется, что он все же ее любит несмотря ни на что. Остин защищает свой вкус и свои творческие методы — и наслаждается, высмеивая мистера Кларка.

«Эмму», с ее далеко не безупречной героиней, принято считать самым совершенным романом Остин, который разворачивается без сучка без задоринки от завязки до финала. Созданный в ней мир столь же полон и убедителен, как в любой из пьес Расина. Эта книга преподносит немало сюрпризов, когда читаешь ее впервые: к изучению человеческой психологии добавляется особое удовольствие, словно от захватывающей детективной истории. При каждом последующем прочтении все лучше понимаешь ее тонкости и нюансы. Как струнный квартет или соната, роман приобретает все новую глубину с каждой новой встречей.

Эмма, подобно Фанни Прайс, прислушивается к своему внутреннему голосу, говорящему ей, как именно нужно поступать. Мне иногда кажется, что первая мысль об Эмме могла вспыхнуть в мозгу Остин, когда она записала слова Фанни, обращенные к Генри Крофорду: «В душе каждого из нас есть наставник, и он направил бы нас лучше любого стороннего человека, лишь бы только мы к нему прислушивались». Возможно, писательницу поразила и позабавила комичность этого приема — внутреннего голоса, который постоянно ошибается в своих наставлениях. Внутренний наставник Эммы, например, советует ей приблизить к себе совсем не подходящую ей в подруги Гарриет Смит, жизнь которой она умудряется довести чуть ли не до полного краха. Этот же наставник совершенно неверно трактует внимание мистера Элтона, очевидное для всех остальных. Он же заставляет Эмму пренебрегать Джейн Фэрфакс и выдумать о той неблагопристойную историю, которую она выкладывает едва знакомому Фрэнку Черчиллу, а тот уж использует эту историю в собственных целях. И все тот же наставник позволяет ей флиртовать с Фрэнком так же бессердечно, как он флиртует с ней, без всякого намерения принять его предложение, когда он его сделает, в чем Эмма нисколько не сомневается.

Эмма не готова принимать никакие воздыхания, поскольку не желает, чтобы кто-то вторгся в маленький мирок, в котором она царит, и посягнул бы на ее положение. Но ей становится скучно, хочется чем-то занять себя, вот она и привязывается к Гарриет, чуть ли не влюбляется в эту недалекую простушку с хорошеньким личиком, интересную разве тем, что она «неведомо чья побочная дочь». Саму Гарриет этот факт нисколько не занимает, во что сложновато поверить, какой бы недалекой писательница ни задумывала эту героиню. К счастью, собственная глупость и настойчивость ее поклонника спасают Гарриет от унизительного положения, до которого ее чуть не довело руководство Эммы.

Эмма слепа ко всему, чего не желает видеть, и прозревает лишь тогда, когда все ее ошибки изобличаются и она вынуждена следовать добрым советам своего возлюбленного, больше похожего на брата. Остин изумительно раскрывает неосознанное взаимное влечение Эммы и мистера Найтли. Беспомощные слезы героини на обратном пути с Бокс-Хилла после заслуженных упреков Найтли — это слезы девушки, которая созрела телесно, но еще многого не сознает умом. «…И всю дорогу домой по щекам у Эммы — неслыханное дело! — текли и текли слезы, и она не трудилась их сдерживать». И если вначале она находит удовольствие в том, чтобы манипулировать людьми и навязывать им свою волю, то затем приходит к осознанию сладости подчинения. В конце Эмма заявляет, что никогда не станет называть мужа Джорджем, кроме того единственного дня, мысль о котором заставляет ее краснеть. Он всегда будет для нее мистером Найтли и останется учителем, а она — его ученицей. Именно в таких отношениях она находит удовольствие и даже откровенную радость. Если это делает Эмму отчасти похожей на героинь Д. Г. Лоуренса, мы должны признать силу воображения Остин, позволяющего ей с уверенностью и мастерством передавать опыт, выходящий за пределы ее собственного.

А вот в читательском приеме «Эммы» Джейн Остин была вовсе не уверена. В декабре 1815 года она выразила некоторые из своих страхов в письме мистеру Кларку: «Больше всего я беспокоюсь о том, чтобы моя четвертая работа не посрамила то хорошее, что было в предыдущих… Меня преследует мысль, что читателям, предпочитающим „Г&П“, здесь будет недоставать остроумия, а тем, кто предпочитает „М-П“, — здравого смысла». Первые отклики не слишком ее обнадежили. В записанных ею «Мнениях» сорок три посвящены «Эмме», из них двенадцать отчетливо недоброжелательны и только шесть выражают безусловную похвалу. В четырех из этих шести хвалебных мнений роман признается лучшим из ее работ (два из них принадлежат ее братьям, Фрэнсису и Чарльзу), но, как она и боялась, в семнадцати отзывах выражено предпочтение «Гордости и предубеждению». В их семье это мнение разделяла миссис Остин. Но она, во всяком случае, находила «Эмму» «более занимательной», чем «Мэнсфилд-парк». Кассандра была одной из девяти, предпочитающих как раз таки «Мэнсфилд». Фанни не выносила саму Эмму, а вот Анна, возможно, потому, что сама доставляла окружающим немало хлопот, напротив, полюбила ее больше прочих тетушкиных героинь. Алитея Бигг, перечитав роман дважды, признала скучными Гарриет Смит и тему устройства Эммой чужих судеб, и в целом роман понравился ей меньше других. Эдвард «предпочел его „М-П“ — но лишь ему». Другой Эдвард, племянник, мягко указал тетке, что она заставила яблони мистера Найтли цвести в июле. Генри был не в том состоянии, чтобы высказывать свое мнение, но один его высокообразованный друг, сэр Джеймс Лэнгем, «счел роман гораздо хуже остальных», а знакомой Генри, мисс Изабелле Херрис (Джейн как-то обедала с ней и нашла ее умной и утонченной), «роман не понравился — насторожило то, как через характер героини разоблачается женский пол». Остин была близка к раздражению, записывая еще одну претензию мисс Херрис: «Миссис и мисс Бейтс списаны с каких-то знакомых, мне совершенно неведомых». Джеймс и Мэри Остин единодушно заявили, что не могут полюбить роман, «как три предыдущих. Язык отличается, и читается не так легко». Видимо, они же передали мнение кузины Мэри, Джейн Мерден, заявившей, что, «разумеется, он уступает остальным».

Мюррей выдал своему автору двенадцать бесплатных экземпляров. По этому поводу 26 ноября 1815 года Джейн язвительно писала Кассандре: «Все двенадцать экземпляров… предназначены для ближайших моих знакомых — начиная с принца-регента и заканчивая графиней Морли». Список этот, разумеется, составлял Мюррей. Джейн сочла необходимым отправить экземпляр еще и библиотекарю принца, но все остальные раздала родным — все, кроме одного, отправленного Энн Шарп, чем подчеркнула особое ее положение как незаменимого и наделенного острым умом друга. От Энн она особенно ждала откровенности, как прежде умоляла ее «быть предельно честной» по поводу «Мэнсфилд-парка». Но даже Энн ее разочаровала. «Эмма» понравилась ей «больше „М-П“, но далеко не так, как „Г&П“, — героиня приятно поразила своей оригинальностью, восхитил мистер Н., миссис Элтон выше всяких похвал, разочарована образом Джейн Фэрфакс». Проницательная мисс Шарп касается здесь слабого места романа: Джейн Фэрфакс действительно изображена слишком тонкой натурой, чтобы вести себя столь скандальным образом — заключить тайную помолвку и вести тайную переписку… Критику Энн стоило принять и обдумать самым серьезным образом.

Развлечение особого рода доставляла запись оскорбительных по сути высказываний некоторых тупоумных знакомцев. Среди хэмпширских соседей одна дама нашла «Эмму» «чересчур натуральной, чтобы быть интересной», а «дорогой миссис Дигуид» роман «понравился не так, как другие, и вообще, она вряд ли осилила бы его, если бы не знакомство с автором». Да уж, дражайшая миссис Дигуид. Некая миссис Диксон «считает его гораздо хуже „Г&П“, и он еще меньше нравится ей оттого, что там упоминаются некие мистер и миссис Диксон». Один сосед «прочел лишь первую и последнюю главы, поскольку слышал, что роман неинтересен». «Сейчас неподходящие времена, чтобы выводить в книге таких священников, как мистер Коллинз и мистер Элтон».

Но все-таки мнение младших братьев перевешивало всю эту чепуху. Чарльз, например, прочел «Эмму» трижды, раз за разом. А мистер Джеффри из «Эдинбургского обозрения» «читал ее три ночи напролет». И однако, рецензии в знаменитом журнале не появилось.

Мюррей предпринял собственные шаги. Он отправил экземпляр романа Вальтеру Скотту, деликатно предложив тому написать что-нибудь в «Ежеквартальном обозрении». Но он снабдил свое предложение оговоркой, за которую, мне кажется, вполне заслуживает места в аду: «Нет ли у вас желания набросать статейку об „Эмме“? Там недостает событий и фантазии, не так ли?» Скотт и впрямь кое-что «набросал», вяло похвалив Остин за «умение быть столь верной природе, примечать и точно описывать события обычной жизни» и несколько теплее — за ее «обыденные, но комичные диалоги, в которых характеры героев развертываются с драматическим эффектом». Образы мистера Вудхауса и мисс Бейтс показались ему пресными, и он вовсе не упомянул о «Мэнсфилд-парке», к большому и вполне понятному разочарованию Джейн. Его не особенно бойкие пересказы сюжетов «Чувства и чувствительности» и «Гордости и предубеждения» не сослужили им никакой службы. Чуть не половину своей рецензии он посвятил общим рассуждениям о романе, а закончил панегириком романтической любви в противовес «расчетливой осмотрительности», которую он усматривал в некоторых героинях Остин.

Спустя почти десять лет после смерти писательницы Скотт оценил ее творчество гораздо выше: «Эта молодая дама обладает уникальнейшим, на мой взгляд, талантом описывать хитросплетения, чувства и типы обыденной жизни. Писать в напыщенно-витийственном духе — этак сумею и я, и всяк из ныне здравствующих литераторов, а вот искусство тонкого штриха, которое правдивостью описаний и передачи чувств сообщает интерес банальным, затертым вещам и характерам, — такого искусства мне не дано»[212]. Живость, сила, энергия ее голоса заставили его, как и всех читателей, приравнять Джейн к двадцатилетним героиням ее книг — Элизабет, Элинор, Эмме — и назвать ее «молодой дамой», хотя она уже была мертва. И даже тогда, когда он писал о ней далеко не столь сердечно, ей уже было сорок…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 4. Посвящение в рыцари

Из книги Эрих Хартманн — белокурый рыцарь рейха автора Толивер Рэймонд Ф.

Глава 4. Посвящение в рыцари На войне, если вы не способны победить противника в его собственной игре, просто необходимо принимать атакующие варианты… Уинстон Черчилль, 1916 Когда Эрих снова появился в эскадрилье, оправившись после болезни, то обнаружил, что сумел


220. ПОСВЯЩЕНИЕ

Из книги Полутораглазый стрелец автора Лившиц Бенедикт Константинович

220. ПОСВЯЩЕНИЕ Он хвалит свой товар, но сдержанно: народ Зевак во всем готов увидеть повод к сплетням. «Слоноподобная Венера! Только вход Не разрешается несовершеннолетним!» Безусые юнцы, солдатики, легко В предложенную им уверовав программу, Проходят под навес, где


Глава третья Посвящение и посвящённые

Из книги Феномен Фулканелли. Тайна алхимика XX века автора Джонсон Кеннет Райнер

Глава третья Посвящение и посвящённые Великие события всемирной истории, спланированные и осуществлённые человеком, несут на себе печать не христианского духа, но самого неприкрашенного язычества. К. Г. Юнг. Психология и алхимия Есть в нашей химии некая благородная


Посвящение

Из книги Служба в сталинском ГРУ И побег из него. Бегство татарина из разведки Красной армии автора Ахмедов Исмаил

Посвящение После окончания Академии мне предоставили несколько недель отпуска. Вместо того, чтобы отправиться на море или на какой-либо курорт, я его провел дома, вновь знакомясь со своей женой, которую я мало видел даже когда был в Москве, другими словами, просто валяясь


Посвящение

Из книги Саша, Володя, Борис... История убийства автора Гольдфарб Александр

Посвящение Саше Литвиненко и всем “изменникам родины” посвящается И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел. (Деян. 9:18) Покажите мне героя, и я напишу трагедию. (Скотт


Глава первая Посвящение в орден «Доминиканцев»

Из книги Рыцарь бедный автора Панов Василий Николаевич

Глава первая Посвящение в орден «Доминиканцев» В сырой, дождливый день осени 1873 года по Невскому проспекту шли два молодых человека. Это был час, по удачному выражению французов, «между волком и собакой» – быстро наступали северные сумерки. Давно схлынула с широких,


Посвящение

Из книги Люди без имени автора Золотарев Леонид Михайлович

Посвящение Винокурову, Шаеву, Орлову, Исакову, Бражнику, Бортманскому, Быкову, Г.Александрову, А. Скорнякову, И.Тульскому, расстрелянным в трудовом лагере № 8, и многим другим, замученным и умершим от голода —


Посвящение

Из книги Я — Оззи автора Осборн Оззи

Посвящение Я хотел бы посвятить эту книгу всем моим фанам.Благодаря вам у меня была такая чудесная жизнь.Благодарю вас от всего сердца.Да благословит Вас Господь.ОЗЗИ.P.S. Давайте помнить об одном парне по имени Рэнди Роудс, который так много значил для меня.Покойся с миром.


Глава 4 Посвящение в рыцари

Из книги 352 победы в воздухе. Лучший ас Люфтваффе Эрих Хартманн автора Толивер Рэймонд Ф.

Глава 4 Посвящение в рыцари На войне, если вы не способны победить противника в его собственной игре, просто необходимо принимать атакующие варианты… Уинстон Черчилль, 1916 г. Когда Эрих снова появился в эскадрилье, оправившись после болезни, то обнаружил, что сумел


Глава 20. Посвящение солнцу и небу

Из книги Идиотка автора Коренева Елена Алексеевна

Глава 20. Посвящение солнцу и небу В середине третьего курса, в первые месяцы 1974 года, состоялось распределение дипломных спектаклей в училище. Не знаю, за какие заслуги мне выпала роль Джульетты, возможно, благодаря «Романсу о влюбленных», но как бы то ни было, большего


Глава первая. Посвящение

Из книги Джон Кеннеди. Рыжий принц Америки автора Петров Дмитрий

Глава первая. Посвящение 1Первый лимузин кортежа медленно отъехал от Капитолия. Следом двинулись остальные. Вдруг президент встал и обнажил голову.Немногие это заметили — думали, это часть церемониала. Однако — нет. Джек сделал это перед человеком, на которого в этот


Посвящение

Из книги Мяч, оставшийся в небе. Автобиографическая проза. Стихи автора Матвеева Новелла Николаевна

Посвящение Певец растленья маленьких детей! Накалыватель бабочек на спицу! В курортной романистике твоей Я чую грифа! Зрю гиену-псицу! А кто тебе сказал, что ты звезда? Да; иногда бывает гений грубым. Но смачным — никогда. Но красногубым, Но масляным, но хищным —


Глава 1 Борьба и посвящение

Из книги По пути с Богом (сборник) автора Рамдас Папа

Глава 1 Борьба и посвящение Примерно год вел Рамдас борьбу в мирской жизни, полной забот, опасений и боли. Это было время ужасного стресса и беспокойства, – создаваемых, конечно же, им самим. Где выход, где спасение от этого беспомощного состояния, полного страдания? Это


Посвящение

Из книги Дневник молодежного пастора автора Романов Алексей Викторович

Посвящение Детям не нужен крутой отец на один год, им нужен отец навсегда! Я хорошо помню вечер, когда принял важное решение в отношении моего служения. Я слышал, как Сергей Мартюничев говорил с кем-то по телефону. По его словам было понятно, что кто-то решил оставить