В ночь смерти он видел кораблекрушение

В ночь смерти он видел кораблекрушение

Жестокий приговор Николаю Лухманову повлёк за собой репрессии советской власти и в отношении ближайших его родственников, чего не позволяли себе русские государи уже со времён императрицы Елизаветы Петровны! В августе 1938 года во Владивостоке были арестованы Ксения и Григорий Гольдберги. Их 8-летняя дочь попала в детский дом.

Из воспоминаний Ксении Дмитриевны:

…Камера была небольшая — приспособленное чердачное помещение без окон. Свет падал лишь из застеклённого люка крыши. Кроме меня, здесь оказались четыре жены командиров, жена следователя, жена врача, женщина из местных, имевшая связь с Харбином, и буфетчица с парохода.

Нина Сергеева, научный сотрудник Дальневосточного отделения АН СССР, сидела почти год. На первых допросах её систематически избивали. В полусознательном состоянии она подписала «нужные» следователям протоколы, оговорив не только себя, но и ряд коллег, о чём очень переживала. Вскоре её увели, и больше ничего о ней я не слышала…

Меня каждый раз убеждали сознаться в шпионской деятельности и связях с братом — врагом народа. Так как признаваться было не в чем, три следователя устроили мне «карусель». После нескольких суток бессонных домогательств я потеряла сознание. При врачебном досмотре выяснилось — я беременна. Вызовы прекратились, но начались мытарства по камерам.

За 8 месяцев их было семь. В одной из них, бывшей церкви, я насчитала больше ста несчастных. Несколько раз в полной тишине мне довелось слушать главы из романа Золя «Дамское счастье». Их читала заведующая библиотекой — «шпионка», воспроизводя текст по памяти, почти слово в слово.

За мной стала ухаживать наша староста, врач детской больницы, арестованная вместе с мужем, командующим дальневосточной авиацией. Из-за холода началось воспаление среднего уха (правого и левого). После безумной боли в ушах и страшного шума в голове вдруг полная тишина. Я оглохла. Слева от меня на нарах лежала молоденькая полька, справа учительница английского языка, с которой мы работали в одной школе. Отёчность до неузнаваемости изменила её лицо. В одну из ночей она и умерла рядом со мной.

Меня как-то подлечили в тюремной больнице. Но начали шататься зубы, мучил фурункулёз. После долгого перерыва вызвали на допрос, но повели через подвал. Стало страшно, мелькнула мысль — на расстрел… Но обошлось. За месяц до срока перевели в тюремный «роддом» с девятью койками и… парашей в углу! Почти все русские женщины здесь были жёны китайцев. Нас и кормили лучше благодаря им, так как поварами здесь были заключённые китайцы.

Я немного окрепла, постепенно вернулся и слух. Только благодаря врачу-заключённому я благополучно родила 1 апреля 1939 года девочку, назвав её именем матери — Верой. Перенесла послеродовой сепсис. Молока у меня не было, и ребёнка пришлось кормить смесью из детской кухни, разогревая её на свечке.

Пришло лето. Нас с детьми начали выводить на какую-то лужайку. Конечно, мы радовались солнцу, воздуху, зелени. Но Верочка заболела токсической диспепсией и стала погибать, но Бог спас!

И вновь допрос — мне дали прочесть отдельные места из протоколов следствия отца и брата. И тот и другой признались в контрреволюционной деятельности…[870]

Дмитрий Афанасьевич Лухманов был исключён из партии и арестован в Поти в начале 1939 года. 13 июня пришла очередь Ольги Михайловны и их сына лоцмана Волика Ошанина! Тюремная эпопея семьи растянулась на… 16 долгих месяцев, из которых два первых оказались особенно тяжёлыми для 71-летнего капитана. Старика били по ногам, и он подписал заранее подготовленный протокол.

Резко изменило ситуацию освобождение 25 ноября 1938 года с поста Генерального палача госбезопасности всесильного Н. Ежова. Правда, оставаясь секретарём ЦК ВКП(б), он был пересажен в кресло наркома водного транспорта, но общество почувствовало — период «ежовых рукавиц» уходит в прошлое. И действительно, 10 апреля 1939 года садист сам оказался на тюремных нарах.

Новому Наркомвнудел Лаврентию Берия, призванному из Грузии обелить имидж Вождя после страшных расстрелов 1937–38 годов, пришлось даже разыграть видимость борьбы с «перегибами» своего предшественника. По всей стране из следственных изоляторов выборочно были освобождены около 40 000 арестантов! В их числе оказались на свободе с прекращением дел и Лухмановы: Ксения с мужем — в ноябре 1939 года, Дмитрий Афанасьевич с женой и сыном — 13 декабря. Будем считать, что им сказочно повезло…

Григорий Гольдберг был спешно переведён в Кронштадт и тут же выехал с женой в Ленинград и далее в Ораниенбаум. Вскоре к ним присоединилась Вера Николаевна и Ксения-младшая, которую ранее вывез из владивостокского детского дома её дедушка (по линии отца).

Восстановленный в правах, но не в партии, старый капитан не прекратил преподавательской деятельности. В 1938, 1941 годах в Москве, Хабаровске и Ленинграде выходят его книги — «На палубе. Из воспоминаний старого моряка», «Рассказы», «На капитанском мостике. Воспоминания капитана дальневосточного торгового флота», «Парусные суда. Краткий исторический очерк». С 1940 года он член Одесского дома учёных, в июне 1941 года становится и «Почётным работником морского флота» с вручением соответствующего нагрудного знака.

Война стояла на пороге, когда карательные органы по указке Хозяина фальсифицировали раскрытие очередного «военного заговора», известного как «заговор героев». С 23 мая по 12 июля 1941 года были арестованы 46 человек, среди которых оказались генерал армии К. Мерецков, генерал-полковники Г. Штерн и А. Локтионов, наркомы оборонных отраслей промышленности Б. Ванников, И. Сергеев, 9 генерал-лейтенантов, в том числе 8 Героев Союза ССР!!! Дважды Героя Я. Смушкевича доставили в камеру на носилках прямо из госпиталя.

В ночь на 25 июня по ордеру НКО увезли в Бутырку и генерал-майора Военной академии химической защиты РККА А. Н. Де-Лазари — родного дядю расстрелянного «врага народа» Н. Лухманова. Не помогли ни звание профессора, ни научные труды[871].

Неведомыми путями выйти на свободу для защиты Родины в начавшейся Отечественной войне удалось лишь единицам. Первую группу военных — около 30 человек из ВВС (некоторых с жёнами) — вывезли в Куйбышев и казнили на окраине города у посёлка Барбыш уже 28 октября. Большинство из оставшихся по решению Особого совещания при НКВД СССР от 13 февраля 1942 года расстреляли в годовщину Красной Армии в Саратове… Среди них оказался и 60-летний дворянин и офицер, историк военного искусства Александр Николаевич Де-Лазари[872].

А Дмитрию Афанасьевичу повезло ещё раз. Многочисленные ученики вспомнили о нём. Приказом наркома Морского флота от 21 сентября 1942 года он был затребован в Москву, заселён в 124-й номер гостиницы «Савой» и назначен капитаном-навигатором Главной морской инспекции. В 1943 году по просьбе наркома П. Ширшова он пишет и издаёт в Москве учебные пособия: «Советы старого капитана молодым морякам», «Морская практика для юнг», «Вооружение парусномоторных судов».

7 ноября его многолетний труд, опыт и знания оценили именными часами, а 60-летие морской службы правительственной наградой СССР — орденом Трудового Красного Знамени (от 31.03. 1944 г.). Выхлопотали ему с женой и комнату в двухкомнатной квартире (№ 41 в доме 40) на Набережной М. Горького. В октябре 1944 года, являясь автором 10 книг, Д. А. Лухманов становится членом Союза писателей СССР[873].

Его литературные произведения увлекательны суровой романтикой и грустью разлук. Они по душе непоседам и бродягам, тем, кто не знает, куда идёт (а такие, как правило, идут дальше всех), тем, в душах которых поют пьянящие струны восторга от окружающего мира. Его рассказы, повести, воспоминания, очерки, сохранившиеся картины парусников для 15-летних капитанов — искателей широт, покорителей-первопроходцев и флибустьеров. Одним словом, для тех, кто их достоин. Последний сборник его повестей «Под парусами» (Зелёная серия) вышел в 1999 году.

В год Великой победы в Москве выходит 16-я и последняя научно-техническая работа учёного и педагога — капитальный учебник «Матрос 1 и 2-го класса» (270 страниц) тиражом в 10 000 экземпляров.

24 мая 1946 года в газете «Вечерняя Москва» читатели могли ознакомиться с последним интервью, данным бывшим мореходом у себя на дому. С фотографии сидящего в кресле за рабочим столом в капитанском кителе бородатого «морского волка», просоленного и пропахшего океанскими ветрами и водами всех широт, в вас широко открытыми глазами всматривается само прошлое, словно оценивая, достойны ли вы его тайн. На вопрос журналиста о том, что давало ему силы жить, 78-летний моряк медленно ответил: «Солёный ветер океана» и неожиданно прочёл свои стихи:

В гавани, мирно в волнах отражаясь,

Фрегат полусгнивший стоит.

Всеми заброшенный, тихо качаясь,

Кажется, будто он спит…

Дремлет старик, и несутся виденья,

Вставши из мрака могил,

Грезятся старому бури сраженья,

Видит себя полным сил…

Много фрегату картин ещё снится,

Тяжко он бедный скрипит,

Словно не хочет никак примириться

С тем, что его век прожит…

Из письма Ольги Михайловны к Ксении Гольдберг от 7 июня 1946 года:

…Почти каждый час изо дня в день видишь, как уходит у Мити интерес, суживается круг волнующего и угасает разум. Вот уже месяц отставлено и чтение. И к столу ему уже ничего не надо, но, несмотря на смертельную тоску, болевые ощущения он упрямо твердит: «Хочу жить!»

Доктора… месяцев 8 тому предсказали, что его жизнь следует исчислять днями — и иное исключено! Ноги отекли, левая рука частично атрофирована, едва передвигается, плохо работает мочевой пузырь. Почти не ест — кофе с молоком, кусочек белого хлеба с маслом и паюсной икрой. И это всё. Борода совершенно изменила его лицо. Пропал интерес и к письмам, и даже к курению. Тяжела для него и московская жара с пылью нашего двора. Раз, два в неделю заходит сын Илюша…

От неё же 30 июня 1946 года:

…Рассудок нашего старика заметно слабеет и угасает. Сидя в кресле, он только иногда курит и смотрится в небольшое зеркало, холя и расчёсывая бороду, которую полюбил… При распахнутой балконной двери приходится часами обмахивать его большой картонкой.

Ни о ком и ни о чём сколько-нибудь близком Митя за последнее время не говорит, никого не хочет видеть, и доволен, что я его не оставляю. Радовался приходам Илюши и приезду внука Димы. Но судьбой нашей после него ничуть не беспокоится. Каждый час отнимал частицу его нравственных сил, его духа…

… В ночь смерти Митя, видимо, видел во сне какое-то кораблекрушение и, не различая сон и явь, просил спасти тонущих людей, помочь им. Я его уверила, что он сам уже всех спас, гибнувших больше нет. Это были его последние обращённые ко мне слова.

Утром часов в 8, уверившись, что он без сознания, я сбегала в поликлинику водников за доктором и сестрой. Пришедшего в 11 часов Илюшу он уже не видел, не реагировал и на приход врача.

Я подошла, положила руку на лоб и стала гладить и целовать бедную головушку. И в этот момент дыхание его вырвалось последний раз и больше уже не повторилось… Это произошло 18 июня. Волик приезжал на неделю, но к похоронам опоздал, три дня был и сын Серёжа. О себе говорить не хочется, но потеряла я не мужа, не друга, а больного ребёнка, для которого была любимой няней.[874]

21 июня некрологом в газете 30 коллег капитана отдали дань памяти своему учителю, наставнику и другу.

Урну с прахом Д. А. Лухманова, последнего из четырёх детей Надежды Александровны, установили в колумбарии Новодевичьего кладбища (секция 65–5–2). По распоряжению Совмина СССР от 7 сентября 1946 года Приказом министра Морского флота от 14 сентября вдове была назначена персональная пенсия за мужа в размере 500 рублей и выплачено единовременное пособие в 10 000.

По иронии судьбы Волик повторил участь родного отца и до конца жизни сохранил за собой фамилию первого мужа своей матери — Михаила Ошанина, так же как Дмитрий Афанасьевич — опозоренного Надеждой Александровной Афанасия Лухманова!

Прошло 50 лет! 6 декабря 1996 года умер, исключен из архивных книг Российского морского регистра судоходства, продан на лом иностранной компании и сухогруз-труженик «Капитан Лухманов»[875], 26 лет бороздивший моря и океаны планеты. Но хочется верить, что когда-нибудь на их просторах вновь, как летучий голландец, будет появляться и исчезать, резать морскую волну и прекрасный парусник «Капитан Лухманов» — наследник традиций «Товарища»[876]. Ведь прошлое это не всегда то, что было, а то, что и сейчас в душе каждого из нас.