ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА

Человек на войне старается не принимать близко к сердцу все, что тяжко отдается на его душе. Но уязвим и этот инстинкт самосохранения.

… Вчера погиб Губин. Он был родом со Смоленщины, где сейчас хозяйничают немцы. Василий о случившемся рассказывает брату, а Федор, хотя сам все это видел, внимательно слушает.

— Наши пошли в атаку. Откуда-то слева застрочил пулемет и заставил залечь, сначала левый фланг, а потом и всю цепь. — Верно, так оно и было. Только Губин, не оборачиваясь, впившись глазами в тот самый пулемет, все полз и полз. — Да, так он полз вперед… — Когда до пулемета оставалось метров двадцать, Губин бросил одну за другой три гранаты и, поднявшись во весь рост, рванулся в траншею. За ним поднялись все. — Да, не так дружно, но поднялись. — После атаки Губина нашли мертвым. Он лежал, вцепившись в горло немецкого лейтенанта, придавив его своим телом. Судя по всему, двоих до этого он заколол штыком, а лейтенант, видимо, увернулся на углу траншеи и выстрелил в него из пистолета в упор. Получается, что фашиста настигла рука уже убитого Губина.

Да, разные бывают люди. Губин — это характер. Какой же должна быть сила ненависти к врагу, если человек и мертвый продолжает драться? Всякое уже довелось увидеть за эти несколько недель на фронте, но такого еще не приходилось. А ведь говорят некоторые, что самое важное для солдата — уметь сдерживать себя, быть хладнокровным. Не всегда, видимо…

В кармане Губина нашли письмо из дома, вернее, из тыла, куда с помощью партизан сумела перебраться его свекровь. Она и писала, что фашисты убили его жену Оленьку и шестилетнего сына. Когда маленький Славик увидел, как немцы схватили мать, он сквозь слезы закричал: "Я скажу папе! Папа придет, он красный командир!" Так Губин сумел отомстить, хотя и не дошел до дома. Василий продолжал рассказывать, но Федор его уже почти не слышал. Он думал о том, что по сравнению с Губиным и многими другими бойцами, родные места которых оказались под немцами, ему ещё повезло. Жена, сыновья, старший брат — вся родня живет далеко отсюда в глубоком тылу. Если бы семья жила благополучно где-нибудь на Урале, то Губина вряд ли нашла такая смерть.

Рядом почти одновременно взорвались три или четыре снаряда. Федор сразу же перебежками бросился в свежую воронку. В тот же миг туда плюхнулся мешок с дисками и следом скатился Василий. Ни на шаг не отстает! Он, конечно, проворнее и выносливее Федора, но во всем старается слушаться его. Ведь Федор — не только старший брат, а самый непосредственный командир первый номер в пулеметном расчете, да и просто у него больше жизненного опыта. Земельный передел в родном Крест-Хальджае, товарищество по совместной обработке земли, затем работа на золотых приисках Алдана — все это послужило ему хорошей школой приобщения к новой жизни, которую он представлял себе как самую человечную и справедливую. Бедняки делили землю и объединялись в артели, боролись, как могли, за лучшую долю, и все были охвачены эпидемией ораторства. Каждому казалось, что он говорит очень важное и решение любого дела зависит именно от его мнения. И на мунняхах то есть на собраниях — выступающего никто не останавливал. Так было в год земельного передела и в течение ряда лет до 1938 года… Эти мунняхи проводились отдельно для бедноты, женщин, молодежи по одному и тому же вопросу. Только потом созывался общий муннях для всех членов артели или жителей той или иной местности. Нечего сказать, вроде демократия была налицо, но обязательно проходило решение, подсказанное представителем райцентра или кем-то из партийных.

В общем, занятное и странное было время. Будто бы все делалось на благо простого труженика: он теперь трудился не на богача, а в артели, то есть, казалось бы, на себя. Особенно стало жить интереснее молодым. У них дел было, что называется, невпроворот: вся перестройка села на новый лад проводилась ими и через них. Открылась школа, начала работать больница, появились такие диковинные вещи как спектакли, показ кинофильмов… Все же жизнь селян, даже в самые урожайные годы, лучше не становилась. Поборов да налогов было больно уж много. К тому же время от времени находила такая напасть, которая проняла бы любого толстокожего. В Крест-Хальджае кроме двух-трех дворов, все жили не шибко хорошо, а «претендентов» в кулаки набралось 64 человека. Так, каждый третий мужик мог стать кулаком да улусное начальство лишило прав лишь четверых, остальных отпустило. Коллективизация сначала шла обычным темпом, то есть люди вступали в артель по желанию. Потом частников обложили таким непосильным налогом, что за год почти все очутились в артельщиках. Летом 1938 года начались репрессии. Двое из НКВД — Сидоров и Борщов — за какие-то двадцать дней «работы» в Крест-Хальджае «раскрыли» и отправили под конвоем в райцентр больше пятидесяти "врагов народа". Вскоре прошла и эта лихоманка, почти все арестованные вернулись — избитые, оборванные — кто с райцентра, кто с Якутска. Так, и худые и добрые события перемежались, как после напасти добро, после ненастья — ясные дни.

Трудно сказать, как отразились на душе Федора превратности жизни, однако он одно твердо знал: возврата к прошлому для него нет, рабоче-крестьянская власть — это его власть. И он был убежден, что все издержки и ошибки исходят от отдельных руководителей, тут сама власть ни при чем. Но невозможно было ему не заметить изменений в поведении людей. На собраниях много говорить перестали, смиренно слушали уполномоченных из райцентра, трудились безропотно, но без былого подъема. Сложа руки никто не сидел, а работа не спорилась. Худо-бедно нужная утварь — техника вроде плуга, косилки — доставлялась и скот породистым стал. Но колхоз еле справлялся с госпоставками по сдаче молока, мяса, зерна. Молодежь под видом продолжения учебы уходила и вместе с ней убывало и веселья, и развлечений. На фермах работали вдовы да одинокие, у которых не было ни кола, ни двора. Снова давал о себе знать старый недуг — туберкулез. Почему так? Отчего жизнь человека-труженика не становилась лучше? На это нужного ответа Федору неоткуда было взять. Может, поэтому иногда на него находило: он готов был дерзить всем, с кем-то почему-либо получалась размолвка, напиться или резаться в карты… Ведь жили же так разгульно Тихоня Васька из конторы «Заготскот» да сборщик налогов Афанасий Голубь. Они-то на него с усмешкой смотрели как на дурачка! Но играть в карты не было денег, а одурманивающего зелья не всегда можно было найти. От подобного настроения его спасала привычная работа. Как брался за какое-то дело, так маета эта, к счастью, куда-то пропадала.

И тут, на фронте, чувство занятости ограждало его от шальной напасти. Когда Василий лег рядом, Федор чуть подвинулся и, переждав, пока немного рассеется дым, приоткрыл глаза. Все же удивительный человек — его брат Василий! Держится как ни в чем не бывало и из своей фляги глотает чай.

— Дай-ка и мне напиться…

И впрямь легче стало: горло не сжимает и в груди свободнее… Федору даже захотелось спросить у брата: "Что же ты? Когда гонялся в родных местах за зайцами, тоже ходил с чаем?" Но взрывы опять участились.

Впереди — затонувшая в снегу деревушка с церковью. Вдоль деревни немец соорудил укрепление из набитых песком кулей. За ним проходит траншея, то там, то сям маячат головы солдат и чернеют пулеметные ячейки. Наши будут брать эти укрепления: такая уж обязанность наступающих.

Вскоре по цепи передали приказ идти вперед. Метров сто братья ползли впереди отделения. Затем, когда отделение стало разворачиваться, подались на левый фланг. Отсюда они поддержали атаку огнем своего пулемета. Но из трех взводов ни один не продвинулся дальше двадцати шагов. После небольшой передышки поднялись снова. Атака не удалась и на этот раз.

У Федора от усталости рябило в глазах, мелко тряслись руки. Горячей пищи не ели ни вчера вечером, ни сегодня утром. Все же, откуда у него такая усталость? Может, ему одному так тяжело? Он обернулся к брату.

Василий выглядит бодрым. От него идет пар, шапка вся в инее, но дышит глубоко и спокойно. Федор вглядывается в лицо брата: все-таки как он осунулся! Кожа на переносице и на скулах потрескалась и начала шелушиться. И не улыбается он… Да что это он? Нельзя же вечно улыбаться. Если бы Федора самого-то увидел бы кто-нибудь из знакомых, обязательно заметил бы, как он похудел и изменился.

Федор снял с плеча вещмешок. Оттуда достал мерзлый хлеб и протянул брату. Тот, сняв штык, стал дробить. Еще Федор вынул из НЗ кусок сахара. Василий, положив его на ладонь, ударом штыка ловко разбил напополам и большую половину протянул брату, а вторую тут же взял в рот.

— Догоняют нас. — Кто?

— Наши. Вон ползут. — Василий, опасаясь, как бы не отругали их за самовольный полдник, сдержанно улыбнулся.

— А, успеем… — Успокаивающе ответил Федор. — Ешь. Надо силы набраться.

— В атаку! — Как только успели братья запить остатком чая из фляги Василия, сквозь треск боя где-то близко послышался голос командира роты.

Подняв пулемет, Федор побежал в сторону воронки от мины, которую приметил заранее. Отсюда и стал поддерживать атакующих. Как кончился диск, Федор, не оборачиваясь, протянул руку за очередным диском и вставляя его, старался выбрать удобную позицию. На шероховатом снежном покрове, кроме мелких сугробов, ничего подходящего не видно. Проваливаясь в наст и с трудом вытягивая ноги из-под снега, Федор продолжал искать место, где можно было бы установить пулемет. Сугроб не выдержит. С рук вести огонь — лишь ворон пугать.

Вдруг перед Федором упал мешок с дисками. Это Василий подбросил. Надо же! Сам-то не мог додуматься… Федор вдавил его в сугроб и, установив на нем пулемет, открыл огонь по ячейке, вспыхивающей длинными языками пламени с самого начала атаки. Он тщетно пытался поймать его на мушку. Дыхание перевести не может и руки не слушаются. Федор тут повел ручку пулемета так, чтобы ствол ходил сверху вниз, слева направо. Тот, к его радости, замолк. "Ы-гы! Так-то!" — крикнул пулеметчик и снова вскочил. Он пошел левее. Стало идти легче. Это он, наверно, перешел пашню.

Добежав до сугроба, под которым угадывалось что-то твердое, пулеметчик лег и, дыша шумно и глубоко, замер. Об щиток дважды треснула автоматная очередь. Не обращая внимания, повернул голову вправо. Вон один ползет, там второй, третий…

Ободренный присутствием своих, дал длинную очередь. Затем, протягивая руку, привычным жестом просит диск. Ему на этот раз диск в руки брат не дал. Чего это отстал? Федор с тревогой обернулся и тут же присел. В шагах десяти от него брат неподвижно лежал на снегу. Весь вытянулся и держится за грудь. "Что с тобой?" — вырвалось у Федора и он бросился к брату. Взял за руку — она бесчувственная. "Убили?!" — Федор, все еще не веря, не желая верить в смерть брата, осторожно приподнял тело Василия и, как бы ограждая от чьего-то удара, обхватил его голову и положил к себе на колени. "Странно-то как, а?.." Пот застыл на лице крупными, как росинки, каплями. Переносица бледная, будто натерли мелом. Зрачки полузакрытых глаз повернуты наверх. Из-под пальцев, прижатых к груди, сочится кровь. Федор прислушался… Нет, ни одна жилка не бьется, ни один мускул не дергается… Предсмертные судороги, видать, уже прошли.

— Василий! Василий! — В отчаянии Федор стал трясти безжизненное тело, потом прижал его к себе. — Басылыкы!.

Федору вдруг показалось, что брат еще живой. Опустив его, внимательно вгляделся в лицо. И вправду живой! Шарики глаз чуть опустились вниз и зашевелились губы:

— Диски… вот… здесь… — Брат хотел было оторвать правую руку от раны, но так и не смог. Он ещё пошевелил губами и тут же весь размяк, остановившиеся глаза приоткрылись, рот тоже…

Как она неожиданна, проста и нелепа эта смерть… Федор сначала не понял, что с братом кончено. Но тут же почувствовал как бьется со странной щемящей болью его сердце. Во рту пересохло. Кровь хлынула в голову. Весь задрожал, в глазах перевернулось поле, завертелось небо"

— Гады, отомщу! Слышите, отомщу! — Зарычал он, сотрясая кулаком в сторону врага.

Привела в себя боль от удара кулаком об штык опрокинутой в снег винтовки. Тут Федор спохватился и поволок тело брата в первую попавшуюся воронку. Там положил труп брата на спину, скрестил руки на груди, закрыл раскрывшиеся веки. Затем встал на колени и склонил голову перед братом.

Вот так-то пришлось расстаться им…

"Похоронят ли тебя? Или ты останешься здесь, занесенный снегом?" От этой мысли Федор содрогнулся и его снова охватила ярость.

— Сейчас… Сейчас, кровопийцы… — Быстро вскочил с места и, забрав мешок с дисками, побежал к пулемету. — Сейчас- Вокруг крики идущих в атаку, треск выстрелов, гул взрывов… Но все это не доходит до слуха Федора. Он видит перед собой только фашистов, которые, не выдержав натиска наших, побежали к траншеям, куда и направляет огонь своего обезумевшего от ярости пулемета. Видит, как падают фашисты, видит, как живые, толкая друг друга, перепрыгивают через убитых, убегая от смертоносного дождя. Видит и злорадно кричит:

— На-ка вам! На-ка вам! Подавитесь!