Глава шестая Первая Каирская

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава шестая

Первая Каирская

Когда мы летели ночью над огромной пустыней, лежащей между Тунисом и Египтом, я в течение некоторого времени слышал, как мой зять жаловался генералу Эйзенхауэру на трудности, с которыми приходилось сталкиваться офицерам военной администрации в Италии. Потом я задремал и проснулся, когда мы уже приближались к Каиру.

Этот город представляет собой эффектное зрелище. Сотни миль вы летите над коричневым однообразием пустыни, и вдруг, совершенно неожиданно, перед вами возникает ослепительно яркая зеленая полоса. Это тянущаяся с севера на юг узкая лента плодородной земли, орошаемой Нилом. Мы на короткое мгновение высунули головы, пытаясь разглядеть пирамиды у Гиза. «Где же Сфинкс? Вот это?» — И тут наш самолет стал снижаться, направляясь к зеленой полосе, и, сделав вираж над грязно-голубым Нилом, приземлился на аэродроме Пэйн, к юго-востоку от города. Здесь нас поджидали штабные машины, на которых мы снова пересекли Нил, на этот раз в обратном направлении, и, проехав по тесным улицам Каира, прибыли в его западный пригород Мена, где уже два дня шла конференция.

Так же, как и в Касабланке, Майк Рейли со своими людьми позаботился о том, чтобы район конференции был отгорожен колючей проволокой. Большинство участников конференции разместилось в гостинице «Мена хауз», которую, по-видимому, строил архитектор викторианской эпохи. Отец поселился на вилле нашего посла Кирка, а Чан Кайши с женой и Черчилль, прибывшие днем раньше, заняли соседние виллы. Думаю, что, несмотря на колючую проволоку, Майк пережил во время Каирской конференции немало волнений: в его представлении Каир просто кишел политическими фанатиками, которые с удовольствием убили бы любого или даже всех руководящих деятелей, поселившихся по соседству, в пригороде Мена.

Около половины одиннадцатого штабная машина доставила меня к вилле Кирка. Я отправился прямо к отцу, который в это время еще завтракал в постели. У него был бодрый, отдохнувший вид. Я спросил его, что происходит на конференции.

— Что происходит? Очень многое. Очень многое!

— А именно?

— Как тебе сказать… Я познакомился с генералиссимусом Чан Кайши, ездил осматривать пирамиды, получил телеграмму от Дяди Джо…

— Вот как! О чем же?

— Он сообщает, что будет в Тегеране в следующее воскресенье, двадцать восьмого.

— Значит, встреча определенно состоится?

— Как будто, — сказал отец, отправляя в рот кусок яичницы и подмигивая мне.

— Как тебе понравился генералиссимус Чан Кайши?

Он пожал плечами. — Впечатление примерно такое, как я и ожидал. Они с женой обедали у меня вчера и потом сидели часов до одиннадцати. Он знает, чего он хочет, и понимает, что не может получить всего, что хочет. Но мы что-нибудь придумаем. — Отец отодвинул поднос. — Помоги мне, Эллиот, — он оперся на мою руку, встал и начал одеваться, продолжая разговаривать. В это время я стащил с подноса несколько кусочков поджаренного хлеба и налил себе кофе.

— Уже состоялось два пленарных заседания с участием Объединенного совета начальников штабов. Но эти совещания носили, пожалуй, слишком официальный характер. Во всяком случае, действительное положение в Китае, в Бирме, в Индии не обсуждалось. Из вчерашней беседы с супругами Чан Кайши я узнал больше, чем за те четыре часа, что я провел на заседаниях с Объединенным советом начальников штабов.

— Что же ты узнал?

— Я узнал, что война не ведется и почему она не ведется. Что бы там ни писали газеты, войска Чан Кайши вовсе не дерутся. Он утверждает, что его войска не обучены и не имеют вооружения — и нетрудно ему поверить. Но этим все же нельзя объяснить, почему он так упорно мешает генералу Стилуэллу обучать китайские войска. И этим нельзя объяснить, почему он держит сотни тысяч своих лучших солдат на северо-западе, на границах Красного Китая.

Вошел камердинер Артур Приттимен, вынес поднос и вернулся, чтобы помочь отцу одеться.

Отец продолжал говорить. Он рассказывал о трудностях снабжения, о сопротивлении англичан строительству дороги Ледо,[6] о нежелании англичан вести наступление через бирманские джунгли, о проблемах, связанных с доставкой грузов по воздуху через Гималаи, и об огромных потерях, которыми сопровождаются эти транспортные операции. Мне приходилось раньше беседовать со многими летчиками Воздушного транспортного корпуса, которые досконально знали условия работы на китайско-бирманско-индийском театре, и слышать от них очень много жалоб. Я рассказал об этом отцу. Он кивнул головой.

— Да, работать там — не шутка, — сказал он. — Тихоокеанский театр называют забытым театром. Но по сравнению с китайско-бирманско-индийским театром это самое оживленное место на свете. Здесь нельзя позавидовать никому, начиная со Стилуэлла и кончая последним из его подчиненных. На их долю выпало вести большую войну почти с пустыми руками. Нельзя винить их, если они забывают, что сейчас самое главное — война в Европе и что, как только мы ее выиграем, центр тяжести передвинется по направлению к Японии и Филиппинам. По направлению к Стилуэллу он никогда не передвинется, но мы не можем порицать генерала за то, что он пытается добиться этого. На днях я видел Стилуэлла на штабном совещании и попросил его как-нибудь урвать время, чтобы побеседовать со мной наедине. Я даже не представляю себе, что делалось бы сейчас в Китае, если бы не он. Фактически, конечно, в Китае задача сводится к одному — надо, чтобы Китай продолжал воевать, сковывая тем самым японские войска.

Я спросил, что делают англичане на китайско-бирманско-индийском театре.

— Я предполагал, что с появлением Маунтбэттена там начнутся большие дела, — заметил я.

Отец улыбнулся.

— Вероятно, и Маунтбэттен так думал, — ответил он. — Сейчас он пытается заполучить достаточное количество десантных судов для нападения на Андаманские острова.

— Андаманские острова? Это где же?

— Послушать Черчилля, так это важнейший стратегический пункт к востоку от его любимых Балкан. Острова эти расположены в Бенгальском заливе, у Южной Бирмы. Англичане рассчитывают использовать их в качестве базы для наступления на Рангун.

— Но ведь, очевидно, все наличные десантные суда предназначаются для второго фронта, который должен быть открыт весной?

— Поверишь ли, Эллиот, англичане опять начинают высказывать всяческие сомнения насчет западного фронта.

— Насчет операции «Оверлорд»? Но ведь мне казалось, что в Квебеке этот вопрос был уже окончательно решен!

— Всем нам так казалось. И вопрос действительно был решен. Но Уинстон продолжает говорить всем о своих сомнениях.

— Чем он их объясняет?

— Он по-прежнему носится с планом вторжения через Балканы. «Общий фронт с русскими», изволите ли видеть. Генерал Маршалл… очень терпелив, очень вежлив и очень тверд. Мне кажется, что Уинстон начинает сильно недолюбливать Джорджа Маршалла. Он понял, что как бы он себя ни держал заискивал, убеждал, сердился, — Маршалл все же предпочитает стратегию удара прямо Гитлеру в зубы.

— Не позавидуешь тому, кому приходится спорить с английским премьер-министром.

— А ведь я знаю человека, — сказал отец, — который заслуживает медали за то, что умеет ладить с Черчиллем. Это — Айк Эйзенхауэр.

— Кстати! — воскликнул я. — Это напоминает мне…

— Что? — спросил отец. — И, пожалуйста, говори поскорей, потому что в одиннадцать, то есть всего через пять минут, у меня назначена встреча с Объединенным советом начальников штабов.

— Ты всерьез говоришь, что Айк заслуживает медали?

— Конечно, всерьез, но он отказывается от наград. Когда Макартур был награжден медалью Почета, мы предложили такую же медаль Эйзенхауэру, но Айк отказался принять ее. Он сказал, что эта медаль дается за личную доблесть, а он не проявил никакой доблести.

— Примерно месяц назад мне случилось беседовать с Бидлом Смитом, сказал я. — И он мне сообщил, что существует и такая медаль, которую хочет получить Айк, — медаль Заслуженного Легиона. Как утверждает Бидл, Айк говорил ему однажды, что это единственная медаль, которую он действительно хотел бы иметь. По словам Смита, она нравится ему потому, что ее может получить всякий солдат, хотя бы за то, что он превосходный повар. Но Айк еще не получил ее.

Отец задумался и затем улыбнулся.

— А могли бы мы сохранить это дело в тайне?

— Почему бы нет?

— Ладно. Если бы ты мог послать Смиту телеграмму с просьбой составить наградной лист с перечислением заслуг Айка — Северо-Африканская кампания, Сицилийская кампания и т. п. — и если бы он сумел во-время доставить эту медаль сюда, я бы сам приколол ее на грудь Айку до отъезда в Тегеран.

— Я сейчас же займусь этим, — сказал я.

* * *

Пока отец совещался с Объединенным советом начальников штабов, я отправился наверх в приготовленную для меня комнату, умылся и затем устроил себе настоящий завтрак. Он был подан в очень приятном месте — на залитой солнцем плоской крыше виллы Кирка, откуда открывался прекрасный вид на пирамиды. Эта роскошь напомнила мне о том, что в Каире будет не так, как в Касабланке: на эту конференцию флот командировал восемь старших официантов и поваров-филиппинцев, обладающих изумительным умением устраивать вполне приличные банкеты из армейского пайка и заботиться о вкусах каждого в отдельности. В частности, это значило, что мне больше не придется играть роль виночерпия, и, следовательно, хотя я по-прежнему буду адъютантом отца, мне не придется теперь быть у него под рукой каждую минуту и на каждом совещании. Это значило, что я буду свободнее и смогу даже время от времени покидать виллу.

Сидя на крыше в это солнечное утро, я отдыхал телом и душой, лениво разглядывая пирамиды и размышляя, как, вероятно, делал бы всякий на моем месте, о времени и вечности, о войнах, бушевавших возле этих пирамид, о полководцах прошлого, о фараонах, цезарях, королях, фельдмаршалах…

Личный врач отца адмирал Макинтайр своим приходом прервал (слава богу!) эти размышления за чашкой кофе. Его беспокоил намеченный полет отца в Тегеран.

— Как можно беспокоиться о чем бы то ни было под этим солнцем, Мак?

— Я говорю серьезно, Эллиот. По-моему, он должен лететь только до Басры, а оттуда ехать поездом. Ведь в Иране горы — ему придется лететь на довольно большой высоте, а высота…

— Но ведь там наверное есть и перевалы.

— И все-таки… Вы будете завтракать с ним?

— Как будто.

— Вас он послушает. Очень прошу вас, скажите ему, что, по-вашему, он должен проехать последнюю часть пути поездом. Я говорю совершенно серьезно.

— А вы советовались с Отисом Брайаном?

— Нет.

— Я попрошу его разобраться в этом деле и выяснить, нет ли там перевалов. На какой высоте отцу можно лететь?

— Не выше семи с половиной тысяч футов. Но это предел.

— Ладно, я поговорю с Брайаном. Он достаточно летал с отцом и поймет, в чем дело. Можете не беспокоиться, Мак, я беру это на себя.

Происходившее внизу совещание закончилось около часа дня. Я спустился, чтобы пожать руку Черчиллю, Гарри Гопкинсу и всем остальным, кого я не видел с Касабланки, — генералу Маршаллу, генералу Арнольду, адмиралу Кингу, генералу Сомервеллу и их английским коллегам. Перед завтраком я имел возможность провести несколько минут наедине с отцом. Я спросил его, как идут дела с планом «Оверлорд».

— Весьма неопределенно, — ответил он, улыбаясь. — Во всяком случае, с английской точки зрения. Все же планы, принятые в Квебеке, остаются в силе.

Он на секунду задумался и затем продолжал:

— Они выдвинули идею операции небольшого масштаба, например, вторжения в Норвегию, с тем, чтобы центр тяжести все же оставался на Средиземном море. Но вопрос еще не решен.

Отец многозначительно кивнул головой в сторону Маршалла и продолжал:

— Генерал Маршалл — по-прежнему наша главная фигура на совещаниях. С его точки зрения, единственный подлежащий разрешению вопрос — это кандидатура командующего нашими силами вторжения на Западе.

К нам подошли Гарри Гопкинс и Джон Беттигер, и отец отправился посидеть с ними в саду до завтрака. За столом деловых разговоров было очень мало; Гарри лишь напомнил отцу, что в этот день супруги Чан Кайши устраивали прием.

— Да, да, верно. Но мне не удастся туда попасть. Послушай, Эллиот, вот как раз дело для тебя. Ты не возражаешь?

— Итти к Чан Кайши на прием? Конечно, пойду, если у тебя нет для меня других поручений.

— Сегодня, — сказал отец, — если не считать нескольких официальных визитов, у меня будет немного дел. Ты оставайся здесь и занимай моих посетителей, а около половины пятого можешь отправиться к супругам Чан Кайши.

— Что мне сказать по поводу твоего отсутствия?

— У меня на пять часов назначена встреча с Лоренсом Штейнгардтом.

Штейнгардт был нашим послом в Турции, а вопрос о вступлении Турции в войну на стороне союзников служил в то время темой для бесчисленных догадок. Я спросил отца, принято ли уже какое-нибудь решение по этому вопросу.

— Окончательное решение еще не принято, — ответил он. — Но для меня это вопрос решенный.

Гарри Гопкинс усмехнулся. Видно было, что они уже обсуждали этот вопрос и что кто-то другой возражал против их решения. Нетрудно было также догадаться, что этот другой был английский премьер-министр.

— А твое решение о Турции совершенно секретное, папа?

Отец засмеялся. — Я, кажется, уже говорил о нем всем и каждому, сказал он. — Турция вступит в войну на нашей стороне лишь в том случае, если мы дадим ей очень много вооружения по ленд-лизу. Зачем ей это нужно? Для того, чтобы быть сильной после войны? Уинстон считает необходимым дать ей оружие, чтобы она вступила в войну. Но почему он так считает? Ведь производить поставки Турции значит дать меньше оружия для вторжения в Европу.

— Может быть вступление Турции в войну на нашей стороне явилось бы для Черчилля лишним доводом в пользу того, чтобы ударить по Гитлеру со стороны Средиземного моря? — сказал я.

— Вполне возможно, — сказал отец ироническим тоном.

После завтрака начались «официальные визиты», о которых говорил отец; вилла Кирка при этом выглядела, как центральный вокзал в Нью-Йорке в часы «пик».

Мы организовали нечто вроде конвейера: встречали посетителей в передней, провожали их в гостиную, угощали их папиросами, болтали с ними в течение нескольких минут и затем, в условленное время, по определенному сигналу, провожали их в сад, где сидел отец либо с Гарри, либо со мной, либо со своим адъютантом Уотсоном.

В числе посетителей, явившихся между четвертью третьего и половиной пятого, были: глава канцелярии египетского короля Ахмед Мохаммед Хассеейн-паша; египетский премьер и министр иностранных дел Мустафа Нахас-паша (он представлял его величество короля Фарука I, который недавно расшибся во время автомобильной катастрофы и поэтому не мог явиться лично); его величество греческий король Георг (о нем отец сказал: «Милейший парень, хоть и совершенный болван!»); премьер-министр и министр иностранных дел греческого эмигрантского правительства Эммануэль Цудерос; английский посол в Египте лорд Киллерн; его величество король Югославии Петр (я спросил отца, какое впечатление на него произвел Петр, по-видимому, просивший, чтобы американцы помогли ему удержаться на шатающемся троне; отец был искренне удивлен тем, что кто-нибудь может всерьез интересоваться его мнением о Петре. «Что же можно о нем думать? Ведь это просто мальчик. Все, что он говорит, придумано за него другими»); премьер-министр и министр иностранных дел Югославии Пурич; греческий принц Павел; главнокомандующий английскими силами на Среднем Востоке генерал сэр Генри Мэйтланд Вильсон вместе с главнокомандующим американскими силами на Среднем Востоке генералом Ройсом; командующий английской авиацией на Среднем Востоке главный маршал авиации сэр Шолто Дуглас; командующий английскими военно-морскими силами в районе Леванта адмирал сэр Алджернон Уиллис и командующий английскими войсками в Египте генерал Р. Стоун.

Когда наплыв посетителей спал, мне удалось перемолвиться несколькими словами с Гарри Гопкинсом.

— Насколько я понимаю, снова разгорелся старый спор отца с премьер-министром, — сказал я.

Гарри пожал плечами.

— Да, но в несколько иной обстановке, — ответил он. — Во-первых, теперь наша промышленность заработала по-настоящему. Мы даем танки, суда, орудия. Это новое обстоятельство. Отныне война будет вестись при помощи американской техники и, в основном, американцами. Разве это не меняет дела?

— Еще бы!

— Кто же тут старший партнер и кто младший? — Гарри посмотрел на меня и задумался. — И все же Уинстон знает, что эта конференция происходит на территории Британской империи. Это играет какую-то роль. И вот еще что: эта конференция по своей повестке отличается от всех других. Она посвящена, главным образом, дальневосточным и ближневосточным делам, т. е. речь идет о людях и вопросах, сравнительно новых для американцев, в том числе и для вашего отца. А Черчилль и Иден изучали все тонкости дальневосточных и ближневосточных дел еще с приготовительного класса. Им все это давно знакомо — на этом зиждется их империя.

— Так кто же все-таки старший и кто младший партнер? — спросил я.

— На этот счет можете не беспокоиться, — заверил меня Гарри. — Старший партнер по-прежнему — ваш отец. Но он не торопится. Он хочет еще посмотреть и послушать. Он изучает обстановку, но хозяином по-прежнему остается он.

В половине пятого я сложил с себя обязанность встречи посетителей и отправился выполнять свою новую роль — представлять отца на приеме у супругов Чан Кайши. Явившись на их виллу, расположенную в одной-двух милях от нашей, я обнаружил, что дочь Черчилля Сара выступает там в аналогичной роли — как представительница своего отца. Однако не успел я побеседовать с ней, как г-жа Чан Кайши увела меня и усадила рядом с собою. Она произвела на меня впечатление очень способной актрисы. Минут тридцать с лишним она с большим увлечением поддерживала оживленный разговор и при том все время устраивала так, чтобы этот разговор вращался вокруг моей персоны. Уже много лет никто не удостаивал меня такой искусной лести и не расточал мне таких чар. Она говорила о своей стране, но это послужило ей только поводом к тому, чтобы уговаривать меня приехать после войны в Китай и поселиться там. Не интересуюсь ли я животноводством? В таком случае мне не найти лучшего места, чем Северо-Западный Китай. Расписывая самыми радужными красками, какое состояние может составить себе там энергичный и способный человек, используя труд китайских кули, она вся подавалась вперед, улыбалась мне, соглашаясь со всем, что я говорил, и уверенно опираясь рукой на мое колено. В течение первых нескольких минут я старался убедить себя в том, что эта дама совершенно искренне и чистосердечно поглощена беседой и что у нее нет никаких задних мыслей. Но в ее манере держаться чувствовался какой-то холодный расчет, отнюдь не совместимый с полной искренностью. Я вовсе не думаю, что она придавала моей персоне столь большое значение, чтобы из каких-либо скрытых побуждений пытаться покорить меня и завоевать мою прочную дружбу. Мне просто кажется, что г-же Чан Кайши в разговорах с людьми, особенно с мужчинами, так часто приходилось пускать в ход свои чары и симулировать интерес к собеседнику, что это стало ее второй натурой. И, откровенно говоря, мне не хотелось бы познакомиться с ее подлинной натурой — она, должно быть, ужасна.

Когда она отошла от меня и направилась к другому гостю, я выпил большой стакан виски и стал обходить комнату, беседуя со знакомыми. Вокруг блистали золотом генеральские и адмиральские мундиры; здесь были в полном составе все три союзные миссии, за исключением только их глав. Разговоры сливались в сплошной гул. Меня представили генералиссимусу, который не говорит по-английски, и мы, через переводчика, обменялись несколькими пустыми любезностями. Примерно через час я распрощался и поспешил к отцу. Он в это время еще беседовал с Штейнгардтом; здесь же был один из экспертов государственного департамента по ближневосточным делам Джордж Аллен. Когда я вошел в комнату, они уже собирались уходить.

— Как прошел прием? — спросил отец.

— Хорошо, — сказал я.

Штейнгардт и Аллен пробыли еще несколько минут, договорились с отцом о новой встрече после его возвращения из Тегерана в Каир и обсудили с ним вопрос о целесообразности приезда в Каир президента Турции Исмета Иненю, учитывая отношение отца к возможности вступления Турции в войну. Когда они ушли, я сказал:

— Насколько я понимаю, они, как и ты, считают, что Турция не должна вступать в войну.

Отец кивнул головой в знак согласия и вернулся к вопросу о приеме у генералиссимуса. Ему хотелось знать, какое впечатление произвели на меня супруги Чан Кайши. Я особенно подробно рассказал ему о своем впечатлении от г-жи Чан Кайши. Он выслушал меня, задумался и сказал нахмурясь:

— Я, пожалуй, не стал бы отзываться о ней так резко. Она, без сомнения, человек беспринципный. И я, конечно, не хотел бы слыть ее врагом, если бы жил в Китае. Но кто в Китае мог бы сейчас заменить Чан Кайши? Там просто нет другого лидера. При всех недостатках супругов Чан Кайши, нам приходится опираться на них.

Я рассказал отцу, что встретил на этом приеме генерала Ройса, который пригласил меня пообедать у него и потом провести с ним вечер в Каире. Отец разрешил мне воспользоваться этим приглашением.

— Все равно сегодня вечером не предстоит никаких особых дел. Здесь будут только Гарри, Билль Леги, Уотсон и Мак. Был даже разговор о картах. Иди. Можешь повеселиться.

Я провел вечер в одном из каирских ночных клубов с генералом Ройсом и еще несколькими офицерами. В начале первого, когда я вернулся на виллу отца, его гости уже расходились; мы с ним отправились в его комнату. Он поинтересовался, как я провел вечер, а я спросил, не знает ли он, как прошло совещание Объединенного совета начальников штабов. Проходя мимо гостиницы «Мена хауз», я всякий раз видел на балконах офицеров, очевидно, умудрявшихся одновременно заниматься деловыми разговорами, дышать свежим воздухом и загорать.

Отец сказал, что, по словам Леги, некоторые успехи уже имеются, но окончательное соглашение еще не достигнуто. Англичане по-прежнему очень настойчиво (эта настойчивость, по мнению отца, объяснялась влиянием премьер-министра) указывали на различные действительные и воображаемые недостатки плана «Оверлорд», который был составлен летом и пересмотрен осенью. Однако американцы с еще большей твердостью (которая, как нетрудно было догадаться, объяснялась влиянием отца и генерала Маршалла) настаивали на целесообразности этой операции и отвергали всякие второстепенные варианты, предусматривавшие операции в Норвегии или в районе Средиземного моря.

— Насколько я понимаю, — продолжал отец, — Маршалл и Кинг очень недовольны тем, что им приходится снова бороться за дважды принятый план, и, по правде говоря, я понимаю их недовольство.

По-видимому, упорство, с каким англичане возражали против намечавшейся на западе операции, было в какой-то мере связано с трениями между английским и американским командующими на китайско-бирманско-индийском театре. Разногласия состояли, во-первых, в том, что англичане считали совершенно невозможным сколотить из китайцев сколько-нибудь боеспособную армию, тогда как Стилуэлл пытался это сделать, правда, пока еще безрезультатно. Во-вторых, в Бирме англичане проводили тактику медленного развертывания операций малого масштаба, тогда как мы настаивали на самом быстром развитии операций возможно более крупных масштабов. Я высказал мнение, что, с точки зрения имперских интересов англичан, их военная доктрина вполне разумна.

— Конечно, — раздраженно сказал отец. — Но их имперские идеи — это идеи девятнадцатого, если не восемнадцатого или даже семнадцатого века. А мы воюем в двадцатом веке. Слава богу, сейчас положение несколько изменилось, и мы уже не боремся за самое свое существование; но ведь нам угрожала серьезная, исключительно серьезная опасность, и одной из основных причин было то, что они считают Британскую империю вечной. Я указывал Уинстону, в качестве примера, на отношение Америки к Филиппинам — наши первые шаги в области народного просвещения, наши попытки переложить ответственность за Филиппины на самих филиппинцев…

— Что же он ответил?

— Только представь себе! Говорит, что филиппинцы — люди другого сорта, что они обладают от природы большей самостоятельностью, готовы взять на себя большую ответственность. Он утверждает, что мы просто не понимаем индийцев, бирманцев, яванцев и даже… китайцев.

Отец спокойно отдыхал; на следующий день предстояло не слишком много работы, и ему хотелось еще поговорить. Мы закурили и в течение некоторого времени болтали о всякой всячине. Мы пытались предугадать, что даст конференция в Тегеране, как будет держать себя Дядя Джо.

— Я уверен в одном, — сказал отец, — в его лице я найду союзника в вопросе о необходимости вторжения в Европу с запада. Ведь если дела в России пойдут и дальше так, как сейчас, то возможно, что будущей весной второй фронт и не понадобится!

В то время Красная Армия стремительно наступала по равнинам России, продвигаясь все ближе к старой польской границе, от которой ее отделяло сперва сто, потом шестьдесят и, наконец, только пятьдесят миль. Уже был освобожден Киев. Настроение у нас было прекрасное: чувствовалось, что конец войны уже близок, и, не боясь сглазить, я напомнил отцу о его предсказании, что Германия падет через двенадцать месяцев.

— Дай мне лучше тринадцать месяцев, а не двенадцать, Эллиот, — сказал он. — Нет, пожалуй, даже четырнадцать, только не тринадцать.

— Но ведь все равно в какой-то момент до победы останется тринадцать месяцев.

— Нет, с четырнадцати месяцев мы сразу перескочим на двенадцать, знаешь, как в мамином доме на Вашингтон-сквер, где за двенадцатым этажом сразу идет четырнадцатый. Тринадцатого этажа там вовсе нет.

— Послушай, ведь уже первый час, то есть четверг. Значит, я могу поздравить тебя с Днем Благодарения.[7]

— Да, и надо сказать, нам есть, за что поблагодарить бога.

Я ушел спать в половине второго, оставив отца с детективным романом в руках.

* * *

Утром отец принял Аверелла Гарримана и сэра Александра Кадогана, а потом целый час занимался дипломатической почтой, прибывшей из Вашингтона. Около полудня явились Черчилль и супруги Чан Кайши вместе со своими военными и военно-морскими советниками, и все общество отправилось в сад, где ожидали фотографы. За завтраком снова зашел разговор о проблемах снабжения, причем главными его участниками были лорд Лезерс, посол Вайнант, Льюис Дуглас и помощник американского военного министра Джон Макклой. Когда мы вышли из-за стола, мне сообщили, что майор Отис Брайан вернулся; по нашей просьбе он с Майком Рейли летал в Тегеран, чтобы проверить, насколько обоснованы опасения Макинтайра по поводу высоты гор, над которыми отцу предстояло лететь. Увидев меня, Отис показал мне большой палец в знак того, что все обстоит благополучно.

— Все в порядке, — заявил он. — Если погода будет не слишком скверной, нам вряд ли придется набирать много больше семи тысяч футов.

Отец был очень доволен: его отнюдь не прельщала перспектива поездки в медленно ползущем душном поезде.

В это время в огромной кухне нашей виллы шли приготовления к большому банкету в честь Дня Благодарения. Супруги Чан Кайши не могли присутствовать на нем, и поэтому генералиссимус с женой пришли к нам просто на чашку чая. Мы сидели вчетвером в тенистом саду. Разговор вела главным образом г-жа Чан Кайши. Она убедительно излагала свои планы повышения уровня грамотности в Китае после войны на основе своего рода «бэйсик чайниз» (упрощенного китайского языка), в котором число иероглифов было бы сокращено до тысячи двухсот или полутора тысяч, то есть почти до числа слов в «бэйсик инглиш». Она рассказывала и о других намеченных реформах, и отец, всегда относившийся к китайскому народу с большим уважением и серьезно интересовавшийся проблемами Китая и перспективами его развития, слушал ее очень внимательно. Я помнил слова отца о том, что в настоящее время в Китае нет другого лидера, который мог бы продолжать войну; у меня создалось впечатление, что, по мнению отца, с реформами придется подождать, пока на смену супругам Чан Кайши не придут новые руководители.

Незадолго до ухода г-жа Чан Кайши, выступая в качестве переводчика своего мужа, упомянула о каком-то предварительном соглашении, достигнутом между ним и отцом для укрепления внутреннего единства Китая и касавшемся конкретно китайских коммунистов. Я насторожил было уши, но разговор сразу же перешел на другую тему: очевидно, этот вопрос уже подробно обсуждался ранее, причем между Чан Кайши и отцом было достигнуто полное согласие.

Обед по случаю Дня Благодарения доставил всем нам истинное удовольствие. Прежде всего, этот день был отмечен самыми счастливыми предзнаменованиями. Как мы уже констатировали накануне вечером, советские войска двигались вперед, сметая все на своем пути; конференция союзников близилась к успешному, как все надеялись, концу; предстояла новая, быть может, самая плодотворная и важная из всех конференций; единство союзников, несмотря на все испытания, которым оно подвергалось, достигло, казалось, своей высшей точки, и в ближайшие дни ожидалась личная встреча с четвертым членом «Большой четверки»; захват островов Тарава и Макин и группы островов Гилберта, сопровождавшийся кровавыми жертвами, был уже пройденным этапом; мощь наших воздушных армад над Европой непрерывно возрастала, в чем убедился Берлин после пятого массированного налета.

Итак, рассаживаясь в День Благодарения за большим столом на вилле Кирка, все мы были в праздничном настроении. Отец привез из дому индеек, полученных им в подарок от Эдуарда Стеттиниуса — в то время помощника государственного секретаря, и от некоего Джо Картера из города Бэрнт Корн в штате Алабама.

— Только представьте себе удивление этого Джо, когда он узнает, как далеко залетели его птицы, прежде чем попасть на стол, — сказал отец, разрезая индейку (он очень любил это занятие). За столом сидели Черчилль со своей дочерью Сарой, Иден, коммодор Томпсон, лорд Моран, Леги, Вайнант, Гарриман, Гопкинс со своим сыном Бобом, Уотсон, адмиралы Макинтайр и Браун, Штейнгардт, наш хозяин Кирк, Джон Беттигер и я. За окнами, в саду, оркестр, прибывший из нашего военного лагеря Хэкстеп, расположенного недалеко от Каира, играл танцевальную музыку.

К концу обеда отец произнес тост. Он вкратце коснулся обычая праздновать День Благодарения; напомнил, что сегодня американские солдаты и матросы знакомят население более двух десятков иностранных государств с этой американской традицией; затем он сказал:

— И это, конечно, заставляет меня еще раз подумать о том, что я имею удовольствие обедать в День Благодарения с премьер-министром Великобритании.

Черчилль встал, чтобы ответить на этот тост, но отец еще не кончил.

— Большие семьи, — продолжал он, — бывают обычно дружнее маленьких… и поэтому сейчас, когда народы Соединенного Королевства вошли в нашу семью, мы представляем собой большую и еще небывало дружную семью. Я пью за наше единство, и да пребудет оно вовеки!

Премьер-министр произнес ответный тост. Он прекрасно говорил экспромтом. Он тоже восхвалял единство, достигнутое нами в годы войны, и призывал к его сохранению и укреплению.

Лишь вечером, после обеда, отцу удалось встретиться для частной беседы с генералом Стилуэллом. Высокий тощий генерал пришел около десяти часов; к половине одиннадцатого они с отцом сидели рядом на диване в гостиной и беседовали. Мы с зятем Джоном и Гарри Гопкинсом сидели неподалеку, время от времени перебрасываясь словами, но больше прислушивались к беседе.

Стилуэлл, он же «Джо Уксус», говорил непринужденно, откровенно и спокойно. Он ни разу не повысил голоса и почти не жаловался, хотя и то и другое было бы вполне оправдано. На его долю выпала нелегкая задача. Он рассказал о трудностях, с которыми встречался в своих отношениях с Чан Кайши и с китайским военным министром генералом Хо Инцином, но тут же, в ответ на вопрос отца, добавил, что сумеет их преодолеть. Стилуэлл заметил, что, будь в его распоряжении больше материалов по ленд-лизу, работать было бы легче, но, предвосхищая ответ, признал, что увеличить поставки почти невозможно. Отец расспрашивал генерала о дороге Ледо: ему хотелось узнать из первоисточника, с какими трудностями связана эта работа и насколько возможно успешное разрешение столь небывало сложной технической задачи. Стилуэлл сообщил отцу, что англичане возражают против постройки дороги, ссылаясь на всевозможные причины, начиная с малярии и кончая погодой. Но к тому времени на совещаниях в «Мена хауз» уже одержала верх американская точка зрения, и Стилуэлл спокойно и убедительно объяснил отцу, почему дорога должна быть построена.

В Каире англичане пытались добиться пересмотра принятого в Квебеке решения относительно военных материалов, предназначенных для китайско-бирманско-индийского театра; при этом они добивались, главным образом, не уменьшения поставок, а переадресования их в другие пункты. Стилуэлл изложил отцу свои соображения. Он настаивал на том, что утвержденные в Квебеке нормы можно пересмотреть только в сторону их повышения.

Стилуэллу не пришлось доказывать, что из китайцев можно сделать хороших солдат; в этом вопросе отец готов был полностью поддержать генерала. Отец поинтересовался, какие успехи достигнуты в обучении китайских войск. Стилуэлл ответил, что в составе действующей армии уже имеются две китайские дивизии, обученные американцами.

— Пока они дерутся хуже, чем им следовало бы, — добавил он. — И, по правде говоря, мне хотелось бы поскорее вернуться туда, чтобы помочь им пережить испытание первых боев. Я уверен, что их поведение — просто результат необстрелянности, но, к сожалению, англичане узнали, что произошло, когда эти дивизии впервые попали под огонь, и тотчас подняли шум.

Стилуэлл был уверен, что, в конечном счете, его оценка боеспособности китайцев подтвердится. Сейчас приятно сознавать, что, как это всегда бывает с такими прекрасными полководцами, он оказался прав.

Стилуэлл явно понравился отцу; он продержал генерала на диване рядом с собой целый час и выразил сочувствие по поводу трудностей, с которыми ему приходилось сталкиваться. Затем Стилуэлл ушел.

Позднее, когда я проводил отца в его комнату, и мы закурили перед сном, он опять заговорил о тернистом пути Стилуэлла. Отец рассказал мне, что англичане не согласны и с нашей стратегией на Тихом океане.

— Они не одобряют прыжков с острова на остров, — сказал он, — и совершенно не способны понять наш план использования Филиппин как базы для будущих операций против Японии. — Отец иронически улыбнулся. — Возможно, им не верится, что филиппинцы нас поддержат, поскольку сами они вряд ли могут рассчитывать на поддержку со стороны населения своих колоний. Во всяком случае, — продолжал он, — англичане считают, что мы должны отказаться от этих скачков и заняться только очищением Малайского полуострова, после чего мы смогли бы медленно двигаться дальше вдоль китайского побережья и создать там базу для будущих операций против Японии.

Через наших моряков до меня уже дошли слухи о предстоящих высадках на китайском побережье, и я сказал об этом отцу.

— Да, конечно, — ответил он, — это тоже входит в наши планы, но мы намечаем эти операции значительно севернее, англичане же считают их там практически неосуществимыми. Кроме того, картина, которую рисует наша разведка, сильно отличается от того, что видят англичане. Англичане считают, что побережье Китая наводнено японцами, мы же хорошо знаем, что значительная часть этого побережья находится в руках китайских партизан.

Я спросил, не являются ли эти партизаны китайскими коммунистическими войсками; отец утвердительно кивнул головой.

— Между прочим, — сказал он, — Чан Кайши старается убедить нас в том, что китайские коммунисты совершенно не воюют с японцами. Но мы знаем, каково истинное положение дел.

Мне случайно стало известно, что все данные воздушной фоторазведки китайской территории, производившейся нашей 14-й воздушной армией, хранились в строгой тайне от англичан, и я сказал об этом отцу.

— Мы уже давно договорились об этом с китайцами, — ответил он. Китайцы усиленно добивались от нас обещания не показывать англичанам карт, составленных нашей воздушной разведкой. Они даже заставили нас дать такое обещание еще до того, как мы приступили к работе. Их точку зрения не трудно понять. Они знают, что англичане хотят получить доступ к этим картам из коммерческих соображений, имея в виду интересы послевоенной торговли. Кстати, несколько дней назад мы беседовали об этом с Чан Кайши за обедом. Он усиленно добивается нашей поддержки, чтобы не позволить англичанам вернуться в Гонконг, Шанхай и Кантон с теми же правами экстерриториальности, которыми они пользовались до войны.

Я спросил отца, намерен ли он поддержать китайцев в этом вопросе.

— Не безоговорочно, — ответил отец. — Еще до того, как Чан Кайши поставил этот вопрос, я выразил ему неодобрение по поводу характера его правительства. Я сказал, что оно отнюдь не является демократическим в современном смысле слова. Я заявил, что еще до окончания войны он должен будет сформировать правительство национального единства совместно с яньаньскими коммунистами. И он пошел на это, правда, с одним условием: он хочет получить от нас заверение в том, что Советский Союз согласится уважать границу Манчжурии. Последний вопрос будет обсуждаться в Тегеране.

— Значит, если тебе удастся уладить эту сторону дела со Сталиным, Чан Кайши согласится сформировать в Китае более демократическое правительство? И в качестве компенсации за это…

— Совершенно верно. В качестве компенсации за это мы будем поддерживать его позицию, заключающуюся в том, что Англия и другие страны не должны больше пользоваться особыми империалистическими правами в Гонконге, Шанхае и Кантоне.

Несомненно, это соглашение сулило много хорошего.

— Меня особенно обрадовало то, что генералиссимус Чан Кайши согласился привлечь коммунистов к участию в национальном правительстве еще до выборов, — добавил отец. — Фактически, в качестве гарантии, что мы его не обманем, он хочет от нас только одного: чтобы после капитуляции Японии мы обеспечили такое положение, при котором английские военные корабли не будут входить в китайские порты. Эти порты должны быть открыты только для американских военных кораблей. И я лично поручился ему за это.

— Тебе трудновато будет добиться согласия Черчилля на такое условие, заметил я.

— Он не сможет особенно спорить, потому что разгром Японии будет осуществлен на девяносто девять процентов американским оружием и американскими войсками, — возразил отец решительным тоном. — После войны задачей американской внешней политики будет заставить англичан, французов и голландцев понять, что они могут управлять своими колониями только на основе тех методов, какие применяем мы на Филиппинах.

Отец заметил, что большинство китайцев считает японскую колониальную политику лучше английской, французской и голландской.

Он беседовал с генералиссимусом не только о будущем Китая, но и о Малайских княжествах, о Бирме, об Индо-Китае и об Индии; и, очевидно, Чан-Кайши был очень ободрен позицией отца в этих вопросах. Отец заявил ему, что англичанам придется удовлетвориться сохранением преимущественного экономического положения в Индии, предоставив стране политическую независимость, французы же после войны не получат права вернуться в Индо-Китай и снова вступить во владение этой богатой страной на том единственном основании, что она некогда была их колонией. Самое большее, на что могут рассчитывать французы, — это получить опеку над своими колониями и нести за нее ответственность перед организацией Объединенных наций. В конечном же счете этим колониям будет предоставлена независимость, как только Объединенные нации убедятся в том, что они уже созрели для самоуправления. Отец высказывал такой же взгляд почти год назад, и время лишь укрепило его убеждение.

* * *

На следующее утро отец был очень занят. Ему пришлось принять Джемса Лэндиса, Аверелла Гарримана, лорда Луиса Маунтбэттена (который хотел изложить свою особую точку зрения по поводу споров о китайско-бирманско-индийском театре), г-жу Чан Кайши, адмирала Леги и посла Вайнанта. Наконец, мне все же удалось прорваться к нему на минуту и сообщить, что затребованная мною по его поручению медаль Заслуженного Легиона доставлена.

— Прекрасно! — воскликнул отец, очень любивший такие сюрпризы. Устрой так, чтобы после завтрака Айк пришел сюда.

В половине третьего пришли генералы Эйзенхауэр и Маршалл, и отец объявил, что у него приготовлен небольшой сюрприз. По просьбе отца Уотсон зачитал заранее заготовленный приказ. Генерал Эйзенхауэр стоял в это время навытяжку. Когда приказ был прочитан, отец попросил Айка подойти к нему и сам приколол медаль к его кителю.

— Вы это заслужили, Айк, и заслуживаете гораздо большего, — сказал отец.

Айк ответил со слезами на глазах:

— Это счастливейшая минута в моей жизни, сэр. Такая награда для меня ценнее всякой другой.

* * *

После завтрака состоялось заключительное политическое совещание. Супруги Чан Кайши, Черчилль, Гарриман, Идеи и Кадоган собрались в саду и в течение двух часов совместно с президентом разрабатывали текст коммюнике, которое должно было быть опубликовано после Тегеранской конференции. Из него мир должен был узнать, что Манчжурия, Формоза и Пескадорские острова будут возвращены Китаю, а Корея после долгих лет угнетения вновь обретет свободу.

Мы обедали в своем кругу; отец и его спутники рано легли спать, так как им предстояло встать в пять часов утра, чтобы попасть в Тегеран до наступления темноты. На всем пути ожидалась хорошая погода. Я не полетел вместе с ними, так как у меня в Каире был свой самолет, на котором прилетел майор Леон Грей. Я хотел отправиться в Тегеран на этом самолете, потому что не знал, сколько времени мне удастся пробыть в Иране, и должен был иметь возможность вылететь оттуда в любой момент. Кроме того, генерал Эйзенхауэр пригласил меня на экскурсию для осмотра достопримечательностей Луксора.

Поэтому, когда отец и его спутники вылетели, мы с Леоном Греем и еще одним членом нашего экипажа, сержантом Крамом, отправились вниз по течению Нила, чтобы встретиться с Айком и его спутниками. В субботу вечером мы прибыли в Луксор и остановились в местном отеле, где для нас были приготовлены номера. Нас ожидал там приятный сюрприз — в комнате рядом с вестибюлем стояло старое потрепанное пианино, и сержант Крам с радостным возгласом бросился к нему. В мирное время он был пианистом в оркестре Кэй Кайзера; сейчас он с наслаждением уселся за пианино, размял пальцы и принялся за дело. После обеда он играл часа два с лишним; все мы, включая Айка, сидели и слушали, как зачарованные. Стоило только закрыть глаза, и казалось, что ты снова дома и войны уже нет.

На следующий день мы посетили гробницы фараонов, потом на нескольких старых «фордах» выехали на пикник и закончили этот день отдыха и безделья осмотром огромного, величественного храма в Карнаке.

Все мы отбросили всякие заботы; только одного генерала Эйзенхауэра все время мучила мысль, что в результате совещаний в Каире и Тегеране и всех споров о вторжении в Европу командование этим последним наступлением союзников будет поручено генералу Маршаллу, а ему, Эйзенхауэру, дадут почетное повышение, назначив на какую-нибудь кабинетную должность в военном министерстве.

Три или четыре раза он с тоскою в голосе заговаривал о своих опасениях; я вполне допускаю мысль, что он делал это потому, что рядом с ним находился сын главнокомандующего; но я тут ничего не мог сделать, если бы даже и считал себя вправе вмешаться. Я мог только высказаться в таком духе, что мол, «начальники штабов, несомненно, посоветуются с вами, сэр, прежде чем принять окончательное решение». Однако даже в этом я не был уверен.

Мы с Леоном Греем и сержантом Крамом собирались вылететь в Тегеран на следующий день, но наш «Б-25» закапризничал, и с ним пришлось повозиться. Мы вылетели только под вечер в понедельник 29-го, рассчитывая пересечь Аравийскую пустыню с одной лишь посадкой в Хабанайе для заправки горючим.

Приземлившись на тегеранском аэродроме в половине десятого во вторник, мы узнали, что невольно причинили множество забот и хлопот. Из-за плохого состояния средств связи в этой части света нам не удалось известить отца, что мы задержимся на день в Луксоре; все были уверены, что нам пришлось совершить вынужденную посадку где-то в Аравийской пустыне, и уже собирались послать самолеты на розыски. Такая вынужденная посадка действительно не доставила бы нам особого удовольствия, так как всем известно, что кочевники Саудовской Аравии — люди весьма неприятные. Поэтому отец, узнав о нашем благополучном прибытии, почувствовал облегчение.

Признаться, я испытывал то же чувство.