Сентябрь

2 сентября

Первое сентября в метро: дурноодетые старшеклассники. Почти что фрикшоу.

Пожалуйста, верните школьную униформу!

Вечером рандеву.

Мне совершенно не нравятся стремительные перемены твоего настроения. Ты то остришь, то притворяешься циником, то вдруг становишься невыносимо серьезным, то смущаешься — и все за минуту. — Я не циник, я невротик, кроме того я постоянно думаю о Гёте. — А у белорусов огромные хуи, это у них национальное. — Наверняка из-за Чернобыля. — Ты знаешь, нацисты заставляли арийцев ебаться на могилах национальных героев, ну, чтобы героический дух вселялся бы в их детей. — Нет, не знаю. — Странно, разве это не твоя специальность?

Ночью соседка устроила скандал, у нас с ней спаренные телефоны. Я вел по телефону задушевную беседу в половине первого ночи, вдруг настойчивые звонки в дверь, я открыл: соседка: лицо, полное сыгранной боли и искреннего негодования, держится за сердце, но не там, где надо бы: она, якобы, не может вызвать скорую, а я, как она выразилась, бессовестно пиздоболю уже два часа. Пришлось освободить телефон.

Конечно, никакая скорая не приезжала. Тогда я пошел к соседке в два часа ночи, настойчиво звонил ей в дверь, она вышла заспанная, материлась, а я сказал, что волновался за ее сердце.

6 сентября

Бесконечный день. Вышел из дома в начале десятого. В метро долгие интервалы. Шесть минут. У меня на рубашке одна манжета оранжевая, другая синяя. На Багратионовской поезд встал, всех высадили. В вагоне и на платформе, пока ждал поезда, мои манжеты рассматривал какой-то накачанный мужик, которого держала за руку девка с выбеленными волосами.

Ужасный день.

Повторения.

Манжеты рассматривали многие.

В перерыве между парами пошел в магазин канцелярских товаров. Шел обратно в университет: встретил начинающего финансиста, которого встретил недавно; оказалось, он работает рядом. В том же темно-зеленом пиджаке, с начищенными ботинками. На него чихнула сослуживица, и он почувствовал, как ее бактерии заражают его, глубоко проникают в его тело, он вышел купить чеснока и лука, чтобы съесть и не заболеть. Захожу на кафедру — вижу: бывшая сокурсница, которая защитила в Испании диссертацию про испанских коммунистов, приехала на родину, занимается со студентами. Говорю: ах, ты что, вернулась? Навсегда ли? — Саша, ты что, дурак? навсегда? не дай бог! Я здесь не могу есть, вместе с едой поглощаешь чудовищные химикалии, и пить тоже не могу (от московской воды ослабевают и выпадают волосы). У испанцев она переняла очаровательную экспрессивную жестикуляцию.

Потом размышлял о том, стоит ли еще раз встречаться с человеком, который позвал на ужин, заплатил за тебя, несмотря на твое сопротивление, а потом аккуратно вчетверо сложил чек, спрятал в бумажник — ну, понятно, сдаст в бухгалтерию на работе, ужин оплатит фирма.

В метро по дороге к родителям наблюдал в отражении, как коренастый блондин в черных брюках и кремовой рубашке с галстуком хватался красной рукой за поручень — каждую секунду по-разному.

Вечером разговаривали про то, что если съесть мертвого, то начинаешь видеть мир его глазами.

7 сентября

Чудовищное порождение католической пропаганды Абрахам а Санкта Клара, между тем, сообщает, что женщины — это улитки.

8 сентября

Если изо дня в день повторяется одно и тоже, то в один момент наступает афазия: способ развалить однообразие?

Люди, которые пытаются добиться расположения других выставляя напоказ свою беззащитность, вскоре начинают этой своей беззащитностью смертельно утомлять.

The latter, of course, is one who passionately and fatefully lives his pathological imagination, trying to fulfill on his body the texts he has read.

В Москве еще есть люди, которые не знают, как проходить через АСКП. Сегодня вечером садился в автобус. Молодой человек в красной бейсболке, повернутой козырьком назад, в спортивных штанах и каком-то свитере купил билет и никак не мог вставить его в турникет правильно; я ему показал, как вставлять — но турникет был неисправен; тогда он резво перепрыгнул через турникет. Когда проходил я, турникет тоже не сработал. Молодой человек сказал мне: да ладно, прыгай тоже. Но с почти семикилограммовым рюкзаком я прыгать, конечно, не стал. Полез под турникет. Пролезая, думал: одни преодолевают препятствия поверху, другие низом.

Шел к другу, ждал лифта, заучивал стихотворение («Последняя ночь Гёте в Италии»), бормотал его себе под нос, иногда сверялся с книжкой, которую держал в руках, увлекся и не заметил, как в подъезд вошла какая-то женщина и с ужасом уставилась на меня. Я заметил ее, испугался, запнулся, потом, впрочем, поколебавшись, продолжил свое занятие. Как наполнены чужие жизни!

Еще сегодня рядом со мной в метро сел мужчина лет пятидесяти с бурыми от грибка ногтями на руках и с лицом в шелушащихся струпьях и разгадывал кроссворд. Было ужасно. Я с трудом сдерживал приступы тошноты и старался на него не смотреть, потом встал и вышел. Пересел в другой поезд. Потом долго мыл лицо и руки с мылом; я, конечно, тот еще невротик.

9 сентября

Что происходит с нашими вещами после нашей смерти? Интересно, как вещи, собирающиеся вокруг меня в течение жизни, образующие мой мир, потом начинают рассеиваться, исчезать, перестают быть нужными. Куда они исчезают? Оттого, что вещей в современном мире так много, теперь их исчезновения уже никто не замечает. (Не то, что раньше.) После меня уже не будет никого, кто заметит, как уходят мои вещи. Вот, например, мои любимые джинсы: я наблюдаю, как они линяют, как они протираются, мне не все равно (и я сам решаю их судьбу) — после меня будет все равно: они будут лежать в шкафу, перестанут изменяться, время для них остановится. Вот мои книги, я их читаю — после меня их продадут или выкинут: вместе с отданными и проданными книгами будут исчезать границы моего мира. И в моей квартире будут жить другие люди, затирая мои следы. (Всегда, правда, можно завещать положить любимые вещи в могилу — но нужно ли, если все равно останутся тысячи оставленных, — и кто гарантирует, что их положат со мной?)

(Интересно, что можно будет узнать обо мне из предложений и слов, которые я подчеркнул в своих книгах? Ну, кроме того, что я подсчитывал сколько раз w и l встречается в «Ковре жизни Георге»?)

Странные дни: смесь лета и осени, вязкий воздух. В Строгино, правда, сегодня весь день теплый ветер приносил откуда-то запах свежего навоза: это наверное память земли: вместо кукурузных полей за МКАД давно уже «Крокус-Сити», но запах остался.

Мне хочется в Веймар: лежать на лужайке в парке, греться на солнце, смотреть на овец и стерегущих их овчарок, дубы и рыбу в Ильме. Если у вас нет возможностей жить в Париже, советовал кто-то (наверняка Наполеон), поезжайте в Веймар, там тоже прекрасно.

В метро они садятся и раздвигают ноги так, будто ждут, что сейчас к ним бросится девка и сделает минет.

Наслаждаюсь своей афункциональностью.

«Цендоксус: доктор из Парижа, прекраснейшая комедия о проклятом докторе из Парижа, повергнувшим в ужас св. Бруно, который насмотрелся на ужасы и ушел жить в лес. Очень веселая и правдоподобная, и вместе с тем ужасающая, и поэтому весьма полезная в наши смутные времена».

Сюжет такой: в 1082 г. от Р. Х. умер знаменитейший доктор из Парижа. Когда его хотели отпевать, для чего в церкви собрались все его коллеги и ученики, на словах Responde mihi он неожиданно ожил, встал в гробу и произнес: Justo Dei judicio accusatus sum. И снова лег в гроб. Тогда отпевание и похороны перенесли на следующий день. Когда на второй день его хотели отпевать, на словах Responde mihi, доктор неожиданно ожил, встал в гробу и произнес: Justo Dei judicio judicatus sum. И снова лег в гроб. Отпевание и похороны перенесли на третий день. И на третий день собрались в церкви его коллеги и ученики. И на словах Responde mihi труп неожиданно ожил, встал в гробу и закричал жутким голосом: Justo Dei judicio condemnatus sum. И опустился в гроб и больше не вставал из него.

Потрясенные свидетели этих событий ушли в лес и там стали отшельниками.

11 сентября

Иду домой — вижу на троллейбусной остановке напротив моего дома стоит Коля, дворник-идиот из ИМЛИ, вид растерянный, рядом клетчатая сумка на колесиках. Что он тут делает? Говорю ему: здравствуй, Коля! Он смотрит на меня, выдавливает из себя отрешенное: здравствуйте. И будто бы не узнает. Я потом наблюдал за ним, он еще полчаса стоял на остановке, ходил вокруг своей сумки. А когда я прохожу по Поварской, мимо ИМЛИ, он мне всегда машет рукой, кричит с порога: привет, Саша! Даже когда я иду по другой стороне улицы, в ИМЛИ заходить не собираюсь.

Наверное, он идентифицирует знакомых ему людей только в пределах ИМЛИ.

Все так: царицу / умертвить придется // Коли Антоний на нас войной пойдет, — // Секретнейший приказ царя уже получен.

(Прим, автора: От чрезмерной любви к ней, чтобы она никому не досталась после его смерти.)

13 сентября

Сегодня мне рассказали историю про дворника-идиота Колю. На заре перестройки в ИМЛИ приехала делегация немецких ученых из ГДР. Германия тогда еще была разделена. А Коля был одет в праздничный костюм с галстуком, тогда он еще не ходил по двору ИМЛИ с метлой или железным ведром и в отличающем его от сотрудников ИМЛИ (не от всех) дворницком тулупе. И он так сильно хотел поговорить с немцами, потому что он в общем-то человек очень общительный, что подошел к ним и сказал им все немецкие слова, которые он знал.

А знал он только четыре слова: хайль гитлер хэндэ хох.

Ученые из ГДР были скандальными и наверняка агентами штази, потому что тогда агентами штази были все восточные немцы (и некоторые западные), возмутились, побежали к тогдашнему директору ИМЛИ, стали жаловаться на невежливого научного сотрудника в галстуке. А директор говорит: вы уж нас простите, он не научный сотрудник, он идиот. И запретил Коле ходить на работу в костюме при галстуке и разговаривать по-немецки. Ты — дворник, сказал бывший директор, вот и носи дворницкий тулуп. С тех пор Коля пишет стихи.

Когда не о чем говорить, приходится рассматривать фотографии.

14 сентября

Сижу за круглым столом. Смотрю в окно. Так проходит моя ночь. Холодно. В субботу обедал на балконе под стук скейтбордов, бьющихся о бордюры площади защитников неба.

Половина четвертого ночи. В бизнес-центре Крылатское горит свет в нескольких офисах. Неужели там кто-то работает по ночам? (Конечно, у денег нет дня и ночи.)

15 сентября

В метро ехали темнотемнокожие индийцы. С маленькими ступнями, в ботинках на высоких каблуках, в костюмах и чалмах, и с руками в золотых перстнях с каменьями на каждом втором пальце. Двое сидели, развалившись, на сиденьях, а один изучал схему метро. Смотрел на схему на стене вагона, а потом в схему у себя в руках и, кажется, не мог понять, куда они едут. Напротив дремала, поддерживая правой рукой свою голову, падавшую ей на грудь (из-за одряхлевших шейных мышц) совсем древняя старушка, в платке, скрывавшем почти лысый череп, и бежевом плаще. Индусы громко переговаривались между собой на непонятном языке. Старушка очнулась от дремы, смотрела на них, сначала прищурившись, потом открыла глаза и смотрела на них ласково; потом громко спросила скрипучим голосом (когда она говорила, я видел ее почти беззубый рот): вам на какую станцию, экзотические? (Я смотрел не нее: от нее исходило ощущение покоя, и я подумал ужасно банальную мысль, что к глубокой старости, наверное, вбираешь в себя глубину мира.) Индийцы ничего не ответили, продолжали говорить на своем непонятном языке, немного смеялись, кивали в сторону старушки. (Я подумал, что хочу дожить до ее лет, что вообще я проживаю прекрасную жизнь.)

Возвращался домой. Автобус стоял полтора часа в пробке. Проезжал кто-то из руководителей государства. Дорогу перекрыли шестью бензовозами. Почти все время езжу еще с молодым человеком (кроме того парня, которого встречает мужчина). У молодого человека русые волосы, красивое лицо (особенно скулы и нос), красивая шея. И пальцы благородной формы. И обручальное кольцо. Я привык ездить с ним. (Привык ли он?)

Наблюдаю, как в повседневном общении стремительно обедняется мой язык. (Я малопригоден для ебли и, кажется, совсем непригоден для совместной жизни.)

В буфете моего университета иногда встречаются такие прекрасные студенты. Но уродов тоже много. Если не внешне, то с моральными изъянами, наверняка. Один, очень красивый, сидел сегодня за соседнем столиком, в черном костюме (пиджак на спинке стула), в белой рубашке, что-то переводил, заглядывая в желтый лангеншайдовский словарь. А я разговаривал с коллегой, он едет учиться в Женеву, говорит: когда я летел в Москву из Тайланда, нас так трясло, что я уже фантазировал о том, как на факультетском стенде вывесят мой некролог. А в Швейцарии есть ночные клубы, где показывают fucking show? Когда я рассказываю про литературу XVII века, конечно, если студенты хорошо себя ведут, я рассказываю им про то, что Левенгук, ну, изобретатель микроскопа, первым делом стал разглядывать совсем не листочки, цветочки и не крылышки бабочек, а сперму. И увидел сперматозоиды. Что же еще рассматривать под микроскопом?

Где-то читал, что книги — это лучший подарок и что они, конечно, лучше, чем самые преданные друзья, потому что книги, в отличие от друзей, никогда не предают. Кажется, глупости. Книги предают, как только пытаешься их понять. Книги преданы только своему автору, и то не всегда.

16 сентября

Винкельман — это гомосексуальное все. И даже фамилия у него соответствующая. «Размышления по поводу подражания» — бесконечный каталог гомосексуальных стереотипов и шаблонов, собрание сокровенных фантазий любого современного пидораса, младого и старого. Мускулистые юноши, подставляющие свои мускулистые попки мудрецам (чтобы обогатиться знаниями), мускулистые мальчики, у которых контролируют процент жира в организме, чтобы мальчики были красивыми, начинающих жиреть насильно сажают на диету, и вообще все телесные недостатки старательно исправляются при помощи физических упражнений; мускулистые юноши с Софоклом во главе, которые жаждут танцевать голышом на публике, мускулистые юноши, которых Микеланджело обливает водой, чтобы лучше разглядеть их мускулистые мускулы, мускулистые юноши, настолько мускулистые, что их даже сифилис не берет. «Болезни, которые могли бы разрушить столько красоты, — сообщает Винкельман, — были еще неизвестны грекам. Венерические несчастья и их дочь, английская болезнь, не могли бы свирепствовать в античной Греции ни коим образом — так красивы были древние греки».

Впрочем, по Винкельману, красивы не только греки. «Есть целые народы, такие красивые, что они сами не замечают своей красоты. Путешественники говорят, что такими нациями являются грузины и кабардины, жители крымской Татарии».

17 сентября

Обследование затонувшего теплохода как мыльная опера. Утром СМИ сообщают важную информацию: достали тело капитана. Вечером информационная лента трубит: достали тело старпома. Чье тело достанут завтра утром? Осталось достать еще восемь трупов.

Чтобы было совсем по-современному, надо чтобы букмекерские конторы принимали ставки.

«Дух Дидоны возвещает о скорой гибели Карфагена и рассказывает: ветвь Массанисы недолго будет цвести в Нумидии, куда придут готы и прочие варвары, а потом сарацины и арабы, африканцы и испанцы, и власть со временем перейдет к Фердинанду Второму, затем к эрцгерцогу Филиппу, затем к Карлу Пятому, потом к Филиппу Второму и, наконец, к кайзеру Леопольду, который вместе со своей женой будет править долгие и счастливые лета. От этого Софонисба приходит в отчаяние, она хочет избежать ярма римлян, поэтому бежит вместе со своими сыновьями в храм Солнца, где готовится к ритуальному самосожжению, но ее останавливает верховная жрица. Тогда Дизакл подносит Софонисбе стакан с ядом, который накануне послал ей муж; Софонисба с радостью принимает посылку и жалуется на несчастливый второй брак, в который она вступила по глупости. Гимилько и Миципса безуспешно пытаются отговорить Софонисбу от самоубийства: они говорят Софонисбе, что царице не должно травиться ядом. Но Софонисба, попрощавшись со своими фрейлинами, жрицами и обоими сыновьями, коих она призывает к страшной мести, передав им два меча, выпивает яд, а затем, подумав, отравляет и сыновей, чтобы они не прислуживали римлянам, после чего все трое падают мертвыми на землю; Гимилько и Миципса вспарывают себе животы; тут приходит Массаниса и видит свою жену мертвой, он пытается вернуть ее к жизни, но напрасно; Массаниса плачет и стенает и тоже решает зарезаться; но к нему спешит Сципион, он вынимает меч из рук Массанисы и утешает несчастного изысканной речью; затем разрешает Массанисе похоронить жену самым пышным образом и надевает ему на голову нумидийскую корону. В заключительном хоре четыре канувшие в Лету монархии и новооткрытая Америка прославляют дом Габсбургов».

Любите ли вы немецкую литературу, как люблю ее я?

19 сентября

Verdr?ngung. Было бы интересно проследить механизмы вытеснения: кого, когда и зачем пытаешься забыть, вытеснить из своей жизни, и как это происходит. Когда в первый раз начинаешь избегать. Почему стараешься не упоминать имени. Не звонишь. Приходишь в волнение, когда знаешь, что должен будешь увидеть или услышать его. Наконец когда насовсем забываешь. Приходишь в ужас (Angst) и смятение (Verwirrung), когда случайно видишь его на улице или когда кажется, что видишь его, принимая за него другого человека. Вытесненный из жизни — встреченный снова: настоящее Unheimliche.

Кажется, не могу ни в кого влюбиться. Какой–то Liebesverbot. (И наверняка травматического происхождения.) Только чуть подумаю, что мне кто-нибудь нравится — как сразу начинает от этого человека воротить. Кстати, о травмах: сегодня вечером расплакался под струнный квартет ор. 80 Феликса Мендельсона-Бартольди.

20 сентября

Из-за того, что я в неважных отношениях с дрелью и молотком, я до сих пор не повесил карнизы, и окна в квартире без штор. Поэтому по ночам моя частная жизнь, заключающаяся в сидении за столом с книжками, передвижениях по кухне, коридору, в туалет, из туалета, в ванную, из ванной и т. п. может наблюдаться всеми желающими жителями подъезда № 1, подъезда № 2, подъезда № 3 и подъезда № 4 моего дома. Жители подъезда № 5 могут посмотреть на мою жизнь, только если будут подходить к своим окнам совсем близко.

21 сентября

За неделю мне надо прочитать столько книг, что я бы предпочел, как слепой Мильтон, нанять себе чтеца (и, желательно, чтобы он был одновременно и писарем). Сегодня утром я познакомился с мильтоновым распорядком дня. Мильтон просыпался рано (в 4 часа утра), даже тогда, когда уже ослеп. Проснувшись, он звал к себе чтеца, и тот несколько часов читал Мильтону Библию. После этого Мильтон осмысливал Св. Писание. Потом чтец снова приходил к нему и читал еще, а затем записывал, что Мильтон ему диктовал, и так до обеда; после обеда дочь Дебора читала Мильтону книги на латыни, итальянском, французском и греческом языках. Во второй половине дня Мильтон отправлялся на трехчасовую прогулку и гулял по своему саду; в девять часов Мильтон укладывался спать. Человек весьма умеренный, он пил мало спиртного и был весьма приятен в беседе за столом (во время обеда, ужина etc.).

На Проспекте Мира, у цирка Дуровых, видел мужика, вполне приличного, в униформе защитного цвета, спавшего прямо на асфальте. Подложил себе темно-зеленый рюкзак под голову и спал.

На Никольской ул. дворник разговаривал с тремя голубями, сидевшими на карнизе у церковной лавки. (Голуби внимательно его слушали, втянув в себя головы.)

22 сентября

Он не хотел быть найденным, поэтому ушел в лес.

Сегодня заметил, как много любви на московских улицах (и в садах).

На мосту через Москва-реку влюбленные обнимаются, фотографируют автомобильные пробки на набережных. В одной руке фотоаппарат, другая крепко сжимает обязательный атрибут современной любви — бутылочку пива. Сделают кадр — и целоваться. Внизу — колышутся темные воды, впереди сверху — сияют в серой дымке рубиновые звезды. Смеркается. В Александровском саду на скамейках сидят бесчисленные влюбленные, молодые женщины на коленях молодых (и не очень) мужчин, они целуются, их ноги переплетаются со стеблями белых, алых и розовых роз в полиэтиленовых обертках с золотыми и красными лентами, пивными бутылками, пакетиками с высушенными на солнце солеными кальмарами. Обертки нежно шуршат. Все смешалось в изумительном эротическом переживании у кремлевских стен! Фонари еще не зажглись… И вот фонари зажигаются! Теперь светло. Я оглядываюсь и вижу: любовь повсюду! Впереди меня девушка, ее обнял юноша в бежевом вельветовом пиджаке. Она называет его по имени — его зовут Сережа. Свободная от пива рука девушки поглаживает сережину жопу. Девушка говорит, что ей уже надоело, она говорит, что ей неловко, они ведь почти на Красной площади, все на них смотрят, а она гладит его жопу, но Сережа отвечает ей, что она дура. Через подземный переход с влюбленными, прижавшимися к подземным мраморным стенам, выхожу на Тверскую улицу. А там: переизбыток нежности и любви во взглядах идущих по улице людей. Потом, в автобусе: мускулистый юноша в белом спортивном костюме соблазняет по сотовому телефону кого-то эротическими нашептываниями. Зовет к себе домой заниматься любовью! Объясняет, как доехать к нему домой на такси. Не через центр, а по МКАД. Юноша в белом спортивном костюме сообщает в телефон, что ест исключительно белок. Тунца. Потом набивает кому-то смс-сообщение.

Иду домой мимо леса. На окраине леса стоит машина, из нее торчат женские ноги. Доносится задорный женский смех, доносится романтическая музыка. Любовь!

А я сегодня ночью выключил свет на кухне, шел в комнату, и мне преградила путь почему-то открытая дверь в ванную, я налетел на нее и расшиб себе лоб. И вот спрашивается: как выжить угрюмому пидору с шишкой на лбу в таком любвеобильном мире?

23 сентября

В метро видел видного парня в белых брюках из крупного вельвета, который ехал с девушкой и рассказывал ей, как принимал участие в съемках телешоу про какой-то там остров соблазнений, или наваждений, или наслаждений. Короче, им там было на этом острове охуительно круто, и карманные деньги ежедневные у них были (называет космическую сумму), но непонятно, что там теперь из всего этого монтажеры нарежут. Его лица и головы я не видел. Я сидел, а он был высок ростом. Зато я видел брюки, в заднем кармане брюк у него лежал бумажник и еще что-то, и белые брюки были, для участника реалити-шоу, неприлично грязными. То есть в некоторых местах (у карманов, например) они были совсем не белыми, а, скорее, бурыми.

25 сентября

Потерял вчера голос.

Целый день читал Расина в чудовищных переводах. Дочитался до того, что мне везде стала мерещиться рифма ангина-вагина.

— Отверг он женский пол, не хочет с ним и знаться.

— Ну что ж, не нужно мне соперниц опасаться.

26 сентября

Я как комический герой: не проходит и дня, чтобы я обо что-нибудь не стукнулся головой. Утром спросонья ударился виском о деревянный поручень дивана. Голова болит до сих пор.

Aber warum sind die Ehem?nner so geil?

Москва будто в религиозном бреду. В метро каждый третий читает Библию или околоцерковные тексты. Ехал от ученицы. Стоял в вагоне. Пожилая женщина справа читала псалмы, тихо шевеля губами, мужчина слева — житие Бориса и Глеба в кожаном переплете; женщина, стоявшая передо мной (в черном платке и с выпученными глазами) пролистывала Евангелие. Впрочем, некоторые пассажиры разгадывали кроссворды.

Интересно, это у меня одного жизнь такая неинтересная? Как будто бы я зацарапанная заезженная пластинка, которую заедает на одной и той же дорожке.

Из трехцветных макарон можно сложить итальянский флаг.

27 сентября

Понимаю героиню «Дамы с камелиями» Дюма. Лучше умереть, чем все время кашлять до, во время и после ебли.

Сегодня в метро уступил место матери с маленьким мальчиком. Зря! Маленький мальчик забрался на сидение, уселся, стал сучить коротенькими ножками и пачкать меня своими ботинками. Я ненавижу метро, я ненавижу маленьких мальчиков. (А вот большие, конечно, бывают иногда очень даже симпатичными.)

В нью-йоркском зоопарке бисексуальный пингвин Сило бросил пингвина-гея Роя ради пингвинихи Скрэппи. Настоящая американская трагедия!

28 сентября

Почему-то, как только я побреюсь, у меня начинает развиваться жуткая лопоухость. Неужели щетина так отвлекает от ушей?

Хочется походить на мизерабля. Снова начал сильно сутулиться и вообще отчаянно ищу что бы такое надевать, чтобы производить еще более жалкое впечатление. Ира сказала, что мне надо купить себе синий берет.

29 сентября

Отчего-то интереснее всего то, что между. Между строк между ног и т. д.

На самом деле мне кажется, что с годами я выгляжу все лучше и лучше (но самое страшное, конечно, еще впереди); в последний раз я думал, что я хорошо выгляжу (и хорошо выглядел) ровно полжизни назад. Впрочем, говорят, не важно, как ты выглядишь; важно, говорят, как себя ощущаешь. Ощущаю я себя тоже непривычно неплохо. И это, конечно, немного пугает, потому что из произведений мировой литературы я знаю, что обычно людям хорошо… (здесь можно было бы написать «перед концом», чтобы было двусмысленно).

Тишина. Разговаривать абсолютно не о чем. Предмет для разговора, конечно, отсутствует. Неловкое молчание. Лежишь, смотришь в окно. Впрочем, если не смотреть в окно, то это неловкое молчание всегда можно выдать за тихое поклонение.

Днем ехал в метро и думал, как все-таки грустно, что все в жизни бывает в последний раз. И в один день заканчивается туалетная бумага и любимый одеколон, снятый с производства пару лет назад. И во второй раз книгу уже не прочитаешь так, как в первый. И проч. (Не говоря уже о поцелуях.) Почти весь день гуляли по осеннему городу.

Вечером возвращался домой в светлых и полутемных автобусах и трамваях.

Широкогрудые студенты со спортивными сумками.

Милиционер, в окне милицейского отделения на Войковской.

Еще прекрасное название казино, суши-бара и ресторана «Молодая гвардия». Казино с названием «Молодая гвардия» это очень остроумно. А коммунистическая газета «Старая гвардия», между тем, на одной странице публикует статью о том, как капиталистические твари (Абрамович и Чубайс) разорили страну, а пенсионеры пухнут от голода, и рядом — гороскоп. Гороскоп — это очень по-коммунистически.

Вчера ночью, когда возвращался домой, видел парня, который шел у трамвайных путей и бил кулаком проезжающие мимо него трамваи.

Вообще в этом году у нас чудная осень.

О, прости мне мои фантазии, которые лишь встревожат тебя, но ведь откровенность должна быть главным законом нашей переписки, я не хочу первым нарушить этот закон; между такими друзьями, какие мы есть и останемся, простительно так много говорить о себе; слишком часто говорит мне мое чувство, что лишь мои родители, братья и сестры да твоя дружба привязывают меня еще к этому миру; как часто желал я, чтобы все вы меньше любили меня, дабы я мог умереть (единственное мгновенье, когда я наверняка буду счастлив), ни разу не оглянувшись с сожалением на уходящую жизнь. — Я вновь впадаю в унылый тон, я плачу, будь снисходителен к моей слабости, лучший, любимейший друг мой, и пусть твоя нежность скажет тебе, что сейчас мне лучше, и на этот раз все же поверь ей.

Вчера, стоя на автобусной остановке, наблюдал целую семейную драму. Сначала они ругались и нервно тянули пиво в полутьме; потом он прижимал ее к остановке и бил по щекам; потом они стали целоваться.