Глава девятая ПОСЛЕДНИЕ ИЛЛЮЗИИ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава девятая

ПОСЛЕДНИЕ ИЛЛЮЗИИ

«Мы уверены: коммунизм — это не жирный рай проголодавшегося мещанина и не сонно-розовая даль поэтического бездельника, коммунизм — это последняя и вечная битва человечества, битва за знание, битва бесконечно трудная и бесконечно увлекательная. И будущее — это не грандиозная богадельня человечества, удалившегося на пенсию, а миллионы веков разрешения последнего и вечного противоречия между бесконечностью тайн и бесконечностью знания».

А. и Б. Стругацкие

(Из ответа на анкету журнала «Техника — молодёжи», № 10, 1961)

«…Я выезжаю к вам, будем неделю работать, как проклятые».

(Из письма А. Стругацкого — Б. Стругацкому, 19 марта 1958 г.)

Вопрос: на каком фоне рождалась и оформлялась в книги эта яростно- наивная и отчаянно-оптимистическая философия? Кстати, чуточку слишком яростная: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ». Они ещё убеждают всех вокруг, что правы, но уже сами себе немножечко не верят. А фон-то, в общем, весьма будничный: и работы всякой невпроворот и домашних забот не меньше. На совместное творчество времени остаётся не так уж много…

Начнём со старшего брата и с 1958 года. Вот что он пишет младшему о грядущем переходе на новую работу (письмо датировано 19 марта, но пишется, как мы поймем из дальнейшего, накануне):

«…Сегодня был у меня очень интересный день. Пришёл это я в Детгиз, сдал последнюю вёрстку „Пепла“, а мне и говорят: „Переходите работать к нам. Сначала для вида поработаете с научно-популярной литературой, а затем с богом и за научную фантастику“. Я, конечно, перепугался и пока ничего определённого не ответил. Там видно будет».

А теперь заглянем в личный дневник АНа. В те годы он взял за правило все даты и дни недели записывать по-японски. Так что мне как биографу пришлось снять с полки учебник японского языка и потратить некоторое время на изучение их числительных. Кстати, всё оказалось совсем не так сложно.

17 марта, понедельник (это я сам перевёл!):

«…Звонил Боровик (да, именно тот — будущий тележурналист Генрих Боровик, он тоже одно время работал в Гослитиздате. — А.С.), сообщил, что в Детгиз нужен ст. редактор по научной фантастике. Завтра иду посмотреть.

„Спон. рефл.“ взят с машинки — 30 р. Вместо „триггеров“ напечатали „триперов“. Последняя часть меня не удовлетворяет.»

18 марта, вторник:

«Зашёл в Детгиз, сдал сверку Черненко, она показала мне, где Компанеец (Василий Георгиевич Компаниец, главный редактор издательства. — А.С.). Затем отправился в Мол. Гвардию. Моралевича не было, сдал рукопись ему на стол. Меня связали с Бертой (с Белой, разумеется. — А.С.) Григорьевной Клюевой, 41 к. 5 эт. Очень симпатичная бабочка. Договорились, что я представлю ей аннотации на наиболее интересные вещи. Затем поехал к Боровику, получил „Семь лет“ и вернулся в Детгиз. Говорил с Компанейцем. Оказывается, им нужен редактор не для НФП (научная фантастика и приключения. — А.С.). А для научно-популярной л-ры. Говорил с Касселем. Он меня успокаивал. Договорились встретиться в четверг на предмет внештатной работы. Купил 4 папки».

Четыре папки — вот что важно! Четыре папки для будущей нетленки наверняка его утешили сильнее, чем разговор с Касселем. Ну, не берут пока на НФ — и ладно, перебьётся, будет работать, как и прежде. А брату напишет, что всё хорошо, чтобы не беспокоился. Какая, в конце концов, разница — штатно работать, внештатно — главное работать.

14 апреля умер мамин брат дядя Саша, тот самый мясник, который подкармливал юного Аркадия в войну и женить пытался… Звонки, телеграммы, похоронное бюро. И в тот же день пришлось тащиться ещё и на занятия по основам оружия массового уничтожения, проводимые военкоматом в ДК имени Горбунова. А похороны были 16-го.

Весь май и всё лето он плотно работает над акутагавским «Каппой» («В стране водяных»), редактирует сразу на два издательства, при этом в одно регулярно ходит, переписывается с БНом, и они что-то всё время придумывают, наконец, он очень много читает.

В начале августа случаются сразу два приятных события: 6-го приезжает Борис, чтобы поработать в отпуске до 18-го, а 7-го они вдвоём идут в Домжур, и там АНу вручают давно обещанный членский билет Союза советских журналистов.

Принято считать, что СЖ СССР был создан только в 1959-м. Это не так: журналистский профсоюз существовал ещё с начала 1920-х, а в 1959-м произошла лишь смена вывески и реорганизация, ничего принципиально не давшая. Членство в ССЖ никогда не позволяло не работать — скорее наоборот, обязывало иметь профессию, связанную с прессой, но всё-таки это был какой-то статус, и начинающему писателю жить помогал.

Симпатичная запись сделана 19 октября, в пушкинский День лицея:

«Купил шкаф за 1300 руб. И 150 р. за перевозку. Вот и всё. Мне больше нечего желать в материальном смысле».

И ещё одну сторону жизни мы несправедливо обошли стороной. АН

часто ходит в кино, но положительных впечатлений мало. Вот одно из них

— 12 ноября:

«Смотрел „Очередной рейс“. Весьма неплохо».

Вкус не изменяет ему. Это был первый фильм сценариста Бориса Васильева. Будущего автора «А зори здесь тихие…», «Офицеров», «Завтра была война» и ещё многих великолепных повестей и сценариев.

С 4-го по 8-е декабря АН в Ленинграде. В дневнике по пунктам перечислены все тамошние впечатления:

«1. Борис получил деньги за СБТ (очевидно, АН привез ему какой-то аванс по договору, возможно, это и был главный повод для поездки. — А.С.).

2. Борис устроился на работу в лаборатории счётных машин.

3. Составили подробный план СБП („Страшная большая планета“, будущий „Путь на Амальтею“. — А.С.).

4. Борис дал идею „Возвращения“ и отверг „Букет роз“.

5. Я начал в хемингуэевском духе „Глубокий поиск“.

Пили, веселились, но было грустновато».

Ещё бы не грустновато! Это их всего лишь третья встреча за весь год. Редактор из «Детгиза» Черненко подбила его 21 декабря выступить в Доме детской книги. Не избалованный подобными приглашениями автор согласился. Вот что из этого вышло:

«Был в Доме детской книги. Разочарован. Пришлось говорить с малышами 6 — 8 классов. Но им всем нравится „Пепел Бикини“. Единственное утешение. Купили бутылку водки, и я её за обедом выпил. Наташка больна. Читал ей „Барона Мюнхгаузена“. Играли в карты. Хотелось спать, а заснуть не мог долго».

В дневнике за 1959-й год значительно меньше записей об англоязычной фантастике и больше о собственных с БНом рассказах, сочиняемых под рабочими названиями, которые зачастую нелегко расшифровать. Много записей о прохождении «СБТ» по уже последним кругам ада. Много всяких встреч — с Лёвой Петровым, с Володей Ольшанским, с Зиновием Юрьевым, с Ефремовым, один раз с Ильёй Эренбургом (от «Гослита» ездил за французским переводом Нома Хироси). По-настоящему значимых событий не слишком много. Впрочем, дневник прерывается посреди года, 3 июля, категорической записью о том, что вести его дальше таким же образом автор не видит никакого смысла. Жаль — мы придерживаемся несколько иного мнения.

2 февраля по телевизору показывают фантастов. О чем-то спорят Немцов, Казанцев и Андреев. АН пишет об этом не как о событии, а просто — ему любопытно было посмотреть. А нам любопытно узнать, что тогдашнее телевидение с его очень скромной аудиторией было куда лояльнее настроено к фантастике, чем в более поздние годы (и даже в новой России).

С 16 по 30 марта — снова ненавистные военные сборы.

18-е апреля. Хочется процитировать:

«Борис прислал „Возвращение“. Ничего. Начало хорошее, надо его развивать».

4 мая напомнили звонком, что он завтра в 2 часа, то есть после уроков, выступает в школе № 71 на Большой Филёвской. Любопытно сравнить эти новые впечатления с записью о декабрьской встрече с детьми. То ли опыта набирается, входит во вкус, то ли просто настроение лучше.

5 мая. Это день рождения И.М. Ошанина:

«Немного подготовился к докладу. Прословарил 2 стр. Нома. Сделал доклад-собеседование на 45 м. Все довольны, ребята тоже. Купил „Каллисто“ Мартынова. Затем с Ленкой взяли в Пекине жратву. Поднёс И.М. набор авторучек 170 р. Пьянствовали, ели китайский чифань (в данном случае имеется ввиду просто китайская еда. — А.С). Звонила Иоффе».

А 23 мая АН провожает Лену со всеми детьми (Наташей, Машей и Лёшей) на Юг, сажает в поезд, и тут же творческая мысль начинает работать с удвоенной скоростью. Ему приходит в голову, как спасти забракованный Борисом «Букет роз». Его надо написать по принципу знаменитого рассказа Акутагавы «В чаще», где каждый излагает свою версию событий, отличную от других. Примерно так у них и будет сделано в итоговом варианте «Частных предположений».

24-го аукнется его выступление в начале мая. Один из школьников пришлёт свой рассказ:

«Получил <…> рукопись в школьной тетрадке от ученика 8 „б“ класса 71 школы Брычкова Юрия, 15 л. „Изобретение профессора Мингрони“. Написано грамотно, хотя всё сплошная хэллобобщина. Написал развёрнутый ответ».

Он ещё находит время на развёрнутые ответы мальчишкам! Любопытно было бы сегодня попробовать найти это письмо у Брычкова Юрия, 1944 года рождения…

Лето промелькнёт быстро, а осенью, наконец, состоится его полноценный переход с одной работы на другую. По зарплате разницы не было. Что тогда получал обычный редактор? Конкретно АН — одну тысячу четыреста рублей. Не так плохо, но это вам не две с половиной, а то и три тысячи офицерских на Дальнем Востоке! Могли, конечно, положить в «Детгизе» и полторы, но скорее дали ещё меньше, чем в «Гослите». Так что аргументы были не материальные. При всей своей любви к японщине фантастикой АН увлекался в то время уже куда сильнее, и хотелось ему работать по своей настоящей специальности. А вдобавок он понимал, что, находясь внутри издательства, будет иметь больше возможностей печатать то, что они с братом пишут.

Юридическое оформление этой «охоты к перемене мест» затянулось в основном в связи с тем, что АН добивался непременного перевода, а не просто увольнения и поступления. Перевод приравнивался к непрерывному стажу работы на одном месте, это влияло на величину пенсии и при тогдашней жизни казалось необычайно важным. Кто б ещё знал, что лет через тридцать это станет вообще никому не нужно, а уж Стругацкому — тем паче! В процессе сражения за перевод стало ясно, что далеко не все в «Детгизе» так жаждут его прихода. Но проявивший инициативу Исаак Маркович Кассель (редактор «Страны багровых туч») был весьма настойчив, а к тому же, что было ещё существеннее, за Аркадия поручился сам Иван Антонович Ефремов.

В общем, выходил он на новую работу не как молодой специалист, а как редактор с опытом. Это во-первых. Во-вторых, ещё и как автор именно этого издательства. «Пепел Бикини» давно вышел, «Страна багровых туч» — только что. В-третьих, это не он предлагал себя, а ему предложили и его рекомендовали. Такую возможность нельзя было упускать, и он не без грусти попрощался с теплым коллективом «Гослитиздата», пообещав не пропадать надолго, но и не без радости окунулся в новые проблемы.

И сразу ему повезло. Заведующая редакцией фантастики Мария Михайловна Калакуцкая — дама строгая и, безусловно, человек старой закалки, не проявляла особой доброжелательности к Аркадию, но определила его в помощь Нине Берковой, его ровеснице — симпатичной, умной, талантливой, с хорошим искусствоведческим образованием и незаменимым для редактора вкусом к художественной прозе. Калакуцкая сказала Берковой: «Ну, вот, теперь вы будете… как это говорится? Мы с Тамарой ходим парой». Что она имела в виду, Нина не решилась переспросить, но Мария Михайловна как в воду глядела: редактура у каждого была своя, но общий язык они нашли сразу, понравились друг другу по-человечески, помогали во всём, и чем серьёзнее становились дела с изданием АБС, тем всё больше им случалось «ходить парой» не только по этажам «Детгиза», но и по самым разным инстанциям. Даже через много лет, когда АН уже совсем нигде не работал, а Нина Матвеевна трудилась на всяких ответственных должностях в СП СССР, их «хождение парой» по весьма высоким кабинетам продолжалось с завидным и теперь уже утомительным постоянством.

Нина Матвеевна Беркова была человеком удивительным и во многом даже загадочным. Я лично был знаком с нею больше пятнадцати лет, но, когда она умерла в 2003-м, с удивлением обнаружил, что очень мало о ней знаю. Точно так же мало знают и другие наши общие знакомые. Совсем недавно я разговаривал с сыном Нины Матвеевны — Сергеем Марленовичем, и оказалось, что даже он знает о матери гораздо меньше, чем это бывает в обычных семьях. Вот краткая биография Нины Матвеевны Берковой. Родилась в 1925 году в очень интересной семье: мать была из разночинцев, получила прекрасное университетское образование и занималась всю жизнь античной литературой, умерла в 70-х годах. Отец же на двадцать с лишним лет старше матери был из старых социал-демократов, попал в Туруханский край ещё в самом начале века и бежал оттуда через Японию и США вместе с Львом Григорьевичем Дейчем — одним из легендарных отцов первой русской марксистской группы «Освобождение труда». Матвей работал с ним в Европе, после революции вернулся на родину, женился, занимался не столько политикой, сколько бизнесом — это в советской-то России! Был активным членом «Всесоюзного общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев», в 1935-м благополучно пережил разгон этого общества, затем все репрессии 1937-го, остался персональным пенсионером с пенсией в 400 рублей (по довоенным временам зарплата большого начальника) и умер в 1948-м своей смертью. Это всё, что мы знаем. А дальше начинается собственно биография Нины.

В сороковые она оказалась в эвакуации в Тбилиси, там закончила школу, из-за войны очень поздно, потом поступила на истфак МГУ (отделение искусствоведения), слушала лекции Николая Ивановича Ливана (вообще-то он читал на филфаке), диплом делала у Бориса Борисовича Пиотровского, будущего директора Эрмитажа (получается, что в Ленинграде — ещё одна загадка), а по окончании университета стала работать в Главлите. Согласитесь, довольно странное распределение. И хотя папа к этому моменту уже умер, надо думать, без его связей тут не обошлось. Завербовали её там, в Главлите, за те два-три года или нет — мы не знаем. Цензура в то время подчинялась уже напрямую ЦК, а не Министерству просвещения, но курировалась она во все времена чекистами. Об этой своей работе Нина Матвеевна ничего и никому не рассказывала за все двадцать с лишним лет редакторства в «Детлите». Занималась она всё время фантастикой, одновременно писала книги сама под псевдонимом Н. Матвеев — очень разные книги, общим числом десятка полтора-два. Первая вышла ещё под настоящей фамилией в 1962-м в издательстве «Физкультура и спорт» — «Куда ведут следы легенды?» с подзаголовком «Увлекательное путешествие по Армении». Была ещё книга о цирке, была «Принцесса науки» — о Софье Ковалевской. А вообще, всё больше тянуло её на документальные и биографические повести в сериях «Честь. Отвага. Мужество» и «Героическая биография» в «Молодой гвардии», а также в «Политиздате» — о белорусских партизанах, танкистах, моряках, подпольщиках. Однажды героем Нины Матвеевны стал даже печально знаменитый чекист Глеб Бокий — соловецкий душегуб, один из отцов ГУЛАГа, наверно, в серии «Пламенные революционеры». Беркова часто ездила выступать перед читателями в воинские части, удивляя солдат и офицеров несоответствием своего внешнего облика содержанию книг — маленькая, кругленькая, пухленькая женщина, вот тебе и Николай Матвеевич Матвеев, как писали иногда в выходных данных! Она ещё в 1960-е стала членом Союза писателей и ближе к концу 1970-х перешла на работу в аппарат СП СССР. Должности были разные, но под конец это называлось «ответственный секретарь Комиссии по фантастической и приключенческой литературе». В 1991 году, в шестьдесят шесть лет здоровье было уже не то, и она собиралась передать свой пост Виталию Бабенко, но тут у нас случилась очередная революция, и вся структура СП рухнула в одночасье.

Ну и ещё два штриха к биографии. Нина Матвеевна всю жизнь прожила без мужа, Серёжу, родившегося в 1956-м, растила и воспитывала одна, однако в декабре 1966-го въехала в большую новую квартиру в небезызвестном доме в Волковом переулке у метро «Краснопресненская», построенном за год или два до этого для сотрудников КГБ СССР. Бытует легенда, повторяемая жильцами этого дома как хорошо заученный текст, что якобы часть квартир отдали не разведчикам, а журналистам по какому- то негласному распоряжению. Возможно. Но тогда это и журналисты были соответствующие. Вот только Нина Матвеевна никогда журналисткой не была — разве что таким же формальным членом ССЖ, как и Стругацкий. Так что проще всего предположить, что муж её и отец Сергея — Марлен был глубоко законспирированным разведчиком- нелегалом, но доказательств этому — никаких.

Почему мы так подробно рассказываем о Берковой? По двум причинам. Во-первых, Нина Матвеевна была женщиной замечательной, достойной всяческого уважения. Во-вторых, трудно найти человека, который сделал для писателей Стругацких больше хорошего, чем она. Рейтинг можно выводить по числу надписанных книг. Я знаю ещё двух, ну, максимум трех друзей, у кого собралось столько же книг АБС с автографами обоих (подчеркиваю — обоих!) авторов.

С 1958 года и вплоть до 1991-го на Берковой держалось очень многое: пробивание их произведений в печать, борьба за авторские тексты, защита от несправедливых нападок, обеспечение участия во всяких комиссиях и мероприятиях… И право, не важно, какими связями пользовалась Нина Матвеевна — важно, что помощь была реальной. Возможно, сам АН знал о ней больше других, но он тоже всегда умел молчать. Начиная с Нового 1967 года, когда и случилось у Нины новоселье, АН часто бывал в том доме, в котором к тому же (в другом подъезде) жил и до сих пор живёт сослуживец его по ВИИЯ, так рано посетивший Японию — Борис Александрович Петров. Он, кстати, тоже ничего лишнего о себе не рассказывает…

Лирическое отступление о КГБ

Помню, в конце 1980-х, в эпоху нашей второй и главной оттепели, закончившейся уже не капелью и теплым ветром перемен, а настоящим, жарким демократическим летом, в эпоху великих откровений и разоблачений была публикация в одной из самых популярных тогда газет — в «Московских новостях». Кто-то из журналистов не поленился подсчитать, что в советское время — несущественно, сталинское, хрущёвское или брежневское — на КГБ у нас работал, если учитывать всех сексотов, внештатных осведомителей и добровольных помощников, каждый четвёртый взрослый человек. Цифра, конечно, ориентировочная, приблизительная (да и где взять точную?), но полагаю, что она очень близка к истине, ведь каждый из сегодняшних пятидесятилетних и старше может вспомнить своих хороших знакомых, замеченных в этой сакраментальной деятельности в студенческих группах и лабораториях НИИ, в цехах заводов и в совхозных конторах, в редакциях и воинских подразделениях, в стройбригадах и отделах министерств, в отделениях больниц и педсоветах… И таким образом за семьдесят лет под коммунистами у нас три поколения при всеобщем стукачестве сменилось. И сформировалось совершенно особое отношение к спецслужбам. Нам не равняться с Восточной Европой, где после распада СССР была проведена люстрация и ни один бывший агент КГБ не имеет ныне шансов остаться во власти, в публичной политике, в большом бизнесе… У нас ничего подобного не было и ясно уже, что и не будет. Могло быть? Теоретически — да, новые власти не просто могли, обязаны были провести люстрацию. Но практически — не решились, и, в общем, понятно почему: без большой крови не получилось бы, наверно. Слишком, слишком многих коснулось бы…

Один мудрый человек и мой хороший знакомый, известный в диссидентских и правозащитных кругах, помнится, сказал в перестройку, когда огромные толпы ходили по улицам и стояли на площадях, упоённо скандируя: «До-лой Ка-Гэ-Бэ! До-лой Ка-Гэ-Бэ!» «Понимаю, — сказал он, — приятно поорать после стольких лет молчания. Но почему вы не кричите „Долой министерство культуры!“ или „Долой Госплан!“ там ведь такие же сволочи сидели, а то и похлеще. А в КГБ, как и всюду, встречались порядочные люди…» Кому лучше его, отсидевшего, отмучившегося по полной программе, было знать, что это и в самом деле так. Оправдывать и обелять КГБ как систему нельзя ни в коем случае. Наоборот, необходимо повторять неустанно эту уже признанную истину: определённая часть огромного механизма, называвшегося ВЧК — ОГПУ — НКВД — КГБ была настоящим советским гестапо. Это надо помнить и знать. Но именно часть, а не вся многомиллионная армия солдатиков, машинисток, цензоров, водителей, уборщиц и просто честных офицеров, делавших своё дело без подлостей, без садизма, без тупой готовности исполнить любой приказ.

Стругацких частенько подозревали в связях с КГБ. Это одна из дежурных легенд в рядах их врагов. Особенно катили баллон на Аркадия. Ну, как же: выпускник ВИИЯ, военный переводчик, офицер разведотдела. И папа — партийный работник. И тесть — сотрудник Коминтерна. Ну и потом — такие связи, такие знакомства, такой якобы лёгкий и быстрый путь в литературу… Ну а Борис? Женился на генеральской дочке, в Ленинградский горком дверь ногой открывал и в писательской организации посты занимал… Много всякого говорили и говорят. Пусть говорят. Факты — вещь упрямая. Чего не было в биографии АБС — того не было. На КГБ не работали. Может быть, и жалели иногда об этом, мол, для писательского опыта пригодилось бы. Как Лев Толстой жалел под конец жизни, что не сидел в тюрьме. Но… что поделать — не довелось! Как говорится, лицом не вышли.

Могли предлагать, например, Аркадию работать в органах? Не могли. Он институт закончил в самый разгар антисемитской кампании. Партийным не был и даже из комсомола вылетел. Да ещё отец с сомнительной биографией — полная неблагонадёжность. И у Бориса всё то же самое — минус незапятнанная комсомольская юность, но плюс полное неприятие любой военной службы.

Вопрос номер два: могли их пытаться вербовать в сексоты? Не то что могли, а просто наверняка пытались! Через это прошли все за редчайшим исключением. БН сам рассказывает, как в институте (а был он старостой группы) вызвали его вместе с другими старостами к замдекана товарищу Отрадных и объясняли, что одной из их обязанностей является рассказывать здесь, в деканате, о неправильных поступках и даже намерениях товарищей. А он, наивный и чистый душою сталинец, растерялся, обиделся, не понял, о чём речь, — думал, ему предлагают ябедничать на прогульщиков и лентяев.

Аркадия тоже вербовали и не раз. Но в армии он прямо говорил, что не подходит для такой работы — в стукачи шли тихони и отличники боевой и политической, он же — рубаха-парень, весельчак, хулиган, возмутитель спокойствия и частый гость гауптвахты. А на гражданке, в писательской среде АН уже был умудрённый опытом и ощущал такое интеллектуальное превосходство над своими вербовщиками, что вычислял все их аргументы на восемь ходов вперёд и только неслышно подсмеивался в пышные усы. Может быть, в частности, ещё и поэтому не выпускали его за границу?

Аркадий Михайлович Арканов, друг АНа, рассказывал мне замечательный эпизод, как его самого вызывали на Лубянку в период опалы после «Метрополя».

«Явился по повестке, сел. Товарищ сразу включил магнитофон.

- Это, чтобы вы не думали, что мы тут тайно кого-то записываем, — и перешел к делу. — Аркадий Михайлович, вы же такой патриот! Как вы попали в эту компанию?!

Вопрос — риторический, и я молчу.

— А почему вы не бываете за границей?

- Это вы у меня спрашиваете? — удивляюсь. — Это я у вас должен спросить.

— Нет, но вы же — писатель. Вы должны многое видеть…

— Да, писатель, — соглашаюсь я. — Должен. Но не вижу.

— Так это от вас зависит! — восклицает он радостно. — Слыхали, новый „Метрополь“ готовится? А Гладилин уже там. Там многие друзья ваши… Вот вы поедете в Париж, с ними пообщаетесь, узнаете их настроение, как они там живут…

— А я поеду?

— Поедете, поедете.

— Хорошо. Я с удовольствием.

— Вот и славно. А потом расскажете. Но давайте начнём прямо сейчас. Рядом с вами в ЦДЛ много людей. Вы такой известный, вы — шахматист. О чём они говорят, эти люди? Нам очень интересно.

— Знаете, — сказал я. — Со мной рядом обычно сидят люди выпивающие. Говорим мы о шахматах. Потом они злоупотребляют алкоголем, они очень подвержены этому, и мы опять говорим о шахматах. Вам это совсем не интересно. Единственное, что я вам обещаю, — добавил я, — если вдруг услышу за соседним столиком или где-то ещё, что готовится заговор против советской власти, я вам немедленно позвоню. Даю слово.

Я сказал ему это на полном серьёзе. (Каждый может себе представить, как Арканов говорит это на полном серьёзе. На товарища с Лубянки произвело впечатление. — А.С.) Он выключил магнитофон и сказал:

— Аркадий Михайлович, давайте договоримся: у нас с вами не было этого разговора, и если вы увидите меня в ЦДЛ, мы с вами не знакомы.

Спустя несколько лет нас познакомили. Представили его как отличного мужика, хоть и оттуда. А меня всё это время никуда не пускали. Рубили все поездки. Выпускать стали только в 1989-м. Примерно тогда я в последний раз встретил его в буфете. Он заказал сто пятьдесят водки и был очень грустный.

— Не переживайте, — сказал я ему. — Всё у вас восстановится.

— Нет, — возразил он. — Так уже не восстановится. Он был неглупый человек».

Я спросил у Аркадия Михайловича про АНа: «А его могли вот так же?»

«Не знаю, не слышал. Но, конечно, могли. И он мог. Отбрить их не хуже меня. Он бы никогда не согласился. Он был человеком из другого набора. Понимаете, абсолютная внутренняя порядочность».

А друзья из КГБ у Аркадия были. И те, с кем вместе заканчивал ВИИЯ, и появившиеся намного позже. Михаил Михайлович Ильинский, например, с которым познакомился через Мариана Ткачёва. Здесь уместно будет рассказать про Ткачёва, который неоднократно и подолгу жил во Вьетнаме, лично был знаком с самим товарищем Хо Ши Мином и уж, конечно, общался и с нашими разведчиками. Однажды он попросил, может быть, у Ильинского, а может, и у более высокого начальника разузнать в Москве через своих, кто же это в КГБ так мешает жить Стругацким: печататься не даёт, за границу не пускает. Товарищ выяснил и сообщил тихим голосом, прогуливаясь на природе: «В КГБ у Стругацких врагов нет, ищите в своём Союзе писателей или, — он перешёл совсем на шёпот, — гораздо выше».

А теперь вспомним, с чего мы начали. 1958-й — начало работы в редакции фантастики, а точнее в редакции научно-художественной, приключенческой и научно-фантастической литературы. Замечательное время больших перемен и великих начинаний. Именно тогда редакция в «Детгизе» перестала быть единственной в стране, издающей фантастику (строго говоря, было ещё издательство географической литературы, но там НФ-рассказы появлялись только в ежегодном альманахе «На суше и на море» — в журналах, в том же «Вокруг света», и то больше было). А тут с января начала работать специальная редакция фантастики в главном комсомольском издательстве страны — в «Молодой гвардии». Иными словами, на высоком партийно-государственном уровне признали политическую значимость фантастики и вывели её за рамки детской литературы в область литературы молодёжной. Лиха беда начало: оживляется и «Географгиз», вскоре переименованный в «Мысль», уделяющий НФ всё больше внимания; в 1962-м создаётся редакция фантастики в издательстве «Знание», в 1964-м — в издательстве «Мир», ещё раньше включаются «Лениздат» и питерский филиал «Детгиза», и вообще региональные издательства подтягиваются. И так это всё развивается и ширится вплоть до конца 1960-х. О том, что было дальше, мы ещё расскажем и весьма подробно, а пока напомним, что именно Беркова познакомила Аркадия с писателем Сергеем Жемайтисом — заведующим редакцией — и Белой Клюевой — ведущим редактором фантастики в «Молодой гвардии». Знакомство было результативным. Рассказ «Шесть спичек» попадает в первый же сборник «Дорога в сто парсеков», составленный Клюевой и задуманный ею как ежегодный отныне. Он подписан в печать 22 августа 1959-го года — всего месяцем позже, чем «Страна багровых туч», тираж был напечатан в сентябре. С этой второй книжной публикации АБС и начинается долгая и очень непростая история их отношений с «Молодой гвардии».

В своей автобиографии АН формулирует три внешних обстоятельства, определивших литературный успех АБС: запуск первого спутника, выход «Туманности Андромеды» и наличие превосходных редакторов в «МГ» и «Детгизе». БН в своих комментариях признает два последних обстоятельства и удивленно вопрошает по поводу первого: «Но вот при чём здесь искусственный спутник?»

Мне хочется возопить ещё более удивленно: «Как это при чём?!! И это спрашивает фантаст и звёздный астроном?»

Ох, не случайно Ефремов стал флагманом новой фантастики именно в 1957-м! НТР и НФ были тогда близнецы-братья, наука казалась всемогущей, а бурное развитие космонавтики и первый спутник — это же как символ эпохи, как выстрел сигнальной ракеты для фантастов. Отсюда и целая плеяда имен, и новые специализированные редакции — это же всё звенья одной цепи. Или, если угодно, вообще одно большое и очень важное обстоятельство, которое в терминах Льва Гумилёва можно назвать эпохой пассионарности для фантастики. Ну всё совпало: оттепель, взросление множества талантов, НТР, космическая романтика! И на этом фоне — большие писатели Стругацкие, которые очень любили фантастику и как никто другой понимали, какой она должна быть и для чего нужна.

Они просто не могли не стать знаменитыми, они были обязаны прославиться, они были обречены на то, чтобы догнать и перегнать всех.

И они действительно работают как проклятые, используя любые возможности для встречи, а если не получается, непрерывно пишут друг другу.

После майских праздников в 1959-м АН пишет в дневнике:

«С 30-го по 3-е был в Л-де. Не очень удачно — приехали Адочкины родители. Но мы поработали на славу. Окончательно сделали: „ЗЭ“ и 3-ю часть „Извне“ (хотя и не совсем уверен, что она и в таком виде понравится Касселю). Разработали подробный план „СБП“. К 20-му Борис должен дать первую главу. Раздраконили „Букет роз“ — это я должен дать к 15 июня. Вот и всё, кажется. Мама здорова, Ада растит животик».

А вот характерная строчка из его же письма от 20.05.59:

«Вот уже двадцатое, больше полумесяца, как мы расстались, а я всё не имею от тебя ни строчки».

Полмесяца — это у них большой перерыв по тем временам. БНа, конечно, можно понять: 18 июня у него родится сын Андрей. Но старший брат не даёт расслабиться и отвлечься, ведь именно на переписке держится пока всё их творчество — встречи удаются гораздо реже, чем хотелось бы.

В том 1959-м после мая поработать за одним столом получится у них лишь через полгода. Только утром 24 октября АН приедет в Ленинград, зато уж как они поработают!.. Мы ещё вернёмся к этому чуть позже. А пока — дальше.

Год 1960-й. Лучше не станет. Может быть, только хуже. Ведь у АНа работы всё больше: и по редакции фантастики, и по переводам. Приехать в Ленинград удается лишь в апреле, на день рождения брата, однако так, чтобы остаться уже до дня рождения мамы — 5 мая. А БН мало того что к Пулкову и к маленькому сыну привязан, так ведь отправляют его ещё на целых четыре месяца в экспедицию на Северный Кавказ, словно нарочно пытаются выбить из работы. Но не тут-то было! Всё пойдёт только на пользу. Из кавказской поездки БН привезёт массу новых впечатлений, которые лягут в основу их будущих книг. Привезёт он и отличные наработки по «Полдню» — целый блокнот сюжетов, планов, афоризмов. Наконец, именно на Кавказе, в Кисловодске, будут созданы знаменитые брульоны «Понедельника…». Ему нравилось называть вот таким архаизмом, почерпнутым у Тынянова, черновики, зародыши одного из самых известных и, можно сказать, этапных произведений АБС.

А вот, например, совершенно программная формулировка из кавказского дневника БН за 21 августа:

«Коммунизм — сообщество людей, любящих свой труд, стремящихся к познанию и честных с собой, с другими и в работе. Такие люди есть и сейчас».

Через три дня, 24-го, он допишет:

«Идея: уже сейчас есть люди, годные для коммунизма; такими вы будете».

Так создавался Полдень. Без кавычек — просто с большой буквы.

А экспедиция была серьёзная и очень интересная. Искали место для строительства самого большого на тот момент шестиметрового телескопа. Терпеливо и последовательно замеряли в различных точках прозрачность атмосферы. Базировались на плато Бермамыт на северном склоне Большого Кавказа, в 35 километрах к юго-западу от Кисловодска в Карачаево-Черкесской АО. Южный скалистый выступ, отделённый от основного плато узкой седловиной и называемый Малым Бермамытом, имеет высоту 2643 метра. Основное плато — Большой Бермамыт, — достигает отметки 2591 метр. А главное, оттуда открывался шикарный вид на снежные цепи Кавказа и венчающий их Эльбрус.

Лазили и на Харбаз, и на мрачную плоскую гору с совсем не плоским названием Кинжал. Ох, нелегко это было! Только такой отчаянный и опытный мастер, как шофёр Юра Варовенко, и мог туда забраться на старом газике по полному бездорожью. Но уж очень всем хотелось найти самое лучшее место! (Кстати, именно на этом газике и научился БН азам вождения, а уж потом, вернувшись в Ленинград, сдал на права.) Поначалу, конечно, всё было безумно интересно. Потом осточертело. Особенно когда прозрачность атмосферы начальство признало хорошей, но с выбором места всё как-то мялось, а в итоге остановились не на этих вариантах, а на станице Зеленчукской, где были населенный пункт, дороги и вообще инфраструктура.

Кавказ мелькнёт в книгах АБС не однажды, иногда в весьма явном виде. Например, экспедиция по поиску Антигорода в «Граде обреченном» уж точно не обошлась без тогдашних впечатлений, и даже прямое указание в тексте есть:

«— Выпьете! — подхватил Наставник. — Расскажете друг другу что- нибудь из жизни, и ему есть тебе о чем рассказать, и ты тоже хороший рассказчик, а он ведь ничего не знает ни про Пенджикент, ни про Харбаз… Прекрасно будет! Я даже немножко завидую» (ГО).

А вот наиболее подробное описание из самого последнего романа:

«Жара уже подступала. Ветерок, поднявшийся было с утра, совсем стих, день снова обещал стать томительно жарким, потным и изнуряющим. Небо было чистое, совсем без облаков, но Бермамыт и Кинжал у самого горизонта на востоке и на западе затянуты были сизой дымкой, словно там кто-то тайно палил невидимые костры.

Вадим закончил обработку ночных наблюдений, убрал записи в папку, посмотрел на Эльбрус, призрачный, почти прозрачный на белесоватом чистом небе, и почему-то вдруг вспомнил, что давным-давно ничего не писал в дневник. Он сходил в командирскую палатку, выкопал дневник из-под ночного обмундирования и снова уселся за столик. Полистал. Зацепился за какую-то запись. Стал читать.

„14.08. …Хребет хорош, он похож чем-то на лунные хребты. Эльбрус страшен и странен над тучами. А наш Харбаз порос коротенькой травкой и жиденькими синими цветочками. Летают шмели и жадно и грубо в эти цветочки вцепляются, словно хотят их тут же изнасиловать. Утром вдруг раздалось шипенье крыльев и отчаянный крик. Пронеслась тень, и под машину забилась перепуганная насмерть пичужка. Оказалось, это была неудачная атака сокола…“» (ВМС).

Даже даты из дневника указаны без изменений.

Ну а кроме вождения, продолжается увлечение песнями под гитару:

«За то, что пока живые, исправно идут полевые,

За то, что туманы злые, за то, что в горах обвал.

Здесь только кручи, да зыбучий перевал,

И в медленных тучах Харбаз, Бермамыт, Кинжал…»

Возвращаться Борис будет через Москву в самом начале октября. И здесь они многое обсудят и наметят на будущее. Брульоны вызовут настоящий фурор, до серьёзной работы над «Понедельником…» ещё далеко, но совместное желание написать нечто совсем необычное уже родилось.

Меньше чем через месяц, 25 октября, АН напишет брату:

«Жду писем, а особливо жду тебя. Пока неизвестно, когда ты будешь, трудно что-нибудь сказать о встрече на высшем уровне. Ведь Ленка работает. Встретиться можно только у нас в Москве. Это было бы смачно».

История умалчивает, встречались ли они в конце того года — записей никаких не сохранилось — но если не встречались, когда же они всё успели? А было, было им тогда, что писать!

«Возвращение», задуманное как роман ещё в конце 1958-го, осенью 1960-го было уже закончено в общем и целом, несмотря на все мешающие обстоятельства. В шестом номере журнала «Урал» за 1961 год публикуются, по сути, уже не отдельные рассказы, а первые десять глав романа, причем под дорогим АБС названием «Полдень, XXII век». Это потом, в издательстве, всплывет старая заявка, и так он и станет путешествовать по всем этажам и инстанциям как «Возвращение», и в силу извечного бюрократического идиотизма ничего уже нельзя будет поменять в последний момент. Да и не до того будет.

«Полдень» — книга совершенно особенная в творческой биографии АБС. Никогда и никем не признавалась она лучшей, да и не была таковой. В разных изданиях сильно меняла свой состав. И вроде как были в ней, так и остались до самого конца вещи необязательные. И сквозного сюжета в книге нет. И даже сами авторы так и не определились, что это: роман, как называли поначалу, повесть, как написано абсолютно во всех изданиях, или вообще собрание рассказов, объединенных некоторыми общими героями. Точного литературного определения не нашел никто. А по сути, это была модель своего нового оригинального мира. Ни много ни мало. По существу они первыми в нашей фантастике занялись миротворчеством.

Формально первым был Ефремов. Тут и спорить не о чем. АБС признают, что задумывали «Возвращение» как полемику и дерзкую попытку соревнования с ним. И когда они выиграли это соревнование — думаю, сегодня даже самые рьяные поклонники Ефремова не станут это оспаривать. Оказалось, что перед читателем единственный в нашей литературе цельный, живой и законченный мир, в котором готовы жить не только сами авторы со своими друзьями (как они это для себя поняли), но и миллионы других людей.

Мир Ефремова был и остался красивой, чистой, абсолютно нереализуемой схемой, талантливым памятником эпохе и её величайшим заблуждениям. И не случайно в этом своём мире Иван Антонович сумел поработать ещё лишь дважды: в «Сердце змеи» и в «Часе быка», да и то в последнем романе мир его начал трагически искажаться.

Мир Полдня АБС оказался на удивление жизнеспособным, развивающимся, адаптирующимся к новым условиям. Он просуществовал при поддержке самих авторов на протяжении десяти повестей и двадцати пяти лет, а потом самым непостижимым образом обманул время и сегодня, ещё через четверть века, остаётся таким же привлекательным и живым, несмотря на все катаклизмы, реформы и перевороты в сознании. Силою своего таланта АБС оторвались от догм коммунистической идеологии, породившей их Полдень, оторвались ещё тогда, практически сразу, только сами не заметили этого, и поэтому в наши дни новые, совсем юные читатели воспринимают этот их мир, благополучно обживают его и обустраивают по-своему. И уж конечно, вся современная фантастика (по крайней мере, та, о которой стоит говорить) выросла именно из этого мира. И если уж договаривать до конца, то и не только фантастика…

Вот что такое Полдень. Вкратце. Вот что удалось создать Аркадию и Борису в те три или четыре года на ещё стартовом, но уже триумфальном этапе своего соавторства. И совершенно не важно теперь для нынешних и будущих поклонников, что ещё делали они в то время. Но для нас-то как раз важно. Мы-то как раз об этом. А делали они многое.

Вот, скажем, БН не только по горам лазил и замерял прозрачность атмосферы, но ещё и в Пулкове наукой занимался. Участвовал, например, в работе специальной комиссии, учреждённой с целью проверки основных выводов из теории Козырева. Конкретно БНу довелось проверять результаты измерений снимков Юпитера. Козырев из этих результатов сделал вывод, что фигура Юпитера асимметрична — неодинаково сплюснута у разных полюсов, что и следовало из его теории. БН старательно проделал все измерения, но — увы! — ничего не подтвердилось. Конечно, от этих частностей до «вечного двигателя», придуманного в «Забытом эксперименте», было далеко, но всё равно обидно.

Конечно, в ту пору он уже был, в первую очередь, инженером- эксплуатационником по счётно-вычислительным машинам. И всё более романтичной представлялась профессия программиста, которую он так и не успел освоить, если не считать, что уже в начале 1980-х стал программистом-самоучкой — так, для собственного удовольствия.

А жил он после рождения Андрюшки тоже в Пулкове — не хотелось тесниться у мамы. И вообще, БН любит подчеркивать, что жили они не просто в общежитии, а в гостинице-общежитии — это было жилье рангом выше. А на самом деле куда ещё — к родителям жены в Череповец? Позднее, после выхода Андрея Иосифовича в отставку, родители переехали в Киев, но и туда молодым было ни к чему. Только Пулково — тут их всё устраивало. И для работы удобнее, и любят они свободу, независимость, и вообще, там было совсем неплохо. Настроение, атмосфера этой гостиницы хорошо передана в одном из ранних вариантов «Страны багровых туч» (фрагмент написан именно БНом):

«Они пошли вдоль длинного коридора. Гостиница-общежитие при Большом Северном ракетодроме начинала субботний вечер. Из-за стеклянной двери красного уголка доносился стук и лихие возгласы — там играли в пинг-понг. Прошел навстречу Зорин в полосатой пижаме, держа за ручку мальчугана в панаме, волочившего на веревке толстого белого кота. Кот сопротивлялся с молчаливым остервенением. У дверей пятого номера курил унылый молодой человек с пепельницей в руках. Ему не разрешали курить в комнате. Выскочили из-за поворота две хорошенькие нарядные девушки, наткнулись на Алексея, прыснули, застучали высокими каблуками вниз по лестнице в общий зал, откуда доносились звуки, напоминающие пластинку с массовой сценой из „Князя Игоря“, пущенную наоборот. Группа плечистых парней радостно хохотала вокруг очкастого с пышной шевелюрой: пышная шевелюра рассказывала анекдоты о пассажире, ехавшем на верхней полке. Из раскрытых дверей какого-то номера плыл табачный дым и звали Витю. Потом хор грянул популярную мелодию „Взвейтесь, соколы, орлами…“. Алексею вдруг стало очень весело и хорошо».

Простим автору «пластинку, пущенную наоборот» (как это возможно?). Картина в целом получилась очень живой и яркой, потому что БНу и в самом деле бывало там очень весело и хорошо. Бытовые неустройства ещё не расстраивали, а даже радовали иногда. И работать хотелось постоянно. И они работали. Много и продуктивно.

АН тем временем упорно продолжает переводить японцев и читает наших фантастов — в количествах, превышающих разумные пределы, — но было же интересно! Зачастую он не просто редактировал рукописи, но так добросовестно исправлял все ошибки авторов, что, сам того не ведая (а может быть, и ведая?), формировал вокруг себя новую фантастику, задавал тон, показывал пример, делал из набросков законченные картины, если было из чего делать, а, по счастью, было — таланты росли, как грибы после дождя, время такое… И хотелось выбирать не только лучшее, но и мало- мальски хорошее, ни крупицы не потерять, и он готов был за каждого переписывать неудачные фразы, и даже придумывать целые страницы. Нине Берковой приходилось сдерживать его, останавливать, буквально хватать за руку, а он никогда не жалел, ни времени, ни сил, ни нервов. И здоровья хватало, тогда ещё хватало. Он щедро разбрасывал свой талант во все стороны.

Иногда бывали особые случаи.

Вот история с фантастом Григорием Никитичем Грибоносовым, известным под псевдонимом Гребнев.

Калакуцкая подбросила АНу, что называется, на засыпку, задание почти как для Золушки — подготовить к печати не рукопись, собственно, а отдельные наброски повести «Мир иной». Гребнев в конце своей жизни сильно пил, был уже совсем больным человеком и не успел ничего толком написать. Но придумано было неплохо; опять же он считался почти классиком. И жена его приходила, плакала, мол, аванс проели и пропили давно, но договор-то есть, и рукопись одобрена (как это ни странно — по нескольким десяткам страниц). А им кушать совсем нечего. И тогда издательство заплатило ему из жалости полную сумму гонорара. А Гребнев взял и умер. Вот заведующая Аркадию и вручила от большой любви эти полсотни листочков: отредактируйте, говорит. Но это была не редакторская работа, там надо было сочинять с нуля почти всё. И он справился, даже определённое удовольствие получил.

Почему вообще взялся? Наверно, было несколько причин: и привычка не пасовать перед трудностями, и даже чисто спортивный азарт: «А вот не слабо!» и особое отношение к автору. Ведь ещё в школе безумно увлекался его повестью «Арктания» (заметьте, какое удивительное созвучие: Аркадия некоторые так и звали — Арктан), зачитал её до дыр, заставлял читать Бориса, сделал множество иллюстраций, порывался писать продолжение. И вот судьба так неожиданно повернулась через двадцать лет — ну, прямо, как подметил БН, каверинская история, в стиле «Двух капитанов»! И ещё маленькая, но немаловажная деталь: там, в «Мире ином», было про Дальний Восток, а он же знал его, любил по-настоящему, и воспоминания были совсем свежими.

Повесть вышла с упоминанием АНа как редактора, но сегодня уже можно говорить о реальном соавторстве.