Глава 11, в которой я улетаю из Австралии, учу испанский и ищу приют на Кубе

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 11,

в которой я улетаю из Австралии, учу испанский и ищу приют на Кубе

Мне надоел английский язык. Хотелось отдохнуть от мужских журналов. Я хотел спрятаться где-нибудь, где издательское дело не достало бы меня, и отправился с Клэр в Латинскую Америку. Мы скопили достаточно денег, чтобы провести вместе почти целый год, и Брэд обещал платить мне по шестьсот долларов за отзывы о каждом выходящем без моего участия номере «Ральфа».

На улицах Мехико тоже можно было найти мужские журналы – испанский «Джи-кью» или латиноамериканский «Максим» – они слабо взывали ко мне на родном языке: «Купите нас, nombre.[6] Прогляди меня, amigo.[7] Доведи до ума мой дизайн, companero.[8] Hermano,[9] обратите внимание на мою заказную статью. И запомните имя нашей модели с обложки!!!»

Но я безразлично проходил мимо, делая вид, что не понимаю их. В общем, это было несложно, потому что я действительно не понимал, о чем они кричали мне. Перед отъездом из Австралии я пытался учить испанский методом «связки слов», одобренным ветераном английской сцены Полом Дэниелсом. «Связка слов» основана на создании воображаемой связи между образами английского и испанского слов, например: корова по-испански – vaca, поэтому вы представляете корову, которая устраивает на поле вакханалию. Козел по-испански – cabra, и вы представляете себе, как кобра нападает на козла. Этот метод неплохо работает, если вам нужно запомнить как можно больше названий животных, но я никогда не слышал ни одной беседы о козах ни на одном языке. Кроме того, «связка слов» оказалась совершенно бесполезной по части грамматики. Поэтому я переключился на телекурсы Открытого университета.

Испанский там преподавали в виде сериала, который шел на канале «Эй-би-си» рано утром, когда козлы еще спят. В нем рассказывалось о мексиканской женщине-адвокате Ракель Родригес, которая прочесывала весь испаноговорящий мир в поисках пропавшего человека. Ракель была отважной, независимой, крайне сообразительной брюнеткой, а под ее отполированными доспехами билось страстное латинское сердце. Я сразу же влюбился в нее и, как одержимый, повторял таблицы глаголов, пока она не встретила любезного и смазливого аргентинского психолога Артуро Иглесиаса. Когда они впервые поцеловались, я утратил весь интерес к передаче. Когда я прибыл в Мехико, мой уникальный словарный запас включал достаточно испанских названий животных, юридических терминов и слов любви, чтобы я смог работать переводчиком на судебном разбирательстве по делу о скотоложстве.

В первую очередь нам было необходимо найти прачечную. Я знал слова (D?nde esta la lavanderia?), но понятия не имел, как их произносить. Поэтому мы бродили по улицам, достав из сумки грязное белье, и показывали его прохожим. Одна пожилая женщина внимательно его осмотрела, улыбнулась и направила нас на рынок, где у бомжей скупали поношенную одежду.

Мы посетили Сан-Кристобальда-ля-Казас – место восстания Запатисты в 1994 году. Местные власти превратили партизан в достопримечательность. На рынках продавались симпатичные, беззлобные куклы Запатисты в шлеме.

Вместе с Клэр мы стали членами Centro Cultural El Puente, где примерно за триста долларов получили индивидуальное обучение языку и проживание в семье. Нас отправили к Марте. Она не общалась с нами и подавала еду с таким гордым видом, как будто на тарелке было маринованное мясо в подливке, поданное на мягких тахос с пикантным соусом чили. На самом деле лучше всего ей удавались бутерброды с омлетом – малоизвестное блюдо, состоящее из двух ломтей белого хлеба с дрожащей маисовой лепешкой из одного яйца внутри. На вкус это больше всего напоминало клей, только очень вязкий. Мы безропотно съедали ее обед (мы не умели роптать по-испански), а потом шли и покупали себе вкуснейшее маринованное мясо в подливке на мягких тахос с пикантным соусом чили.

Мое обучение в центре включало активные беседы с учителем из числа местных жителей. Он восхищался Австралией, особенно его интересовало, действительно ли кенгуру могут боксировать (в классическом понимании – то есть выдавать комбинации из хуков, апперкотов, прямых и боковых ударов) и существует ли тасманийский дьявол. Последний вопрос волнует практически всех жителей Латинской Америки, что связано с популярностью мультсериала про Теза – Тасманийского Дьявола. Через две недели я мог рассказать про сумчатых больше, чем про коров или даже козлов.

Из Мексики мы полетели в Гавану. Брэд сделал так, чтобы мне доставляли новые выпуски журнала, где бы я ни был, но даже наш «Ральф», улыбчивый, находчивый австралийский турист, заплутал в дебрях кубинской почтовой системы. Мы с Клэр снимали комнату у очень хороших людей, и я продолжал выздоравливать от мужских журналов, особенно налегая на очищение организма посредством пивной диеты. Из-за ее побочных эффектов мне пришлось снова заняться приседаниями. Я начал с пятидесяти, затем заставил себя сделать сто, затем пятьсот, затем тысячу и закончил двумя с половиной тысячами приседаний в течение тридцати пяти минут. Мою шею защемило, а от копчика оторвалась кожа. Неловкая техника приводила к перефузке позвоночника, из-за этого возникало ощущение, как будто вместо двух позвонков у меня были раскаленные шарикоподшипники. Я чуть-чуть похудел и принялся за испанский с удвоенной силой.

Хозяева нашли нам индивидуальных учителей. Моим наставником оказалась Мария, она постепенно белела. Ее кожа была коричневой, как пляж на закате солнца, кроме одного белого пятнышка над лодыжкой. По ее словам, оно постепенно разрасталось, когда-нибудь оно распространится на все тело, и тогда Мария умрет. Кубинские доктора считались мировыми лидерами в лечении болезни Марии, точнее – влечении иностранцев с болезнью Марии. Пациентов без долларов США не пускали на порог медицинского центра, а у Марии не было других долларов США, кроме тех трех, которые я платил ей за час занятий испанским языком. Она рассказала, что, когда ходила на прием к врачу, тот просто рассмеялся над ней. Мария чувствовала, что ее предали, и я не сразу понял, насколько сильным было это чувство.

Она была честным гражданином, но жила в городе jinetros, или сутенеров. По горячим, как джунгли, улицам Гаваны прогуливались туристы, на каждом шагу их останавливали сутенеры, одетые в спортивную форму «Фила» или «Найк», и предлагали гостиницу, ресторан или секс. Они кричали: «Привет, друг, откуда ты?» Если ты не отвечал, то они пытались угадать и преследовали тебя, пока не угадывали. Если только ты был не из Австралии – ни один из них так и не угадал, откуда приехал я. Один такой jinetro опробовал на мне девятнадцать вариантов – включая Украину и Беларусь, – пока не сдался. Jinetros были нужны для того, чтобы попасть туда, куда не было никакого смысла попадать – на Кубе теперь разрешены и частные гостиницы, и частные рестораны. Они зарабатывали доллары на услугах, которые не были никому нужны, и не платили налогов.

Мария работала преподавателем английского в университете Гаваны. Революция пятидесятых подарила народу бесплатное образование, она была благодарна государству за это. Под гнетом диктатуры Батисты бедняки оставались безграмотными и беззащитными. В главном учебнике английского языка было короткое описание Австралии: «Как и во многих других капиталистических странах, роскошные буржуазные районы соседствуют там с бедными кварталами для рабочих и резервациями для коренного населения». За этим текстом следовало домашнее задание: «Опишите капиталистические аспекты австралийского общества».

Мария в совершенстве владела литературным английским языком, не запятнанным идиомами и неологизмами, потому что она никогда не подвергалась воздействию Голливуда. Наши занятия проходили в квартире, построенной членами кооператива, в котором работали все, включая мужа Марии. Квартал строился силами тех, кто потом там жил. Материалы предоставляло государство, и ему за это были благодарны. У Марии только что родился ребенок.

В ее квартире мне постоянно приходилось потеть, потому что там не было вентилятора. Она не могла предложить мне выпить чего-нибудь, потому что ее холодильник пустовал. Каждый раз, идя к ней на занятия, я покупал небольшую бутылочку газировки, поэтому она прозвала меня Naranjita (Апельсинчик).

Многие кубинцы хотели покинуть свою родину. Самый сложный путь лежал через Мексиканский залив в направлении Флориды на переполненной, неустойчивой лодке. Проще всего было заключить брак с иностранцем. Каждый день, когда я сидел у Марии и изучал поэзию кубинского патриота Хосе Марти, под ее окнами проносились свадебные экипажи. Жирные, уродливые белые мужчины женились на красивых темнокожих проститутках. Для Марии все они были символами упадка и разложения. Она не желала возврата к капитализму – никто из кубинцев, с которыми мне довелось общаться, не хотел этого. Они хотели бы жить в сообществе, которое им в 1961 году пообещал Кастро. Они хотели жить в стране, где каждый сообща трудился ради общей цели.

Закончив университет, Мария была вынуждена уехать в деревню и бесплатно проработала там два года, чтобы вернуть государству стоимость своего обучения. Спустя почти десять лет она все еще едва зарабатывала на пропитание. Кубинцы с американскими долларами – владельцы ресторанов и гостиниц, сутенеры, проститутки, мошенники и бандиты – могли купить в Гаване все что угодно. Долларовые супермаркеты (кубинские магазины, где принимали только доллары) были заставлены шотландским виски и французскими конфетами. Учителя, работавшие за песо, могли позволить себе только хлеб, картошку и мизерную порцию свинины.

Уезжая из Гаваны, я подарил Марии экземпляр «Мэри Клэр». Я объяснил, что жизнь в Австралии сильно отличалась от того, что там было написано – не все были богатыми и красивыми. С другой стороны, не все женщины были сексуальными рабынями, убивающими своих мучителей, или повелительницами с камерами для содержания рабов.

Ее поразили «Мэри Клэр» и те странные мечты, которые продавались через его картинки и статьи.

Я спросил, почему доктора рассмеялись над ее бедой. Мария объяснила, что они не были жестокими:

– Они просто больше ничего не могли сделать.

По ее словам, хорошая репутация кубинского здравоохранения – миф, необходимый, чтобы заставить весь мир поверить, что система работает. Кубинские врачи по первому зову вылетали на помощь жертвам наводнения в Гватемале, землетрясения в Турции, но они не могли помочь ей. Метод лечения ее заболевания действительно был впервые разработан в Гаване. Он основывался на использовании веществ, выделяемых из плаценты. Мария сказала:

– Когда родилась моя дочь, я отдала свою плаценту для исследований.

Теперь ее плацента пошла на лечение богатых итальянцев, а саму Марию выгнали за порог. Поэтому она чувствовала, что ее предали.

Я сфотографировал ее ребенка и пообещал поддерживать связь. Думаю, что кубинцы хуже всех в мире знают испанский язык (если, конечно, не считать меня). Если они отчаянно хотят спросить, сможет ли кенгуру когда-нибудь стать чемпионом мира по боксу в тяжелой весовой категории, то половина согласных немедленно исчезает. Но Гавану я покидал, понимая как минимум половину из того, что мне говорили.

Мы вернулись в Мериду и отправились на юг, запросто отвечая на любые вопросы о Тэзе и Скиппи. Совершенно случайно до меня дошел «Ральф», отправленный из Австралии, но местная почтовая система во всем старалась походить на кубинскую, и этот инцидент больше не повторялся. Прочитав свежий номер, я ужаснулся.

Я просто не мог заставить себя дочитать его до конца. На первый взгляд все было в порядке, но я видел массу упущенных возможностей вставить шутки, на страницы выползли истории, которые я раньше отвергал, рецензии фильмов были написаны по отвратительным клише. Карл неплохо справлялся с работой, но я не мог читать это. Я носился по комнате, стараясь сжечь выделившийся адреналин и избавиться от дурманящего, захватывающего, опасного ощущения, что я снова стал редактором. Я все еще не освободился от этой зависимости.

Природные катаклизмы преследовали нас в путешествии по Центральной Америке, как библейская кара, посланная с небес всевидящим мстительным Богом. Были страшные наводнения, ураганы и оползни. Но мы всегда оказывались на полдня впереди эпицентра катастрофы, будь то каменный завал, деревня, смытая с лица земли, или концерт воссоединившейся рок-группы «Эйр Сэплай».

Оказавшись в Коста-Рике, мы решили ненадолго остановиться и взобраться ночью на действующий вулкан. Мы сжали кулаки и зубы и обратились к Богу: «Давай, бородатый, покажи, на что ты способен, накажи нас!» И он наказал. Он послал нам Хуана.

Гора Аренал возвышается над небольшим городком Ла-Фортуна, в трех часах езды от столицы Коста-Рики Сан-Хосе. Вулкан извергается уже на протяжении тридцати лет, и туристы приходят полюбоваться на него каждый погожий вечер. Хуан, наш гид, прибыл на арендованной машине с получасовым опозданием. Его полуприкрытые глаза и густые усы – непременный атрибут всех автолюбителей Латинской Америки – не могли скрыть раздражения по поводу того, что его побеспокоили. На подъезде к вулкану нас остановила полиция. Хуан несколько раз прошептал «черт!», что было странно, потому что он совершенно не говорил по-английски. После того как он предъявил полицейским свои документы, нам позволили продолжить путешествие, что также было странно, потому что он совершенно не умел водить.

Хуан подвез нас к самому вулкану и резко ударил по тормозам, остановив машину в нескольких миллиметрах от предыдущей колымаги. На ее водителя тут же хлынул поток обвинений в возможном столкновении, даже несмотря на то что его машина смирно стояла на месте, отведенном специально для парковки. После этого Хуан заявил, что собирается показать нам каких-то пресмыкающихся. Ему не удалось отыскать входные ворота в зоопарк, поэтому он просто вытащил четыре столба и скрутил колючую проволоку. За нами последовали несколько костариканцев, которых привлекло заявление Хуана о том, что он профессиональный гид.

Хуан взобрался на жилище черепах, выбрал самую здоровую из них и пальцем запихал ее голову внутрь панциря, после чего поднес черепаху поближе к моему лицу, чтобы мне удалось как следует рассмотреть ее. Затем он перевернул ее вверх ногами и положил на землю, дабы продемонстрировать ее неспособность к активным действиям в таком невыгодном положении. Проходившие мимо защитники живой природы смотрели на него с ужасом.

Еще там была клетка, в которой жили около дюжины кайманов – эдаких аллигаторов-недомерков. Сначала Хуан бросал в них камни, а затем залез внутрь клетки, схватил одного за хвост и поднял в воздух. Животное стало изгибаться и попыталось укусить обидчика, но Хуан вовремя успел отбросить его.

– Без зубов, – доверительно сказал он мне.

Этого хватило для американского туриста среднего возраста, он спросил по-испански:

– Вы здесь работаете?

Хуан ответил:

– Нет! – И добавил гордо: – Я гид. – А затем угрожающе: – А вам-то какое дело?

– Э-ээ… Просто вас совершенно не пугают все эти животные.

Воодушевленный такой оценкой своих действий, гид взял палку и стал дразнить крокодила, который был больше дивана и напоминал гигантский злобный огурец. Хуан тыкал его палкой, кидал камнями и изо всех сил пытался протиснуться между прутьями, чтобы шлепнуть крокодила по носу, но тот не реагировал.

Некоторые считают, что ядовитые лягушки – национальное достояние Коста-Рики, поэтому их содержат в безопасном домике с одним небольшим окном, через которое им просовывают пищу. Каким-то чудом Хуану удалось забраться сквозь это окно внутрь домика, но, несмотря на все усилия, лягушек он там не нашел. В этот момент я понял, что Хуан – опасный псих (потому что лягушки были на самом деле ядовитые) и безумный, ужасный, неустрашимый пьяница.

Мы вернулись в машину. Он открыл багажник, достал оттуда канистру с машинным маслом, залил его в мотор, завел машину и поехал, не закрыв багажник. Туристы, мимо которых мы проезжали, кричали и махали руками, пытаясь привлечь наше внимание, но Хуан отнесся к ним с глубочайшим презрением и продолжал свой путь, пока не заметил, что вниз по склону вулкана катится наше запасное колесо. Тогда он быстро переключил передачу и поехал вниз с такой же скоростью, с какой ехал вверх, прицепил запаску на место и вновь устремился к вершине, чудом избежав столкновения с каким-то транспортным средством, вылетевшим на нас из-за поворота.

Под руководством Хуана мы совершили сорокапятиминутное восхождение к склону вулкана, откуда можно было наблюдать за извержением. Там он соорудил себе лежанку из камней и, икая, устроился на ней, не забывая при этом время от времени напоминать туристам, что он профессиональный гид.

Извержение выглядело впечатляюще. Вулкан Аренал трясся, искрил и громыхал. Он изрыгал пламя, как будто пытался достать своими огнями до самого неба и покарать Бога, который спрятал его за облаками. Было похоже, что наш поход несколько протрезвил Хуана. К тому моменту, когда мы вернулись на дорогу, он был готов выпить еще. Я вежливо отказался. Сначала он пытался убедить меня, что это совершенно необходимая часть нашего тура, а потом перешел к интернациональному:

– Ну, всего по одной. Давай, ведь мы amigos.

После ящика местного пива мы ими стали.

Лучше всего было там, где «Ральф» не мог достать меня. Мы полетели в Кито, столицу Эквадора, а оттуда на Галапагосские острова, по праву считающиеся одним из самых укромных уголков света. Там еще ничего не знали ни об эволюции, ни о мужских модных журналах. В их столице даже не было газетного магазина.

Мы путешествовали на большом катере «Тропическое солнце» – прекрасное и, как мы теперь вспоминаем, очень спокойное время, когда так легко было поддаться ностальгии. Через три дня на наш корабль взошел Арни со словами: «Tengo nombre!» («У меня есть мужчина!»)

Он имел в виду «tengo hambre!» («я голоден!»), но Арни очень часто придавал своим словам двойное значение. Я был польщен – впервые я встретил человека, который знал испанский хуже меня.

Разумеется, Арни был американцем, но как это ни странно, жил в Мексике. Он исколесил все испаноговорящие страны, сея взаимное непонимание там, где прежде были только мир и гармония.

Катер «Тропическое солнце» представлял собой плавучую двухзвездочную гостиницу со всеми сопутствующими канализационными и коммуникационными проблемами. Каюты были небольшими, пища – обычной, но зато мы шли по совершенно спокойному морю вдоль завораживающей красоты берегов. Галапагосские острова с восхитительными камнями, песком и невысоким кустарником выглядели как край Земли. Повсюду виднелись дикие животные, большинство из них лениво валялись на солнце или неспешно прогуливались по берегу. Это путешествие стало кульминацией нашего девятимесячного пребывания в Латинской Америке и, наверное, всей моей жизни.

Если бы английский язык был устроен как немецкий, то у нас обязательно имелось бы слово, обозначающее удовольствие-от-видения-животного-которое-не-видит-натуралист-специально-за-ним-наблюдающий-которое-испытывает-человек-стоящий-дальше-чем-тот-кто-наблюдает. Когда мы первый раз высадились на берег, я отправился поплавать с маской вдоль прекрасного пустынного берега (все пляжи на Галапагосских островах прекрасные и пустынные), и рядом со мной пристроился морской лев. У него было игривое и дружелюбное настроение, он прыгал вокруг меня, выгибая в воздухе свое изящное ловкое тело, и шумно летел обратно в воду.

Мне рассказали об этом потом. Я не заметил морского льва, потому что, как и все ныряльщики с маской, смотрел на дно. Когда люди, видевшие эту сцену, поняли, что я его не заметил, их радость удвоилась, если не утроилась. Узнав, что даже Клэр разделяла всеобщий восторг, я понял, что человечество обречено.

Но мое разочарование продолжалось недолго, вскоре мне повстречался совершенно великолепный скат, которого никто, кроме меня, не увидел, и я также вкусил это темное, безымянное наслаждение. Скат дразнил меня, как накидка матадора. Он стал уплывать, я направился вслед за ним, он нырнул подо мной, чем привел меня в полный восторг. Потом он исчез. Это был прекрасный, фантастический момент, жаль, что Клэр никогда не испытает ничего подобного.

Большинство пассажиров скучали во время первой части нашего круиза. Мы часто разговаривали с Мартином с Нормандских островов («Как интересно!»), который последние семь лет проработал в магазине принадлежностей для гольфа («Наверно, вы успели продать много клюшек для гольфа». – «Ну, вообще-то, да, немало»). Но через три дня мы вернулись в Санта-Круз и подобрали Арни. У него не было мужчины, у него была женщина, Лиза. За обедом он попытался объяснить официанту, что Лиза была вегетарианкой, и сказал что-то вроде «Я каннибал, но моя жена терпеть не может все, что передвигается на ногах».

Каждый обед становился для Арни расплатой за неумение заказать то, что он хотел. Он никак не мог запомнить, что на эквадорском наречии испанское слово «бифштекс» звучало как «bistek», но при этом бифштекс часто готовился из курицы или свинины. Когда на его стол ставили не то, что он ожидал, он возмущенно шипел.

Наш корабль направился в открытый океан, в сторону острова Эспаньола, куда не могли доплыть небольшие яхты.

Когда Арни понял, что обещание горячей воды – полная чепуха, уровень шума на борту существенно возрос. Он носился по палубе и кричал о долларах, которые заплатил за путешествие. Вскоре все поняли, что он заплатил гораздо больше, чем другие. Арни послушался совета своего проводника и оправился за билетом в известный своими опасностями город Гуаякиль. Две ночи он провел в самой большой южноамериканской помойке, и за это его кинули на пару сотен долларов. Арни проклинал капитана, гида и официантов. Члены команды собрались по углам и шепотом по-испански обсуждали его поведение.

Несмотря на то что Галапагосские острова находятся на экваторе (а само название страны Эквадор в переводе означает «экватор»), вода за бортом была ледяная. Когда я в первый раз нырнул в открытом море, мое сердце замерло, а легкие не могли расправиться и набрать воздух. Я видел только скопления мелких рыбешек, плывущих в мою сторону с явно злобными намерениями.

На следующий день проводник доставил нас в морскую пещеру, где, как он предупредил, вода была еще холоднее. Никто, кроме Арни, не рискнул нырнуть. Стуча зубами, он кричал:

– Вода просто ледяная! И ничего не видно! Ныряйте!

Спасибо.

Эспаньола – волшебный дом волнистого альбатроса. Мы остановились у какой-то скалы, чтобы посмотреть, как молодые альбатросы учатся летать, падают и барахтаются, пока не окрепнут для своего первого полета. Поднявшись в воздух, они бороздят просторы океана годами, возвращаясь домой только ради спаривания. Просто невероятно – наш гид сказал, что видел это всего лишь второй раз в своей жизни, – мы смогли наблюдать, как птица, подхваченная потоком воздуха, устремляется ввысь. Мне хотелось рыдать.

Я втайне надеялся, что смогу последовать за Арни по всему свету, принося ему несчастья.

После двух ночей, проведенных в кают-компании, мне стало немного стыдно за свою антипатию к нему. Арни был неплохим парнем. Оказалось, что два года своей жизни он провел в Марокко, общаясь на особенно отвратительном арабском с бешеными бедуинами.

Мне очень повезло, что я попал на Галапагосские острова, и это расслабляло меня. В конце концов Арни тоже расслабился. В последний день путешествия он заявил, что хочет остаться на борту еще на трое суток. Если бы английский язык был устроен как немецкий, то у нас имелись бы слова, обозначающие выражение лиц членов экипажа.

Находясь на Галапагосских островах, Чарлз Дарвин сделал наблюдения, которые помогли ему сформулировать свою теорию эволюции. В последний вечер, проведенный на борту «Тропического солнца», пока я лежал на палубе и смотрел в чистое звездное небо, мне также открылась истина. Я понял, насколько малозначимыми были звезды по сравнению со мной. Вот он я, известный журналист, редактор и кинодраматург на пике своей карьеры – а вот они, давно погибшие, ничтожные солнца, мерцающие воспоминания о мирах в миллионах километров отсюда. В отличие от Дарвина, который всегда искал признания широкой общественности, я решил оставить свое открытие при себе.

За Эквадором следовало Перу. «Ральф» уже почти настиг меня в Лиме, но мы успели улететь дальше, в более безопасное место.

В аграрном Перу было мало работы, а уровень безработицы достигал пятидесяти процентов. Одним из немногих занятий, по-прежнему приносящих доход, было стояние-посреди-поля-в-шляпе-и-без-зубов-глядение-в-никуда-вместе-с-ламой-на-привязи. Этой профессией в совершенстве владели старушки, которые вместе со своими животными собирались в живописных, но удаленных местах, надеясь, что туристы захотят с ними сфотографироваться. Над так называемым Cruz del Condor («перекресток кондоров») шла дорога, соединяющая заброшенные деревушки Шива и Кабанаконде, на ее обочине часто собирались эти гордые дети гор.

Я надеялся увидеть кондора. Во всех ресторанах и барах Перу все посетители каждые полчаса вынуждены были слушать бессмертную «El Condor Pasa». Но мне так и не довелось ни разу увидеть пролетающего мимо меня кондора. Думаю, что в названии песни есть какой-то скрытый смысл.

Еще одним популярным занятием в Перу было провожать-туристов-в-горы-в-священные-места-где-все-туристы-обалдевают-от-восторга. В самый разгар сезона дождей мы решились на четырехдневное путешествие к затерянному городу Мачу-Пикчу. Затерянные города просто так не теряются. Вряд ли кто-нибудь не сможет найти Париж, Рим или Сидней. Затерянные города становятся таковыми, потому что кто-то строит их в самых неподходящих местах. Инки по собственной инициативе построили Мачу-Пикчу на самой середине труднопроходимой горной гряды, чтобы пилигримы могли сполна насладиться своей святостью, испытав все тяготы восхождения к заветной цели. К концу первого дня пути я стал таким же благочестивым, как Папа Римский.

Половину наших спутников составляли австралийцы, другую половину – большие, зубастые, счастливые европейцы, которые раздражали всего лишь чуточку меньше, чем генитальный герпес. Австралийцы могли бы составить «Национальную сборную по туризму», среди них были юрист-триатлет из Мельбурна, тренер по плаванию из Сиднея и серфер из Квинсленда, который только что прошел военные сборы. Чтобы ощутить себя участником съемок фильма-катастрофы, мне не хватало только монашки, бренчащей на гитаре, и ребенка с онкологическим заболеванием. Вот уже шесть месяцев я постоянно был в пути, много пил, постоянно преодолевал разнообразные препятствия и тащил за спиной огромных размеров рюкзак. Я чувствовал себя готовым к полету в космос.

По мере того как мы продвигались вверх, воздух становился все более разреженным. С каждым шагом мое тело тяжелело, и не в последнюю очередь благодаря тому, что Клэр постоянно перекладывала свои вещи мне в рюкзак. Начался мелкий дождь. Проводник указал на руины Лактапата, раскинувшиеся на хребте ниже нашей тропы. Руины были потрясающими, завораживающими и едва заметными сквозь туман.

Мы с Клэр последними добрались до лагеря, который разбили наши крохотные перуанские носильщики, вышедшие гораздо позже нас, но добравшиеся до места намного раньше, несмотря на то что шли босиком и несли по пятьдесят килограмм груза каждый. Хотя я легко справлялся со своим грузом, старший носильщик спросил, не нужна ли мне помощь. Идиот.

В нашей небольшой холодной палатке Клэр заявила, что, похоже, простудилась. Именно поэтому женщин не берут в космонавты.

Дождь продолжался всю ночь. К утру земля под нашими ногами превратилась в коричневую жижу, небеса – в серую завесу, а Клэр – в сиреневую сопелку. Мы карабкались и карабкались, дождь шел и шел. Тропинка сужалась, и подъем становился все круче. Старший носильщик предложил, чтобы кто-то нес мою сумку, пока мы не преодолеем перевал. Я кивнул. Нужно было сохранить силы на случай, если на нас нападет альпака.[10] На моем месте каждый космонавт поступил бы точно так же.

К тому моменту Клэр могла передвигаться только с палкой. Я отстал от основной группы, на случай если ей понадобится защита. За нами шла вторая группа, которая стартовала через полчаса после нас. К середине пути нас догнал самый молодой ее участник – спортивного вида школьник. С ним шли его отец и пара плохо выглядевших английских девушек.

Когда мы достигли священных развалин города Рункуракаи, дождь неожиданно кончился. Серфер и пловец побросали поклажу и отправились фотографировать окрестности. В этот момент древние боги совершили свое отмщение, обрушив на наши головы настоящую бурю. Дождь был такой силы, что казалось, будто мы поднимаемся по небольшому водопаду. У меня промокли колени, мозги, лоб, брови, ресницы, веки, нос, уши, щеки, губы и подбородок. Я поскользнулся и упал в какое-то вертикально расположенное озерцо. Невозможно описать, насколько сильно я промок.

Наш просвещенный, но подавленный проводник мог только показать направление, в котором за густой пеленой дождевых облаков «скрывались прекрасные руины Фиупатамарка. Если бы погода была получше, их можно было бы увидеть».

На ночлег мы остановились посреди болота: это было лучше, чем ночевать в озере или под грязевым потоком. Кто-то промахнулся мимо отверстия в туалетной палатке, и какашки поплыли вниз по течению, как большая жирная рыба. Нам казалось, что хуже уже быть не может, но у древних богов было иное мнение на этот счет. Проснувшись утром, мы поняли, что группа ушла без нас. Мы были брошены без еды и огня. Вскоре нам пришлось бы кушать самих себя. К счастью, старший носильщик быстро сообразил, что кого-то не хватает, и вернулся за нами. Новая дорога – новые впечатления. Когда я пытался вскарабкаться на скользкий пригорок, правое колено неожиданно хрустнуло. Мне показалось, что коленная чашечка соскочила с привычного места. Тогда я попросил у старшего носильщика палку, которую он любезно предлагал мне двумя днями раньше.

Он ободрил меня, сказав, что на вершине мы сделаем получасовой привал. Клэр, находившаяся во власти гриппа, была вынуждена замедлить шаг, чтобы идти вровень со мной. Нас обогнала вторая группа. Первым шел мальчик со своим отцом, за ними английские девушки, а потом – что было совершенно невероятно – родители английских девушек. Когда мы забрались на вершину, привал уже окончился. Все собирали свои вещи. У меня навернулись слезы, которые бесследно исчезли в липкой, темной жиже, покрывавшей лицо. Я не помнил дня, когда мне было бы так же плохо, если не считать вчерашнего.

Дождь прекратился как раз в тот момент, когда мы добрались до молодежного общежития в Вина-Вайна – единственного современного здания на нашем восьмидесятидвухкилометровом пути. В ресторане сотни обычных людей воевали с несколькими безумно улыбавшимися англичанами за пиво.

В последний день пути мы проснулись задолго до рассвета, потому что каким-то чокнутым идиотам захотелось посмотреть на восход солнца над Мачу-Пикчу. Погода выдалась прекрасная. Думаю, если бы не больное колено, простывшая спутница и не четыре часа утра, то мне понравилось бы наше путешествие к древнему храмовому комплексу.

Утренний Мачу-Пикчу завораживает. Разрушенные храмы, оставленные инками после покорения Перу испанцами – одно из самых впечатляющих мест в Южной Америке. Однако, чтобы их увидеть, вовсе не обязательно пускаться в трехдневное странствие. Из Куско сюда ходит поезд – вся дорога занимает не больше двух с половиной часов. Этот поезд ожидало больше людей, чем могло в нем поместиться, но я убил бы кого угодно голыми руками или лучше своей палкой, а не остался бы на платформе. Вместе с местными жителями и их курицами мы набились в вагоны. Старый локомотив ожил, кашлянул и тронулся было с места, как вдруг два последних вагона сошли с рельсов. Мы были в Перу, поэтому вагоны попросту отцепили, и мы продолжили свой путь. Я надеялся, что в тех двух вагонах ехали счастливые тевтонские туристы и теперь они застряли там навсегда.

Третья профессия, которая пока еще жива в Перу, – это показывать-туристам-с-самолета-что-то-интересное-на-земле-про-которое-никто-не-знает-что-это-такое. Линии Нацка – несколько гигантских рисунков из песка, изображавших людей и животных – видны только с воздуха, это дает кое-кому (в том числе и моему брату) основание утверждать, что они являются посланиями для пилотов инопланетных кораблей. Мы пролетели над рисунками в крохотной трехместной «Чессне». Наш пилот был наполовину человеком, а наполовину поджаренной сосиской. Заметив, что я рассматриваю рубцы, покрывающие семьдесят пять процентов поверхности его тела, он сообщил, что это были последствия «неисправности механического насоса», а сам он едва выжил после падения в джунгли Амазонки с высоты три тысячи метров. Когда мы шли на посадку, я спросил:

– Вы ведь проверили механический насос?

Думаю, я не первый задал ему этот вопрос.

Линии оставили мистическое впечатление. Если они действительно были посланиями НЛО, то их можно прочесть как «У нас длинные руки, большие ящерицы и чудовищных размеров макаки. Пожалуйста, захватите с собой собственных кондоров – наши закончились».

Несмотря на то что полет состоялся ранним утром, мы умудрились пропустить последний автобус из Нацка и остались еще на одну ночь в этом городе единственной достопримечательности. Мы ели пряного жареного цыпленка, запивали его охлажденным местным пивом, но, добравшись до Чили, я был рад снова ощутить блага цивилизации.

В Аргентине я получил сообщение от матери, которая просила как можно скорее связаться с братом. Это значило: у меня умер близкий друг. Я всегда подозревал, что этот друг жил с петлей на шее, бродил по чащам воображаемых самообвинений и искал дерево, на котором было бы лучше повеситься. Я чувствовал себя старым и грузным, меня душила чудовищная грусть, которая приходит, когда понимаешь, что былого не вернуть. Приятель моей сестры недавно покончил жизнь самоубийством, я ничем не мог ей помочь, ничем не мог помочь своему приятелю, если он умер, поэтому не стал никому звонить.

Потом пришло еще одно письмо – на сей раз от моей тетушки, она тоже настаивала, чтобы я как можно скорее позвонил своему брату. Я подумал, что она все неправильно поняла и хочет, чтоб я позвонил сестре по поводу ее бывшего приятеля. Я уже сделал это, поэтому опять не стал никому звонить. Тогда снова позвонила мать и сказала, что мне просто необходимо поговорить с братом, но не сообщила почему.

Я позвонил из международного телефонного центра в Буэнос-Айресе. Дозвонился со второй попытки. Брат спросил, как мне понравилось в Аргентине. Я поинтересовался, зачем он меня разыскивал. Брат сказал, что ему есть о чем рассказать. Он собирался жить вместе с Джо.

– Что? С моей бывшей женой Джо?

– Да.

– Что? Ты будешь вместе с ней снимать квартиру, вы будете соседями?

– Нет, я буду жить с ней так же, как ты, когда ты жил с ней.

Я спросил, как долго они встречаются. Около года.

Художник-коммунист Йозль Бергнер, который много работал в театре, однажды сказал, что всегда мечтал посмотреть, как актеры смогли бы играть без декораций: «Именно так я и живу – как будто что-то исчезло, но люди все равно должны делать свое дело».

За моей спиной что-то исчезло, но никто мне не сказал. Я все это время испытывал чувство вины за то, что Джо осталась одна, хотя это было совсем не так. Неожиданно я ощутил себя совершенно свободным, как будто мне сократили срок заключения – ровно на один год. Я не был зол на своего брата, я не был расстроен, но мне хотелось бы, чтобы он рассказал мне об этом раньше. Я смог бы раньше выйти из своей камеры.

Внезапно тихий звон стыда, который звучал в моей голове и мешал жить все эти годы, исчез. Я благословил брата и отправился обедать. Период самобичевания и подсознательных страданий окончился. Я не просто перестал быть злодеем. Теперь я был жертвой: мой брат и моя бывшая жена – как они могли так со мной поступить!

Великолепно.