Глава XXVII Фанданго

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XXVII

Фанданго

Кроме нас, единственным судном в порту был барк из Ситки, принадлежавший русскому правительству. На нем было восемь пушек (впрочем, четыре оказались лишь бутафорией) и в качестве пассажира экс-губернатор, направлявшийся в Мазатлан через Вера-Крус. Он предложил захватить наши письма, которые легко переслать из этого города в Соединенные Штаты. Мы заготовили целый пакет, датированный «января 1-го, 1836». Губернатор исполнил свое обещание, и письма были доставлены в Бостон в первой половине марта, то есть скорее, чем это могло быть сделано с помощью любого иного почтового сообщения через континент.

«Пилигрим» простоял в Монтерее всю вторую половину ноября, ожидая нашего прибытия. Каждый день капитан Фокон поднимался на холм и всматривался в горизонт, но в конце концов потерял всякую надежду, полагая, что мы пошли ко дну во время того шторма у мыса Консепсьон, который бушевал вдоль всего побережья Калифорнии и выбросил на берег несколько судов, стоявших, казалось бы, в самых безопасных портах. Английский бриг, укрывшийся в Сан-Франциско, потерял оба якоря; «Роса» села на илистую банку у Сан-Диего, а сам «Пилигрим» еле-еле отстоялся на трех якорях в Монтерее. В первых числах декабря он вышел в Сан-Диего.

Мы остались в Монтерее на воскресенье, и, поскольку за последние три месяца у нас не было ни одного свободного дня, все захотели съехать на берег. Утром после мытья палубы и завтрака те, кто был отпущен, принялись чиститься, и, пустив в ход пресную воду, куски мыла и широкие грубые полотенца, старательно выскребали друг друга. Проделав это, мы по двое отправлялись на полубак с ведрами и обдавали один другого водой. Затем надо было позаботиться об «оснастке». Как всегда, на свет появились лакированные башмаки, белые носки, широченные парусиновые брюки, голубые куртки, парадные клетчатые рубашки, черные платки, блестящие лакированные шляпы с целой саженью черной же ленты и шелковые платки. Оставалось только завязать в шейный платок несколько долларов, и все было «в лучшем виде». Кормовая шлюпка отвезла нас на берег, и мы растеклись по городу. Я хотел пойти в церковь, чтобы посмотреть богослужение, но мне сказали, что здесь бывает только ранняя месса. Тогда мы решили проведать тех американцев, англичан и мексиканцев, с которыми свели знакомство в прошлый раз. В полдень нам удалось раздобыть лошадей и съездить в миссию кармелитов, расположенную в лиге от города. Там для нас приготовили нечто вроде обеда — мясо, яйца, маисовые лепешки и немного дешевого вина. Все это было подано нам благодаря попечениям того же major-domo, который и на сей раз отказался от какой-либо платы за божье подаяние, но с глубоким поклоном принял наш подарок, сопроводив это уже знакомым «Dios se lo pague!» [47]

После трапезы мы устроили великолепную скачку по окрестностям и возвратились в город сразу после захода солнца. Наши товарищи, которые не пожелали ехать с нами, полагая, что матрос на лошади подобен рыбе в корзине воздушного шара, прочно ошвартовались в винной лавочке, где стоял страшный шум и было полно народу, по всему было видно, что неприятностей им, по-видимому, не избежать, а ночь они проведут в каталажке. С большим трудом удалось доставить их к шлюпкам. Как всегда, после возвращения матросов с берега наш кубрик на всю ночь был свидетелем буйных сцен. Перепившиеся буяны утихомирились лишь перед рассветом, но их подняли вместе со всеми и целый день продержали на работе — с раскалывающимися от головной боли черепами им пришлось перетаскивать шкуры. Таковы матросские развлечения.

Во время нашей стоянки в Монтерее не случилось ничего примечательного, кроме кулачного поединка, происшедшего на судне и давшего некоторую пищу для разговоров. Наш широкоплечий, большеголовый парень с Кейп-Кода всячески задирал и притеснял слабого юнгу-новичка из Бостона, обладая преимуществом в возрасте (ему было уже шестнадцать), физической силе и опытности. Однако юнга быстро осваивал матросское ремесло, креп с каждым днем и начал оказывать сопротивление своему угнетателю. Но тот продолжал оставаться хозяином положения и не упускал случая унизить мальчишку. Как-то после полудня они сильно повздорили, и Джордж (бостонец) заявил, что готов драться с Натом, если все будет по правилам. Привлеченный шумом старший помощник вытащил обоих из кубрика на палубу и приказал либо пожать друг другу руки, либо драться, пока один не признает себя побежденным. Видя, что ни тот, ни другой не желают мира, он вызвал всех матросов на палубу (капитан был на берегу), провел черту и поставил противников по обе стороны от нее. Потом привязал трос к кофель-нагелю и протянул через палубу чуть выше пояса противников. «Ниже троса не бить!» Парней поставили лицом к лицу и они бросились друг на друга, словно бойцовые петухи. Нат своими кулачищами быстро «пустил кровь» сопернику, разукрасив его лицо и руки ссадинами и синяками, и мы каждую секунду ожидали, что Джордж запросит пощады. Но чем больше доставалось мальчишке, тем упорнее он дрался. Снова и снова валился он на палубу, но всякий раз с доблестью льва вставал у черты и принимал тяжелые удары, при глухом звуке которых наши сердца сжимались от жалости. В конце концов рубашка на нем была разорвана, а лицо залито кровью, но, сверкнув глазами, он поклялся, что будет стоять до конца, пока один из них не свалится замертво, и тут же с яростью бросился на противника. «Коли остался последний заряд, не все пропало!» — подбадривали его матросы. Нат хотел было сойтись с ним врукопашную, чтобы развить свое преимущество, но старший помощник осадил его, сказав, что царапаться не пристало. Тогда Нат вернулся к черте, но у него побелели губы и удары он наносил не как прежде, а вполсилы. С ним явно что-то случилось. Не знаю, то ли он испугался, то ли, будучи по натуре добродушным малым, не хотел больше бить мальчишку. Во всяком случае, Нат дрогнул. Он всегда был хозяином положения — выигрывать ему было нечего, зато терял он многое. Его противник, чувствуя себя несправедливо угнетенным, наоборот, отстаивал свою честь и независимость. Скоро все кончилось. Нат уступил, хотя сам почти не пострадал, и уже никогда больше не пытался разыгрывать из себя повелителя. Мы отвели Джорджа на бак и там вымыли его, похвалив за примерную стойкость. С тех пор он стал «кем-то» на судне, отстояв свое право на уважение. Идея мистера Брауна оказалась весьма удачной, ибо до самого конца плавания среди нашей молодежи уже не возникало никаких неприятностей.

Среда, 6 января 1836 г. Снялись из Монтерея, имея на борту пассажирами нескольких мексиканцев, и взяли курс на Санта-Барбару. Несколько часов нам сопутствовал свежий ветер и до темноты мы развили великолепный ход, но потом, как обычно, задул береговой бриз, и пришлось идти сколь можно круче. В числе наших пассажиров находился юноша, являвший собой воплощение разорившегося джентльмена. Он сильно напомнил мне некоторые персонажи из «Жиля Блаза». Происходил он из местной аристократии и унаследовал от родителей чистую испанскую кровь. Прежде они занимали в Мехико высокое положение. Отец одно время был даже губернатором провинции и, сколотив большое состояние, обосновался в Сан-Диего, где построил просторный дом, разбил парк, держал целую свиту индейцев и вообще вел себя как настоящий гранд. Своего сына он отправил учиться в столицу, и тот вращался в лучшем обществе. Несчастливые обстоятельства, расточительность и прежде всего полная неспособность извлечь из денег хоть малейший доход быстро истощили немалое состояние. Когда дон Хуан Бандини возвратился домой, хоть он и был воспитан в рамках безукоризненных правил, чести и благородства, но не имел ни средств, ни места, ни занятия, позволявших бы ему вести тот рассеянный, экстравагантный образ жизни большинства юношей из хороших семейств. Честолюбивый в помыслах, но не способный ни на какое дело, зачастую он был лишен даже хлеба, однако, как многие ему подобные, внешне держался с высокомерием человека своего круга, хотя его нищета не оставалась тайной для последнего индейского мальчишки, а при виде каждого лавочника его охватывал трепет. Он имел тонкую талию, его походка была изящной, прекрасно танцевал, безупречно говорил по-кастильски, и весь его облик свидетельствовал о благородном происхождении. За его проезд (я узнал это потом) кто-то заплатил, поскольку он совершенно не имел средств, а жил единственно щедротами нашего агента. Со всеми он был отменно любезен, беседовал даже с матросами и дал четыре реала (не сомневаюсь, они были у него последними) стюарду, который прислуживал ему. Мне было искренне жаль этого человека, особенно когда я видел его в обществе другого пассажира — толстого и вульгарного торговца-янки, нажившего свой капитал в Сан-Диего на расточительности все тех же Бандини. Он уже получил закладные на их стада и земли, а теперь покушался и на фамильные драгоценности — последнюю опору этого семейства.

Дон Хуан путешествовал в сопровождении слуги, который был жиль-блазовским персонажем не в меньшей степени, чем его патрон. Он величал себя личным секретарем, хотя вряд ли для него находились какие-нибудь письменные занятия, да и жил он в твиндеке вместе с парусным мастером и плотником. Однако это была незаурядная личность: он свободно читал и писал, говорил на правильном испанском языке, объездил почти всю Латинскую Америку, бывал в разных житейских переделках и кем только не служил, но обычно занимал положение доверенного лица при какой-нибудь важной персоне. Я поддерживал знакомство с этим человеком, и за те пять недель, пока он был у нас на судне (а он оставался с нами до прибытия в Сан-Диего), получил от него больше сведений о политических партиях в Мехико, а также о быте и обычаях различных слоев тамошнего общества, чем мог бы узнать от кого-либо другого. Он с величайшим терпением исправлял мое испанское произношение и обучил меня многим разговорным фразам и междометиям. Кроме того, я взял у него для прочтения пачку довольно свежих газет, издающихся в столице Мексики.

Утром на вторые сутки после отплытия из Монтерея мы вышли к мысу Консепсьон. Был яркий солнечный день, и сильный ветер благоприятствовал нам; все являло разительный контраст с тем, что мы испытали здесь два месяца назад, когда пришлось дрейфовать при бушевавшем норд-весте только под фор- и грот-триселями.

— Вижу парус! — закричал вдруг матрос, готовивший брам-лисель-спирт.

— Откуда виден?

— С наветренного борта, сэр.

И через несколько минут мы увидели бриг, который выходил из-за мыса. Отдав лисель-фалы и обстенив паруса на гроте и бизани, мы остановились. Бриг привелся к ветру, обстенил грот-марсель и тоже лег в дрейф; теперь можно было видеть его заполненную людьми палубу, по четыре пушки с каждого борта, коечные сетки, и вообще все на военный манер, не хватало разве что боцманской дудки и золотых галунов на юте. Низкорослый, широкоплечий мужчина в грубой серой куртке стоял у наветренного борта с рупором в руках.

— Эй там, что за судно?

— «Элерт».

— Откуда вы? — и прочее.

Как оказалось, мы встретили бриг «Конвой» с Сандвичевых островов, который занимался промыслом морской выдры на островах калифорнийского побережья. Вооружение брига объяснялось тем, что он был contrabandista. Выдра весьма распространена на здешних островах. Она представляет немалую ценность, и на каждую вывозимую шкурку наложена пошлина. Однако у этого судна не было ни лицензии, ни оплаченного налога, да, кроме того, оно еще незаконным способом снабжало тамошние торговые суда всевозможными товарами. Наш капитан предупредил их, чтобы они опасались мексиканцев, но получил ответ, что во всем Тихом океане у тех не найдется ни одного равного им по числу пушек судна. Это, несомненно, был тот самый бриг, который несколько месяцев назад объявился у Санта-Барбары. Такие суда нередко плавают в калифорнийских водах годами, не заходя ни в один порт, а дрова и воду берут на островах, да изредка пополняют запасы в Оаху.

Воскресенье, 10 января. Достигли Санта-Барбары, но уже в среду нам пришлось спешно оставить на дне наш якорь и уходить в море из-за зюйд-оста. На следующий день мы возвратились к своему якорному месту и были единственным судном во всем порту. «Пилигрим» проходил здесь недель шесть назад рейсом из Монтерея и получил сообщение, что мы благополучно прибыли в Сан-Франциско.

Тем временем на берегу завершались приготовления к свадьбе нашего агента и доньи Аниты де ла Гуэрра де Нориэга-и-Корильо, младшей дочери местного гранда дона Антонио Нориэго, главы знатнейшей калифорнийской фамилии. Стюард уже три дня «сидел» на берегу и готовил всевозможные печенья и пирожные, для чего ему неоднократно отправлялись наши лучшие припасы. В день, назначенный для бракосочетания, мы отвезли капитана на берег и получили приказ приехать за ним к вечеру, а также позволение посмотреть праздник и фанданго. Возвратившись на судно, мы увидели, что у нас готовятся к салюту. Пушки были заряжены, заряды изготовлены, зажжены фитили, и флаги готовы к поднятию. Я стоял с правого борта у кормовой пушки, и все мы ждали сигнала с берега. В десять часов невеста в черном одеянии вместе с сестрой направилась в исповедальню. Прошел почти час. Наконец большие врата церкви распахнулись, нестройно зазвонили колокола, и невеста, наряженная уже во все белое, вышла вместе с женихом, а вслед за ними потянулась длинная процессия. Едва новобрачные переступили порог церкви, у нас на баке взвилось белое облачко, и громкий залп эхом разнесся по бухте и окрестным холмам. В тот же миг судно расцветилось множеством флагов и вымпелов. За этим последовали двадцать три выстрела с интервалами в пятнадцать секунд. На закате был дан такой же салют, а все флаги спустили. Мы считали, что получилось совсем неплохо — по залпу каждые пятнадцать секунд — и это на «купце» с двадцатью матросами при четырех пушках.

После ужина была вызвана команда капитанского вельбота, и мы, одетые «по полной форме», отправились на берег, где вытащили шлюпку на песок и пошли смотреть фанданго. Дом отца невесты был самым лучшим в городе, с большим парадным двором, где был натянут тент, под которым смогли укрыться несколько сотен человек. Еще издали мы услышали ставшие привычными звуки скрипок и гитар и увидели настоящее столпотворение. Тут собрался чуть не весь город — мужчины, женщины, дети, — так что для танцоров почти не оставалось места. В подобных случаях обычно никому не посылают особых приглашений, так как рады всем и каждому, хотя внутри дома убирают особое помещение для друзей и родственников жениха и невесты. Тут же рядами сидели старухи и хлопали в ладоши в такт музыке. Среди многих задорных мелодий, которые исполняли музыканты, мы узнали и несколько наших, популярных в Америке мотивов, которые, впрочем, наверняка были позаимствованы у испанцев. Танцы меня разочаровали. Женщины сначала стоят на месте, как-то неестественно вытянувшись, опустив руки и не поднимая глаз, потом начинают словно скользить по полу, так как не видно, как они перебирают ногами, поскольку подол платья достигает земли и полностью скрывает их. При этом лица сохраняют самое серьезное выражение, словно они не танцуют, а находятся в церкви. Так что вместо ожидаемых мной темпераментных, зажигательных испанских танцев я увидел нечто вялое и безжизненное — во всяком случае, так танцуют женщины. Мужчины выглядели лучше. Они танцевали с грацией и вдохновением, вращаясь вокруг своих почти неподвижных дам, стараясь как можно эффектнее показать самих себя.

Кстати, было много разговоров про нашего приятеля дона Хуана Бандини, и когда он появился в самом конце вечера, то продемонстрировал нам грациознейший танец, какой я когда-либо видел. Он был одет в прекрасно сшитые белые панталоны, короткий жилет темного шелка с затейливым узором и белые чулки, а его стройные ноги облегали тонкие сафьяновые туфли. Легкость его фигуры совершенно гармонировала с самим танцем, и он порхал в воздухе с изяществом молодого фавна. Казалось, полет лишь случайно прерывался, когда ему нужно было коснуться земли. Однако он вовсе не стремился вскружить голову зрителям вихрем танца, напротив, он как бы подавлял в себе страсти. Ему громко хлопали, и он много танцевал. После ужина начались вальсы, которые, впрочем, были уделом немногих gente de raz?n и почитались признаком аристократического лоска. Здесь дон Хуан также показал себя с лучшей стороны и в паре с сестрой невесты доньей Ангустией, очень красивой женщиной и общей любимицей, проделывал множество красивых фигур, так что их вальс занял чуть ли не полчаса, и все это время никто, кроме них, не танцевал. Им долго и шумно хлопали, все старики от восторга вскочили со своих мест, а молодежь с воодушевлением размахивала шляпами и платками. Однако самым веселым развлечением вечера — поскольку это был карнавал — было разбивание пустых яиц, наполненных одеколоном и прочими пахучими веществами о головы присутствующих. Женщины тайком и в большом количестве принесли с собой эти метательные снаряды, и все удовольствие состоит в том, чтобы изловчиться и расколоть такое яйцо о голову отвернувшегося мужчины. Тот по законам галантности обязан отыскать даму и ответить ей той же любезностью, однако же непременно так, чтобы она была застигнута врасплох. Прямо передо мной стоял с важным видом высокий, величественный дон с огромными седыми бакенбардами. Вдруг я ощутил на своем плече чье-то легкое прикосновение и, обернувшись, увидел донью Ангустию — сестру невесты. Мы все хорошо знали эту миловидную женщину, уже побывавшую на «Элерте» в качестве пассажирки. Она стояла, приложив палец к губам, и знаками показывала мне отойти чуть в сторону. Я отодвинулся, она же подкралась сзади к дону и, смахнув одной рукой с его головы необъятное сомбреро, другой мгновенно расколола яйцо, тут же скользнула в сторону и исчезла в толпе. Дон медленно повернулся — по его лицу стекали ручейки одеколона, а со всех сторон раздавались взрывы смеха. Некоторое время он беспомощно озирался, пока взгляды множества смеющихся глаз не указали ему на прелестную шалунью. Она была его любимой племянницей, и старому дону Доминго оставалось только рассмеяться вместе со всеми. Юные пары все время разыгрывали подобные шутки и затевали друг с другом настоящую войну с преследованиями и увертками, при которых каждое успешное нападение вызывало всеобщее ликование толпы.

Другая забава долгое время оставалась для меня совершенной загадкой. На середину выходила хорошенькая молодая девица, называвшаяся по этому случаю невероятно кощунственно для этой страны — Espiritu Santo (Святой Дух), и начинала танцевать. Потом сзади подкрадывался какой-нибудь юноша, одевал ей на голову свою шляпу по самые брови и тут же прятался обратно в толпу. Она продолжала танцевать некоторое время, а затем под общие возгласы толпы сбрасывала шляпу на землю, а молодому человеку приходилось выступить вперед и подобрать ее. Некоторые особы сбрасывали шляпу без промедления, другие не снимали ее в продолжение всего танца; когда же с поклоном выходил владелец, возвращали шляпу из рук в руки. Наконец я начал догадываться о смысле происходящего, и впоследствии мне объяснили, что шляпа — это своего рода комплимент и предложение быть до конца вечера кавалером девицы, а к ночи — проводить ее до дому. Если шляпа летит на землю — предложение отвергнуто, и незадачливому воздыхателю приходится подбирать ее под градом насмешек. Больше всего веселятся, когда кавалер одевает девице шляпу, не позволяя ей увидеть, кто сделал это. В таком случае ей приходится либо сбросить ее, либо оставить на своей голове наудачу, когда же обнаруживается владелец, смех зрителей нередко обращается на кого-нибудь из двоих.

Около десяти часов капитан созвал нас, и мы возвратились на судно в приподнятом настроении, получив большое удовольствие от необычного зрелища, оказавшись благодаря этому в глазах команды важными персонами, которым есть что порассказать. К тому же теперь нам предстояло съезжать на берег каждый вечер, пока не окончатся празднества, длящиеся обычно не менее трех дней. На следующий день двоих из нас послали в город, и на обратном пути мы не преминули заглянуть к сеньору Нориэго. Музыканты были на своих местах и слегка пощипывали струны. Кое-кто из низшего сословия уже развлекался танцами, которые продолжались с небольшими перерывами весь день. Впрочем, только к вечеру собирается настоящая толпа, появляются люди высшего круга (?lite) и всех охватывает воодушевление. В последний день праздника мы опять попали на берег, но монотонная гнусавая музыка, протяжные выкрики женщин, служившие словно аккомпанементом, и хлопки в такт вместо кастаньет показались нам на этот раз утомительными. Зато мы сами стали предметом внимания. Наши матросские костюмы — а мы тщательно следили, чтобы они всегда были аккуратны и без малейшего изъяна — вызывали немалое восхищение, а со всех сторон нас просили, чтобы мы показали танец американских матросов. Однако после двух-трех смехотворных па, проделанных некоторыми нашими земляками около мексиканок, мы почли за лучшее представить зрителям американские танцы. Наш агент, облаченный в тесный черный фрак, доставленный из Бостона, в высоком крахмальном воротничке, выглядевший так, словно он насажен на вертел и может двигать только руками и ногами, тоже вышел в круг сразу после Бандини, и мексиканцы могли по достоинству оценить грациозность янки.

В последний вечер праздник продолжался с еще большим задором, однако в самый разгар веселья капитан велел нам отправляться на судно, так как был сезон зюйд-остов и он боялся слишком долго задерживаться на берегу. Его предусмотрительность оказалась ненапрасной — в эту же ночь мы оставили якоря на грунте как плату за развлечения на берегу, вышли в море, спасаясь от зюйд-оста, который продлился двенадцать часов, и вернулись на свою якорную стоянку только на следующий день.