Октябрь

1 октября

Вечером ехал к родителям в маршрутке. Наблюдал почти линчевскую сцену. На темной пустынной дороге между поселком Рублево и деревней Мякинино (с одной стороны лес, с другой — за железным забором Рублевский пляж, ни души) нас обогнал огромный джип серебряного цвета, преградил дорогу.

Маршрутка остановилась. Свет фар. Тишина. Из джипа вылез холеный подтянутый мужчина в черном костюме, дорогих блестящих ботинках, белой рубашке, черном галстуке. Не спеша подошел к водительскому окну. Два раза ударил по стеклу костяшками пальцев. Водитель опустил стекло. Мужчина в черном костюме сказал: передай Васе, пусть звонит в контору. Развернулся и так же не спеша направился обратно к джипу. Потом джип уехал, а мы еще стояли в полной тишине.

В метро рядом со мной стояли двое. Студент и студентка. Студентка, как сейчас у них принято, с голым жирным животом, вываливающимся из джинсов, и с красно-черными значками с чегеварой на черной сумке через плечо. Учится в РГГУ на делопроизводителя. Студент с выбеленными химией длинными волосам и в грязных джинсах, из какого-то другого учебного заведения. Делились впечатлениями о своей учебе. Он рассказывал: я так пиздато учусь, короче, в прошлом семестре нихуя, короче, не делал, короче, потом пошел к преподу, короче, говорю, короче, поставь мне отметку, он меня, короче, спрашивает что-то, а я ему, короче, отвечаю, короче, что нихуя не знаю, короче, он мне говорит, я тебе поставлю, короче, тройку, потом смотрит, короче, в зачетку, а у меня, там, короче, одни четверки, он, короче, говорит, да у тебя, бля, короче, одни, короче, четверки тут, ты что, короче, хорошо учишься что ли, короче, я говорю, да, короче, непиздато, короче, учусь, короче, ну, короче, он мне поставил четыре, и говорит, короче, никогда больше ко мне не приходи, а я что, короче, пидор что ли ходить к нему, у него занятия первой, короче, парой в этом семестре.

Потом стала рассказывать она. Мы, блин, такой хуйней страдаем на занятиях. Изучаем, блин, делопроизводство, там, блин, разные виды документов, такая скука, или вот, блин, отпечатки пальцев, скоро в архив пойдем, нахуй мне это нужно, или там это ебаная философия, пришла какая-то тетка к нам, говорит, кто напишет реферат, ну, там, из интернета скачает и принесет, тому я поставлю зачет, чтобы не ходить к вам, потому что вы все равно идиоты, ну мы все обрадовались, представляешь, классно можно будет на философию не ходить…

Рядом сидел старик приличного вида с кожаным портфелем. В какой-то момент он, невольно слушая эту беседу, начал нервно теребить ручки своего портфеля, на его лице обозначились крайние страдания, и я, конечно, понимал этого старика, и мне хотелось сунуть грязному студенту в рот кляп, потому что слово «короче» невыносимо скребло по моему мозгу; кроме того, слово «короче» делает речь длиннее.

(Над нами висела реклама про доступное всем образование за 25$. Тотальная победа Просвещения в отдельно взятой стране.)

Через два места от дедушки дремал, время от времени падая на соседей, здоровый парень с огромными бицепсами, я смотрел на него и думал, что да, если ебаться всю ночь, а такие, как он, конечно, созданы исключительно для ебли, хотя, может, это и не так, то целый день потом хочется спать, и непонятно, что лучше — ебаться всю ночь и потом не спать днем, или не ебаться и быть весь день бодрым.

3 октября

Обнаружил, что интересно смотреть за тем, как кровь пульсирует в венах в середине левой ладони (или это артерии?).

Пытался наблюдать солнечное затмение.

В моменты солнечного затмения даже животные плачут.

Плавция: О, боги! что это! ах, небо, что произошло? Где Папиньян?

1. слуга: Сейчас мы здесь его увидим.

Хор: Говори! что хочешь нам поведать? Какую весть ужасную принес?

Плавция: Ах, где мой господин? И где сын мой?

1. слуга: Уже недалеко! Вон, у дверей. Смотри, их вносят. / Но у обоих, головы отрублены, увы! / Проклятым топором! О, император! О, Рим! / Ужасно! / Отец! И сын! Мертвы! О, падшая отчизна!

Слуги Папиньяна выносят на сцену два катафалка с трупами и ставят их друг напротив друга. Плавция больше не произносит ни слова, а в состоянии крайней печали ходит от трупа к трупу и целует им головы и руки, и наконец падает без чувств у папиньянова тела; слуги поднимают ее и кладут к трупам.

5 октября

У бабушки был день рождения, и мы с матерью долго думали, что бы ей подарить, и я думал о том дне рождения, когда человеку перестают дарить такие подарки, которые могу пригодиться в (практической) жизни, например, книги, и начинают дарить старческие подарки — вещи совершенно ненужные, часто недорогие, иногда дорогие, но у них общее свойство: они бесцветные. Старики потом собирают эти вещи, выставляют их напоказ, расставляют на своих прикроватных тумбочках или ставят в шкафах под стекло. (Конечно, так поступают не все (и не все старики) но многие.) С такого дня рождения, когда начинаешь получать от близких такие подарки, начинается, наверное, настоящая старость. Хотя я, конечно, этого пока не знаю.

К бабушке приезжала ее лучшая подруга. Бабушка пожаловалась ей, сказала, что всем уже надоела. Подруга, одинокая старуха, подумала и сказала: ах, а мне, а мне так хотелось бы надоесть хотя бы кому-нибудь. (Сегодня, впрочем, ее желание сбылось.)

И еще выяснилось, что так называемое состояние счастья (почему-то) совсем мало зависит от количества половых актов в неделю.

Такая риторическая фигура называется климакс. — Климакс? Ха, ха! — Да, девочки, то, что однажды ждет нас всех.

Такое ощущение, что бабочки материализуются из беспорядка. Каждый раз, когда я захожу в комнату, в которую я обычно стараюсь не заходить (там свалены неразобранные книги, и краски, и проч. стройматериалы), я обнаруживаю там бабочек. Каждый раз выпускаю их в окно. Когда снова захожу в эту комнату, на следующий день, или через день — снова вижу там шоколадниц. Окно в той комнате уже давно наглухо закрыто. Как они туда залетают?

6 октября

Ходил на симфонический концерт. Слушал Вагнера. Пришел домой — сильно кружится голова. Вагнер прекрасен, в больших количествах изнемождает.

Ученые, между тем, выяснили, что патологические лжецы имеют патологическое анормальное строение мозга. Каково значение этого открытия? Неужели теперь всех будут просвечивать на предмет мозговых патологий, чтобы выяснить, кто из нас патологический лжец, а кто не очень, а кто вообще кристально честный человек? Станут ли потом очищать мир от патологических лжецов? И как? Будет ли геноцид патологических лжецов, или нам просто будут делать лоботомию? И что будет с миром, из которого исчезнут патологические лжецы? Кто тогда встанет у руля власти? Погрузится ли мир в анархию, да и вообще как долго честные непатологические люди смогут сосуществовать друг с другом в мире без патологических лжецов? Не захиреют ли жалкие остатки честных, в конце концов, от скуки? (Так естественные науки подводят мир к мировой катастрофе.)

Куда не поедешь — везде в Москве пробки.

Мать рассказала о жутком падении в метро. И совсем не о падении какого-нибудь несчастного на рельсы, и даже не о падении напряжения на Сокольнической линии между станциями Лубянка и Чистые пруды, а об исключительном падении нравов (хотя, казалось бы, куда уже ниже).

Я доедал торт, оставшийся с бабушкиного юбилея, когда мать сказала: знаешь, что я сегодня видела в метро? — Что? (Я был уверен в том, что я видел все, что можно увидеть в метро. Ну кроме гигантских крыс-мутантов. Я даже видел, как после бомжа по сиденью расползаются какие-то насекомые, и как один мужик хватал за промежность других мужиков, а когда мужики начинали тихо возмущаться, он делал вид, что не может нащупать поручень, чтобы держаться и не падать.) — Я видела свежеиспользованный… презерватив. Да. И даже со спермой. С вытекавшей из него спермой. Я сидела, а он лежал. Лежал на сиденье напротив меня. Я сперва думала, что за бумажка такая странная лежит, и никто рядом с ней не садится. Потом пригляделась и пришла в неописуемый ужас. И совершенно непонятно, как он там оказался в разгар рабочего дня. А рядом со мной сидел какой-то молодой человек и все время загадочно улыбался.

В лифте часто, каждый день, спускаюсь с каким-то местным красавцем, которого все в нашем доме, кажется, знают. Вчера мы с ним спустились, он вышел и стал сразу обниматься с каким-то парнем в бейсболке, который шел ему навстречу. Сегодня мы с ним спустились (он явно шел на свидание, от него пахло одеколоном), и с ним поздоровалась девушка, заходившая в подъезд. Вчера он не придержал мне дверь. Сегодня — придержал. Я сказал спасибо. Потом я увидел, что на площади защитников неба милиция проводит какую-то спецоперацию. Шел через газон и вдруг увидел поваленных на газон, лицом вниз, людей. То ли скейтбордисты-школьники оказались любителями травы, и их повязали (время, правда, было такое, когда школьники, даже если они скейтбордисты, обычно делают домашнее задание перед сном), то ли разоблачили какую-нибудь местную банду. Потом я заметил, что жизнь вокруг площади защитников неба вообще будто бы замерла. Зеваки стояли по кругу и смотрели. И только один опер с рацией несся на меня и чуть не снес меня, задев своим мощным плечом в черной кожаной куртке.

8 октября

В семейную историю лучше не углубляться. Хотим разыскать могилу на Калитниковском кладбище, где похоронен мой прадед, бабушкин отец, вместе со своей дочкой, бабушкиной сестрой, умершей в младенчестве; потому что место там, где похоронена бабушкина мать и где мы все (я, бабушка, мать) в принципе хотели бы оказаться, кажется, нам не достанется. Зато я узнал за вечер столько подробностей нашей семейной жизни, что их хватило бы на пару томов эпопеи. (Вряд ли, правда, кто-нибудь стал бы ее читать.) Удивительно, сколько мелодрамы, ненависти, вины и тайн можно обнаружить, если покопаться в семейной истории. Не поэтому ли так популярны сериалы?

Вчера открыл для себя район фабрики «Красный Октябрь» и Большой Ордынки. В сумерках казалось, что я попал в чужой город, что я там никогда еще не был, хотя, конечно, я был там много раз. Впрочем — вечер пятницы — другой, чем обычно, ритм, мало прохожих и проч. Объявление на больших воротах церкви: сдаем помещения под офисы (что-то в подобном духе). Сквозь дыры в церковных заборах видны черные джипы батюшек.

Красные здания Красного Октября — отражаются в серожелтой воде — прекрасны — накануне разрушения. На заднем дворе фабрики, куда мы пробрались, стоял грузовик; в кузове — байдарки.

Мне отчего-то кажется, что секс в осеннюю пору отличается от секса зимой или секса летом. А в начале весны секс обычно бывает пресным.

Бессонница, спать не хочется, делать нечего; писать не могу, читать тоже, сажусь за переводы — моментально рассеивается внимание. Пробовал покататься на велосипеде до канала и обратно, думал — устану; к правой ноге прицепил светоотражающую ленту. Но темно, холодно. Снотворное (почти) не помогает.

Разочаровался в воскресных футболистах. Возвращался с прогулки, проходил мимо футбольного поля, смотрел, как они играют. Те, которые казались симпатичными с высоты 14 этажа, вблизи оказались так себе (иные, впрочем — совсем наоборот). Но они так ругаются матом! Только и слышно: бля, бля, ебать тебя в рот. И еще они сильно пылят.

9 октября

Неужели никого не раздражает это безупречное безоблачное небо?

10 октября

Каждый раз, когда ты поворачиваешься к ним, они отворачиваются от тебя. (Переводить на немецкий, чтобы было благозвучно, нет никакого желания, хотя тогда, наверняка, пошлость стала бы естественной и обернулась глубокомыслием.)

Путешествие на Юпитер, Венеру или даже на Луну столь много нового открыло бы перед нами в строении нашей Земли, возникшей по тем же законам, что и все перечисленные планеты, так много сказало бы нам об отношении населяющих Землю органических существ к органическим существам на других планетах, к существам высшего или низшего порядка, а, может быть, позволило бы нам судить о грядущем предназначении рода человеческого. Но природа всему кладет твердые пределы, все ограничивает, поэтому она закрыла нам подобную перспективу. Мы смотрим на Луну, видим на ней чудовищные пропасти и горы, мы смотрим на Юпитер и видим на нем полосы, и видим его неукротимый бег, мы видим кольцо Сатурна, красноватый свет Марса, кроткий свет Венеры и гадаем, что же счастливое или несчастливое может проистекать отсюда для нас. Еще менее знаем мы о том, насколько продвинулось развитие каждой из планет, а всего меньше известно нам об их органическом строении и судьбе их обитателей. Сны и мечтания Кирхера и Сведенборга, шутки Фонтенеля, самые разные предположения Гюйгенса, Ламберта — все это доказательства того, что мы ничего не можем и не должны об этом знать. Мы можем быть более или менее уверенными в своих оценках, селить ближе к Солнцу или дальше от Солнца более совершенные существа — все это мечты, мечты… Мы не в центре — мы в сутолоке; как и другие земли, мы плаваем в потоке. Если мы вообразим себе, что однажды, когда познаем мы все строение нашей планеты, нам позволено будет путешествовать не по одной звезде и что в этом будет состоять жребий и изменение к лучшему нашей судьбы, что некогда нам, быть может, будет определено общаться со всеми достигшими своей зрелости живыми творениями многочисленных братских миров — какие перспективы! — они пробудят душу самого ленивого человека, стоит только представить себе, что пользуемся мы всеми богатствами, в которых пока отказано нам!

Смог по вечерам и утрам добавляет закатам пепельно-серого цвета. Запах костров и пыли. Осень без дождей — почти апокалипсис.

А в троллейбусе со мной сел молодой человек и стал читать книжки с правилами дорожного движения, потом встал, пошел к выходу. Оставил на своем сиденье смятый, скатанный в шарик талон на проезд.

На ночь читал о Фрейде. И (поэтому?) мне снилось, что мне снится сон. Сон во сне. Удивительно.

11 октября

Одна из отличительных особенностей шизофренического письма: шизофреники очень любят выделять курсивом такие слова, в которые, как им кажется, они вкладывают особенный смысл, в то время как в этих словах смысла не больше и не меньше, чем во всех остальных словах.

Невстречи всегда можно объяснить неблагоприятными обстоятельствами (Невстречи, вершины айсбергов, образовавшихся из неблагоприятных и благоприятных обстоятельств, сознательных и подсознательных поступков и мотивов; главное, чтобы эти айсберги не разбивали корабли жизни. Но если случается катастрофа, значит так и должно быть.)

Шел мимо Краснопресненской, там собиралась какая-то демонстрация, люди, воодушевленные, стояли с флагами, а я подумал, что совершенно аполитичен, не вижу в политике (в политических выступлениях) никакого смысла. От того, что я потеряю три часа, принимая участие в демонстрации, моя жизни не улучшится, а, возможно, даже и станет хуже, я могу, например, простудиться, заболеть воспалением легких, меня может побить милиция (побить она, впрочем, может и просто так). И вот вопрос: что вообще можно продемонстрировать власти, которая и ко всей так называемой мировой общественности — и к тебе — повернута только задницей (и думает только о том, куда бы эту задницу помягче посадить)? Демонстрировать голубые и красные флаги? Скандировать лозунги? (Как известно, у задницы нет ни ушей, ни глаз.) А если задница это все и увидит — что улучшится для меня лично?

12 октября

Ехал в маршрутке. Разговаривали две женщины. Одна рассказала другой про то, как хочет отметить двадцатилетнюю годовщину своей свадьбы, в середине декабря, в Ленинграде, побродить по ленинградским окрестностям, по Царскому селу, дать душе отдохнуть. Потом говорит своей подруге: я… я недавно поняла одну вещь, я поняла, что вот революция, она, революция, она подминает под себя тех, кто ее устроил. (Я от такого ее неожиданного открытия прямо-таки подпрыгнул. И ведь надо было прожить почти двадцать лет в браке, чтобы понять!)

Все газоны чисто убраны, на пожухлой траве лежат чернью полиэтиленовые мешки, набитые опавшими листьями, мусором, как будто разложенные на земле мешки с покойниками.

Сегодня в первый раз заговорил с тем молодым человеком, с которым часто жду на остановке автобуса и с которым я бы с радостью заговорил уже давно, — он мне нравится, хотя я, конечно, никогда не могу его разглядеть как следует, потому что, когда мы приходим на остановку, уже темно, — но меня всегда останавливала моя стеснительность. Мы ждали автобуса, а автобуса все не было, ходили в темноте вперед и назад в разные стороны, ходили мимо друг друга, смотрели на дорогу, всматривались вдаль. Когда он в очередной раз, близко, проходил мимо меня, он остановился и сказал: а автобуса все нет. Я ответил: угу. И он пошел дальше ходить туда-сюда. (Потом приехал автобус.) Удивительно. Я, наверняка, видел его сегодня в последний раз. С ним не было его обычной сумки через плечо.

Сегодня ехал в метро с одним молодым менеджером, с русыми волосами, у него на руке блестело обручальное кольцо, он был в темно-сером костюме, светло-синей рубашке, без галстука; когда он нагибался над книгой (он что-то читал), можно было увидеть его загорелую шею, толстую золотую цепь на шее, которая блестела на солнце. У него были короткие ладони. Я сидел напротив него, зачем-то кусал губу.

Иногда я думаю, что чем мужчина уродливей, чем больше он невостребован как мужчина, тем больше он гомофоб. Обычному гетеросексуальному мужчине даже и не придет в голову, что он каким-нибудь образом может стать объектом домогательств со стороны пидоров. У него, как я понимаю, масса других забот. А уроды легко обманываются, ловят любой взгляд, принимают кунсткамерный интерес за домогательство. И много фантазируют.

13 октября

У отца начальник умер вчера утром за рулем, стоя в пробке на Строгинском мосту.

Мать с утра поймала машину; тоже стояла в этой пробке; видела, как ехала скорая.

14 октября

С тех пор, как я прочитал роман Э. Золя «Дамское счастье» я запутался и не могу понять: вот когда тебя ласково и как будто бы похотливо разглядывает кто-нибудь из обслуживающего персонала в магазине или в заведении общепита, что же это значит? Что ты нравишься или что заведению нужны постоянные клиенты? (После Э. Золя я твердо уверовал в последнее. Вот так, разоблачая законы, по которым существует капиталистическое общество, литература натурализма испортила мою жизнь.)

Вечером было очень холодно. Зато не так сильно пахло торфяными пожарами. Пахло, пожалуй, поздней осенью.

Она была шизофреничкой и ненавидела секс.

15 октября

Между тем, наступила прекрасная осень! Вечером мокрый асфальт кажется бронзовым в тусклом свете фонарей. Так хорошо было гулять! В подземном переходе через Рублевское шоссе (пахло сухими березовыми листьями) видел серую белку: я спускался по лестнице, она заметила меня и бросилась наутек, дергая хвостом.

16 октября

Сначала три молодых педераста на Тверской: представляете, как ужасно целоваться с тридцатилетним мужиком?! А с сорокалетним!! Фу!!!

Вечером у дома разговаривают подростки, она и он. Она говорит: такой ужас, у нее любовнику тридцать один год, а ей уже сорок пять! У них же разница в четырнадцать лет, представляешь? И как они живут вместе?

(По мне целоваться с тридцатилетним точно так же, как и с двадцатилетним; о том, что четырнадцать лет — не разница, они тоже узнают в свое время.)

17 октября

Прошел год — а будто бы ничего и не изменилось: снова летел в одном самолете с той же теннисисткой и ее негром-массажистом. Теннисистка за год похудела, выглядела неважно; впрочем, как можно выглядеть в 6 часов утра? Полет прошел легко и быстро: летели чуть больше двух часов — быстрее, чем обычно, — и над Байрейтом не трясло. Пошли на посадку — над Боденским озером — потрясающий вид — туман, заполнивший ущелья и горные долины, все будто бы залито молоком, горные вершины, окрашенные нежно-розовым светом восходящего солнца. В самолете я время от времени проваливался в сон, потому что не спал всю ночь, начинал храпеть и сразу же просыпался от собственного храпа.

Кстати, о блядях. Пошел ночью рассматривать витрины, оказался в Нидердорфе; свернул в переулок — возвращался домой, — ко мне стала приставать толстая негритянка с сильно накрашенным лицом, большими бусами и гигантскими грудями, я посмотрел на нее, когда проходил мимо, тогда она высунулась из своего окна, начала что-то эротически шипеть, призывая меня воспользоваться ею, пыталась дотянуться до меня своей жирной черной рукой.

18 октября

Пока я сидел в библиотеке и читал какие-то тягомотные тексты, на улице была прекрасная погода и даже светило солнце. Только я стал собираться домой — небо заволокло тучами. Когда я читал Абрахама а Санкта Клару, мимо меня прошел такой смазливый литературовед, кажется, сотрудник семинара (он вошел в библиотеку через служебный вход), что я мгновенно потерял концентрацию и больше уже не смог собраться с мыслями; ждал, что он пойдет обратно, чтобы получше разглядеть его; ждал, ждал. Не дождался.

20 октября

Рассматривал сегодня в книжном магазине альбом с посмертными масками великих немцев (и немного французов). Почти все какие-то страшные были после смерти. Пугающие. Только Гёте величественный. Но вот что меня поразило: человеку, например, подбородок разломали, или пол головы пулей снесло, а на посмертной маске лицо целое, голова целая. Наверное, какие-нибудь картонки в раны подсовывали, я про технику изготовления не стал читать. Еще Клейст оказался очень красивый благородный, намного лучше, чем на портретах. Я в него минут десять всматривался. А Шиллер — истощенный, с вытянутым лицом, на борзую похож.

Швейцарцы не любят немцев, а я, кажется, не люблю только самого себя.

Распогодилось. Солнце. Тепло. Бабье лето. А по ночам очень холодно. Сейчас пойду покупать варежки.

В «Мигро» тестируют коляску для продуктов: она автоматически считывает баркоды продуктов, которые в нее кладут, и потом сама передает сумму на кассу.

21 октября

В магазине напротив моего окна продают мотоциклы. У магазина все крутится смазливый продавец в черной футболке. Я смотрю на него, на покупателей.

23 октября

Вчера днем, когда была хорошая погода (к вечеру она испортилась — пошел дождь), я сидел в парке, пил кофе, смотрел как на зеленых лужайках играют маленькие дети. У них странные швейцарские отцы, которые целуются и обнимаются, когда прощаются. Впрочем, здесь так принято, чувствительная культура. (Совершенно невозможно представить себе, как в Москве какие-нибудь два отца — здоровый и субтильный, с шарфом, обмотанным вокруг шеи, усадив своих детей в велосипедные прицепы, устремятся друг к другу с распростертыми объятиями (в руках — велосипедные шлемы) и начнут расцеловываться на прощание.) На скамейке напротив моей сидел, закинув ногу на ногу, мужчина с бледными руками, рассматривал гуляющие семьи и читал книжку.

Вечером смотрел фильм, который сняли мои бывшие соседи. У них было задание на курсах немецкого языка — в конце курса интервьюировать стариков и снимать интервью на видео. Это, кажется, должно было быть забавно или человечно (иностранцы и старики, как известно, самые подходящие объекты для упражнений в гуманности). Вышло ужасно. Старики, впавшие в маразм, иностранцы, которые после года обучения не могут связать двух слов по-немецки. Вот студентка–ветеринар из Италии водит дедушку-маразматика по своей ветеринарной клинике в альпийских предгорьях. В глазах дедушки пустота, лицом он похож на ребенка-дебила, гладит лошадку, что-то бормочет; вот итальянка подводит дедушку к вольеру с больными черепашками, черепашки ебутся — нам показывают крупным планом, — итальянка смеется, дедушка не понимает, в чем дело, стоит как вкопанный с растерянным лицом. Мимо проводят ламу с забинтованной ногой.

Вот показывают старческий вечер песни. Показывают, как обитатели дома престарелых наряжаются, накладывают тени. Потом показывают — за пианино сидит старуха с накрашенными красным губами, рядом стоит другая, певица, в руке у нее ноты шлягеров Зары Леандр. Зара Леандр, объясняет певица, наше все, наша молодость, наша любовь. Но я не буду петь много ее песен, а то вы перевозбудитесь. Старики старчески смеются. Пианистка красит губы и отхлебывает коньяк из рюмки. Певица поет, не попадая в ноты. Пианистка снова прикладывается к рюмке, довольна. Потом певица и студентка из Румынии сидят у дверей какого-то дома. В этом доме я прожила 55 лет, говорит старушка. Вы сичас тасклива наверна сидеть здесь, да, у ваша дом? — спрашивает студентка из Румынии. Нет, нет, что вы, говорит старушка, по ее лицу катятся слезы. И т. д. и т. и.

А вечером начался дождь, который и сейчас все не кончится. Свежий воздух, заполнивший комнату, открытое окно, тяжелые капли, бьющие по подоконнику, мокрый асфальт, мокрые деревья, мокрые листья на асфальте, запах дождя — все отчего-то напомнило мне один день — я тогда был в пионерском лагере, шел дождь, я сидел на своей кровати у окна, в моей палате почему-то никого не было, а может быть, кто-то и был, но я этого не запомнил, я смотрел на темный лес за окном и грустил — и я на всю жизнь схватил это удивительное ощущение тоски в дождливую погоду.

Еще вчера был на местном блошином рынке в районе Лангштрассе. Думал о природе бисексуальности или бисексуальности природы или наоборот. Сижу на университетском крыльце с ноутбуком на коленях и зонтом в левой руке.

Мой дневник: жизнь с опечатками.

Говорят, Мария Каллас умерла от китайских глистов, которых запустила в себя, чтобы похудеть: сожгите меня, я не хочу превратиться после смерти в червяка, написала она в своем завещании.

Одержим подглядыванием и подслушиванием. Надеюсь, это не болезнь, а просто состояние современной культуры.

Общее место в разговорах невежественных людей: кухня, про которую считается, что она хорошая, не может быть очень хорошей, домашняя еда — лучше. Еще в Москве — ехал однажды в автобусе и подслушал разговор одной девушки со знакомым. Она рассказывала, как ужасна французская кухня, как она однажды пошла в Европе в какой-то дорогой ресторан, и там подавали что-то якобы исключительно изысканное, цыпленка в соусе, но мало того, что порция была маленькая, так еще и невкусно, такие разговоры, конечно, ведут многие, даже те, кто никогда в жизни не бывал в ресторане и понятия не имеет о еде. Говорят: ждал одно, а оказалось — другое, читал, что вот это вкусно, а оказалось — никакое, и проч., и проч. Не знаю, не знаю. Здесь сезон охоты; в супермаркетах повсюду продают дичь; я купил себе оленины, тушеной в соусе из красного вина; я помню, как она вкусна, по Веймару — нежное пьянящее мясо, и по-простому съел с тушеной в вине квашеной краснокочанной капустой и каштанами в карамели — и я даже не могу себе представить как вкусно это было бы в исполнении какого-нибудь виртуозного повара; воистину, счастливы счастливы счастливы аристократы и нувориши, которые могут позволить себе хорошо питаться!

24 октября

Но вот что меня поразило — здесь все как в Москве — технари в техническом институте — как наши бауманцы — выглядят намного здоровее и румяней гуманитариев из университета.

Два стола у огромных окон в библиотеке философского факультета: если вовремя придти и занять место, потом целый день можно наслаждаться видом на город и горы; ах, прекрасный вид, чтобы думать о возвышенном!

Сегодня проспал. Иногда думаю, что правы те, кто говорит, что однажды я просплю свою жизнь; с другой стороны, когда много спишь — мало ешь; это хорошо и для фигуры, и для бюджета.

25 октября

Начался семестр. Весь день натыкаюсь на каких-то знакомых. Сегодня три раза расцеловывался на улицах: со своей бывшей студенткой, с женой бывшего соседа, с одной архитекторшей. Все сентиментальные, лезут обниматься. Виделся с Каролиной. Разговаривали на всякие дурацкие темы, одно и то же помногу раз.

Встречи и объятия продолжаются; сегодня повстречал еще одну знакомую — шел после мучительного обеда с Каролиной в студенческой столовой (кукурузная каша, фасоль, мясной хлеб, соус, листья салата (сорта Айсберг), кофе с молоком) в библиотеку немецкого семинара — знакомая увидела меня, стала кричать «Александр, Александр!». Я думал, она зовет не меня, не обращал внимания, шел с серьезным видом, тогда она подбежала ко мне сзади и стукнула по спине. Из библиотеки немецкого семинара пошел в библиотеку английского семинара; иду, поднял глаза от асфальта, вижу: на велосипеде мне навстречу едет Цумштег — тот молодой специалист по Кассиреру, к которому я ходил в позапрошлом семестре слушать про Вагнера; улыбается, машет мне рукой. Пришел домой, почитал, еще кое-что поделал, лежу и вдруг вспоминаю, что забыл откопировать статьи к завтрашнему занятию; натянул штаны, поспешил обратно в библиотеку; по дороге вижу: студент-философ, которого видел на семинаре про деньги, — коренастый блондин с гнусавым голосом и короткой стрижкой в безразмерных джинсах — идет за руку со своей подружкой с того же семинара; этого я уже не выдержал; быстро перешел на другую сторону улицы, чтобы не здороваться. Пришел — а библиотека закрыта.

И на улице уже темно.

Все как у Фрейда в его статье про Unheimliche; ходишь туда-сюда, а получается, что кружишься у одних и тех же мест и видишь только одних и тех же людей; и кажется, будто время остановилось; а швейцарцы (мужчины), я понял, красивы рафинированной демократической красотой (а в женщинах слишком много крестьянского), почти все — одинаковы. Но все такие красивые, что постоянно ощущение, что находишься в раю, и ощущение безвременья. И каждый час подолгу звонят колокола, тревожат.

Гулял по городу, и в голову лезли такие тяжкие мысли. В основном, про то, что хочется, чтобы пожалели (кому же не хочется?), а, кажется, некому.

Такое ужасное одиночество, что можно писать стихи. (И ужасная незрелость — очень тяготит.) У отца почти все родственники умерли от диабета; я с недавнего времени боюсь есть сладкое; покупаю горький шоколад, в нем мало сахара.

Потом думал: я почти ничего не делаю, мало работаю; но ведь все равно все напрасно; зачем писать — кому нужно? Когда приходишь в библиотеку, букинистический магазин, видишь: все будет впустую; на бесконечных стеллажах — четыре метра вверх — книги, которые никто никогда не берет в руки и не раскрывает, а ведь это могут быть твои книги; это можешь быть ты: книга с неразрезанными пожелтевшими страницами. В букинистическом магазине ненужные книги стоят годами. Потом их выкидывают.

Ein prim?res funkisches Thema ist der Tod.

Вспомнил прекрасную фотографию, где Л. Н. Толстой сидит за письменным столом, не помню — кажется, за печатной машинкой, а за его спиной Софья Андреевна, полунагнувшись, вся в черном то ли муза, то ли ангел смерти.

Сижу сейчас у студенческого бара; смотрю в монитор, смотрю на молодежь, пьющую пиво в баре, разговаривающую; жизнь за стеклом; слушающую живую музыку; через стекло. Ко мне подходит подвыпивший швейцарец, предлагает идти внутрь; там, говорит, лучше видно клавиатуру, ну и музыку лучше слышно.

У бара, вниз по лестнице, к спортзалу, обнаружился туалет в духе семидесятых, с плотнозакрывающимися кабинками, просторными, в каждой кабинке свой выключатель — при желании можно выключить свет и справлять нужду в полной темноте.

Ученые признали, что слоны, как и люди, никогда не забывают своих мертвых.

27 октября

Рабочие, маляры — все южные; наверное, из бедной итальянской части, или из Португалии, Испании, турки, смуглые, красивые, с покатыми загорелыми плечами бесстыдно ходят по улицам в обеденный перерыв в майках, грязных штанах, испачканных краской и цементом, грязных ботинках; похотливо смотрят вокруг.

Я: plump, clumsy and painfully shy.

Раньше я думал, что у меня слишком много рубашек в клеточку, и стал покупать только рубашки в полосочку; теперь я в ужасе оттого, что у меня слишком много рубашек в полосочку и почти что нет рубашек в клеточку.

28 октября

В магазине одежды какой-то накачанный швейцарец в темно-зеленой футболке ходил по залу, набирал одежды, потом пошел в примерочные кабинки, задернул серую шторку накачанной рукой, бросил на меня (я уставился на него) презрительный взгляд; я стоял в это время рядом с кабинками и, разумеется, не мог не думать о том, как он стягивает со своего прекрасного тела темно-зеленую футболку за серой шторкой. В этом магазине еще продавец хороший.

(Ах, почему я никогда уже не буду снова молодым?)

Да, наверное надо изничтожить себя, повеситься, что-нибудь еще от обилия недоступной красоты вокруг.

29 октября

Время от времени погружаюсь в чудесный мир истории психоанализа; всегда узнаю что-нибудь новое. Про то, как Фрейд хотел провести психоанализ Николая II, заработать кучу денег и жить без забот — знают, кажется, все, Tr?ume, Tr?ume. Прямо на наших глазах в письмах Фрейда Флиссу мы видим, как Фрейд пытается бросить курить и вновь поддается этой привычке, не успев даже дописать письмо. Живо представляем мы, как он собирает грибы вместе с детьми…

Но больше мне нравится про фрейдова друга Флисса, который, как известно, изучал слизистую носоглотки, вытягивал из себя, своих друзей и пациентов козявки, анализировал их на вкус и рассматривал под микроскопом. Прекрасный способ сделать детскую привычку любимой работой! Вскоре после начала своих экспериментов со слизистыми выделениями он пришел к выводу о том, что носоглотка набухает во время менструации и при половой деятельности. Для мужчин Флисс рассчитал цикл в двадцать три дня.

Ах, вот оно что, вот он источник проблем и плохого настроения — каждые двадцать три дня у мужчин набухает слизистая! Ребенок часто является своего рода фаллосом матери, с которым она не может расстаться. Из этого следует, что ребенок является фаллосом. Это полностью относится к истерику, переносящему эту роль на других, для которых он должен быть фаллосом.

Вчера гулял по ночному городу — ходил на Лангштрассе; так много людей ночью! Влюбленные с дамскими сумочками своих любимых в руках, как в Москве. В барах — мне нравится — я об этом уже писал, — когда бармены дают сдачу, они поглаживают теплыми кончиками своих пальцев, или монетками, твою ладонь. Когда приходишь домой, в памяти только и остаются золотые огни фонарей, отражающиеся в воде, и поглаживания барменов.

30 октября

Ходили на выставку Фюссли. Небезынтересно, хотя могло бы быть намного лучше, «Кошмар» из Франкфурта впечатляет намного больше, чем детройтский. Бесполые Ахилл и Патрокл. Хотя нет: Ахилл все же похож на мужчину, а Патрокл выглядит как бледная белокожая дева. Служанка помогает госпоже сесть на возбужденный член бесчувственного кавалера. (Хм, я не знаю такого сюжета, сказал, поглаживая подбородок, знакомый американец Джон, с которым я ходил на выставку.)