ИДУ НА РИСК

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ИДУ НА РИСК

С начала уборки Безверхий шёл впереди, хотя косить озимую пшеницу мы начали с ним в одно время. Максим работал на старой машине, которую получил в прошлом году, я — на новой. Новый комбайн требовал обкатки, и поэтому первые два дня мы даже нормы не выполняли. Это вызвало гнев у директора МТС.

— Эх ты, хвастунишка! — отчитывал меня Иван Борисович. — Обещал по две нормы в день делать, а тут и одной дать не можешь. Кто тебя на собрании за язык тянул? Безверхий не хвалился, а уж вчера полторы нормы сделал. Не выйдет из тебя Поддубного, так и знай — не выйдет!

Директор ждал, что я начну оправдываться, сетовать на сырой хлеб, просить скидку на молодость, на неопытность.

Но я ни о чём его не просил. Хлеб поспел — это было видно каждому. Скидки на молодость не просил: стыдно комбайнёру первой категории об этом даже думать.

Как-то в начале лета Иван Борисович подвёз меня на своей линейке. Ездовой погнал лошадей во весь опор. Правый гнедой хорошо бежал, дышал ровно, а левый, что с лысиной на лбу, храпел. Чувствовалось, быстрая езда лысому не по силам,

— Смолоду его не объездили, — объяснил конюх, — дали сразу большую нагрузку — вот и надорвался. Надо было полегоньку коня втягивать в работу.

Напомнил я Ивану Борисовичу историю с лысым. Сказал, что то же самое может случиться и с мотором, если комбайн не обкатать. А мотор для машины — что сердце для лошади. Потому-то я и начал косить сперва на четверть хедера[12], потом перешёл на половину, а завтра…

— Что — завтра? — оборвал меня, побагровев, Иван Борисович.

— Завтра на полный пущу.

Иван Борисович махнул досадливо рукой и ушёл с участка.

На другой день экипаж выполнил полностью норму, а ещё через день — полторы. Мы могли бы убирать намного больше, если бы не всякие остановки. Самой долгой из них была ночная. С первыми сумерками агрегат прекращал работу. А ночи на юге длинные, хлеба сухие — коси да коси.

— Что поделаешь, — успокаивал меня тракторист Егор Копыт. — Ночью у нас не косят, ночью отдыхать надо. Это, брат, законный простой.

Я никак не мог примириться с тем, что. ночной простой — законный простой. Пассажирские и товарные поезда ночью ходят? Ходят! Пароходы по морям и океанам в темноте плавают? Плавают! Грузовики ночью по шоссе и полевым дорогам движутся? Движутся! Почему бы и комбайну не работать круглосуточно?

Но Копыту нужны были более убедительные примеры, чтобы он поверил в то, что я задумал.

— А ты, Егор, разве весной в темноте не пахал?

— Пахал. Так то ж на тракторе, там и динамо и три фары — целых три глаза. А у комбайна очей нет.

И в самом деле, в темноте не увидишь, на каком срезе косит машина, не заметишь, куда уходит зерно — в бункер или в полову. И всё из-за того, что агрегат не освещён… Но разве нельзя сделать так, чтобы и у комбайна были «очи»?

— А луна нашему делу не помощник? — подсказала Клава.

— А какой от неё прок?

— Да ты, Егорушка, внимательно погляди. Луна посевы освещает, трактору дорогу показывает, — ответила Вороная.

Между тем луна, будто наблюдая за разговором штурвальной с трактористом, расстилала перед нами свою дорожку, как бы желая помочь. Но стоило мне поддержать Клаву, сказать, что для ночной уборки используем и лунный свет, как набежали облака и луна скрылась. Этим не преминул воспользоваться Егор.

— Лунный свет, говоришь? А где он? Луна — плутовка: от нас отвернулась, спряталась. — И Егор рассмеялся.

Ночью вести косовицу труднее, чем днём. И это правильно. Днём со штурвальной площадки можно заметить высокие гребни, бугорки, «земные рифы», лежащие в десяти-пятнадцати метрах впереди идущего агрегата. Опытные капитаны морских кораблей стараются обойти рифы и мели, а нам, водителям степных кораблей, обходить гребни и бугорки нельзя. Обойдёшь — и на поле останутся нескошенные «косички». А если зазеваешься, пальцы режущего аппарата зароются в землю: Беда! Подымешь хедер высоко — колосьев много на поле останется, много хлеба колхоз потеряет.

Если Егор Копыт возражал против ночной уборки из-за того, что комбайн не освещён, то Сапожников, который всегда горячо поддерживал всё новое, на этот раз со мной не согласился. Об освещении комбайна он не говорил. В Удмуртии, где он жил до переселения на Кубань, в июле стоят светлые ночи, а на северо-западе — белые ночи, поэтому можно, не зажигая фары, косить хлеб. Но зато там выпадает обильная роса. В Удмуртии сеяли главным образом рожь. За ночь эта высокорослая культура сильно увлажнялась, и убирать её было невозможно.

— Не выйдет! — заявил Сапожников. — Про росу забыл? Ночью хлеб сыреет, солома намотается на барабан, на рабочие узлы — и стоп машина!

Кубанские ночи не похожи ни на удмуртские, ни тем более на ленинградские. Они тёмные и, как правило, безросные. Выйдешь в степь среди ночи, подойдёшь к хлебостою, нарвёшь пучок пшеницы, потрогаешь солому — сухая, словно порох. Да и хлеба здесь не такие длинносоломистые, как под Ижевском. Косятся легко.

— Нельзя зерном рисковать, — решительно произнёс Сапожников. — Брался за ночную уборку один комбайнёр — ничего путного не вышло. А ты…

— А я докажу, что хлеб можно убирать и ночью.

— Эх ты, горячая голова! Зачем два раза горчицу пробовать? Разве для того чтобы убедиться, что она горькая. Зачем ночью хлеб косить? Разве только для того чтобы его переполовинить.

— Не переполовинить, Афанасий Максимович, а скорее убрать…

— Быстрота нужна, а поспешность вредна, отрезал Сапожников, пытаясь охладить мой пыл, — Конечно, можно сделать быстро, да нечисто. Утром выедут в степь колхозники — не жди от них пощады. Думаешь, «на дядю» спишут потери? С позором с поля комбайнёра проводят, да ещё под суд отдадут. И придётся тебе ответ держать.

— Ну что ж! Готов держать ответ перед всем колхозом, только разреши мне для пробы убрать хотя бы четверть гектара.

— Да, чуть было не забыл, — сказал Сапожников, пуская в ход ещё один довод. — Вчера из райкома партии звонили. Предупредили, что к нам на экскурсию едут курсанты из станицы Ленинградской. Будущие комбайнёры хотят посмотреть, как ты днём косишь.

— С пятницы на субботу думаю начать. Хорошо, что курсанты приедут, пускай посмотрят и оценят, как я в безросные ночи хлеб убираю.

— Ну и упрямец же ты, Костя! Раз настаиваешь, давай пробную сделаем, но знай…