Октябрь

2 октября

[Шестая коробка]

За годы жизни накапливаются вещи, бумаги. Со временем они теряют свое былое значение, но от них трудно избавляться, ведь надеешься, что когда-нибудь они снова начнут значить много, и тогда становится жалко их выбрасывать. Я складываю эти вещи в обувные коробки. За два года жизни в Текстильщиках я собрал шестую коробку. Сегодня я думал о том, почему коробки с ненужными вещами часто хранят на антресолях или чердаках. Еще я думал, а я обычно думаю банальные вещи, о том, что память — это коробка, куда складываются совершенно ненужные вещи, и человек — это коробка, набитая ненужными вещами; и вполне понятно, почему человека после смерти тоже кладут в коробку — как ненужную вещь; я думал и о том, что порой кажется, что какой-нибудь человек, его образ — это коробка, и вот начинаешь наполнять ее чем-то, вещами, о которых тот человек даже и не знает. У Гете есть в одном романе про шкатулку, в которой непонятно что лежит, всем хочется посмотреть, что там внутри, но от шкатулки нет ключа; потом ключ находится, но ломается.

4 октября

Интересно, если знаешь человека девять лет и каждый раз, когда смотришь на него, думаешь, что он с каждым днем становится прекрасней, значит ли это, что ты в него влюблен все эти годы?

Гуляли сегодня в Останкинском парке. Видели шахматный клуб и дискотеку пенсионеров. Приглашаем на танцы в парке. В среду, субботу и воскресенье с 15:00 до 17:00. Сперва пенсионеры танцевали парами под русские народные песни, а потом началось диско девяностых в исполнении певицы Черниковой. Пенсионеры стали топтаться на одном месте и судорожно дергаться, а те, которые в силу своего преклонного возраста не могли дергаться и топтаться под русское диско, сидели на стульях, закутавшись в пледы, и задорно хлопали в ладоши.

Танцующие и дергающиеся на холоде пенсионеры под желтеющими дубами, в сумерках у стынущего пруда — как прекрасно!

У входа в парк плакат про жизнь белок в Москве: осторожно поведение диких животных непредсказуемо!

6 октября

На площади перед бывшим музеем Ленина, напротив пустоты и железных конструкций, которые были или будут гостиницей «Москва», лежали кучи лошадиного дерьма, вокруг них роились стаи воробьев и голубей. Птицы, толкая друг друга, клевали дерьмо.

В ИМЛИ. Отвратительная сцена в бухгалтерии. В углу сидела наша бывшая заведующая аспирантурой, старая женщина, только вышедшая из больницы — с больным бесцветным лицом; она совершено по-животному умоляла выдать ей ее деньги, она неделю назад звонила из больницы, просила положить деньги на депонент. Бухгалтерша — здоровая кудрявая девка в джинсах, от которой всегда пахнет немытой пиздой, — ее не замечала, как будто ее уже и не было. Выходя из бухгалтерии, медленно открывал дверь, смотрел на себя в зеркало на стене.

Последние дни перед отъездом тянутся бесконечно. В субботу, в воскресенье, вчера, сегодня выходил из дому, когда еще не было десяти утра, приходил заполночь. Был в сотне мест. Сегодня долго возвращался: дошел до автобусной остановки, подождал автобуса, побрел пешком до другой, дальней, остановки, потом пошел в парк справить малую нужду, бродил между темных деревьев; потом — в метро; из метро шел пешком домой, обмотавшись большим шарфом, но, кажется, к ночи потеплело.

8 октября

Странно: хочется, чтобы поскорей прошли десять дней, особенно сегодня, когда стал перечитывать про м-ме Бовари — она мечтала о хижине в швейцарской деревне. Но страшно — пугает неопределенность. Весь день думал про Фюссли. Подходя к дому: вместо магнитного ключа достал проездной на метро и прислонял его к замку. Когда мы познакомились, сказал Денис, не было ничего, ни этих домов вокруг, ни стадиона, ни этой дороги, и ты засунул мне за воротник улитку. Читал про гномов и оккультизм. Оказывается, гномы существуют на самом деле!

Посылаю тебе носовой платок: сначала я долго носила его у самого сердца. Потом я расцарапала себе левую грудь, прямо над сердцем, и промокнула платком выступившую кровь. Для тебя я поранила самое драгоценное, что у меня есть! Прижми платок к своим губам — это кровь моего сердца!

10 октября

Franzosischer Philosoph Jacques Derrida ist tot

11 октября

Сегодня был в той части Строгино, где никогда не бывал раньше. Пять детских садов, утопающих в желтизне осенних деревьев, с трехметровыми решетками заборов и обшарпанными верандами, похожими на расстрельные стены.

К зиме начал толстеть.

Сегодня в автобусе передо мной ехал молодой человек. Мне очень нравилось смотреть на его затылок и как шевелились его челюсти — он жевал жевательную резинку, и рассматривать его уши, покрытые белым пушком. А когда он выходил, я посмотрел на него анфас — и мне понравился его истонченный нос.

А потом в троллейбусе передо мной сидел молодой человек, и я знал, что свитер у него из магазина Benetton, а рубашка из магазина Мехх. А вот какой марки у него куртка я не определил. Куртка была намного лучше рубашки и свитера.

На Суматре обнаружили тела еще четырех россиянок. В Конго обнаружили неизвестных ранее гигантских обезьян.

13 октября

Едва перешагнув порог пятидесятилетия, скоропостижно (кончался племянник моей бабушки. Его отец, армейский друг бабушкиного первого мужа, ушел из жизни одиннадцать лет назад после инсульта. Его мать, бабушкина младшая сестра, умерла два года назад от рака. Моя мать выросла вместе с ним, а лучшая подруга моей матери была его первой любовью.

После смерти своей матери он жил жизнью тихого алкоголика со своей женой, крашеной блондинкой с пережженными волосами, которую он в свое время привез из Приазовья, и ее сожителем. О его смерти (он умер еще в субботу) мы с бабушкой узнали сегодня вечером, за 10 часов до похорон, почти случайно, от бабушкиного второго мужа, с которым племянник вместе работал.

Известие о смерти любимого племянника привело бабушку в чрезвычайное возбуждение. Она позвонила жене своего племянника и попыталась подробно выяснить обстоятельства его смерти, но выяснила только, что тот умер от сердечного приступа во сне. На просьбу рассказать о том, что случилось, подробно, жена племянника спросила, что бабушка еще хочет знать, может, спросила она, рассказать бабушке о том, в каких позах они трахались, и бросила трубку. После этого хамства бабушка, конечно, вообразила, будто жена и сожитель отравили ее племянника, стала звонить своей лучшей подруге и рассказывать ей о страшных догадках. Племянника будут кремировать, сказала бабушка, якобы из экономии, но на самом деле все дело в том, что этой прошмандовке надо замести следы убийства, потому что кремированного Славу нельзя будет эксгумировать — и никто не узнает правду о его смерти.

Потом бабушка вспомнила о похоронах своей младшей сестры и стала думать об одежде, в которой Славу будут хоронить. В прошлый раз, вспомнила она, я заметила большое жирное пятно на левом рукаве кофты, в которой была ее сестра Антонина. Нежели они не могли застирать кофту? Она бы за ночь высохла — а если и не высохла бы, Антонине-то какая разница?

С одежды покойников ее мысль стремительно перенеслась па собственный гардероб, ведь похороны — это тот редкий случай, когда бабушка покидает свои четыре стены и показывается на людях. Она немедленно стала звонить моей матери на работу, чтобы задать ей вопрос о том, что же она, бабушка, наденет на похороны. Матери на работе не было — она уже ехала домой, и бабушка задумчиво произнесла: я надену черную шляпку… да-да, я надену черную шляпку…

Потом она позвонила своей другой подруге и сказала: добрый вечер… Ах, а у меня он очень недобрый! Потом она слово в слово повторила то же, что рассказала предыдущей подруге: о смерти, о предполагаемом убийстве и кремации. Потом выдержала паузу и произнесла: нет, ты представляешь? Вот неожиданность! У меня так бьется сердце, и я, конечно, следующая на очереди! Ведь я одна осталась из нашего клана! (Я сидел рядом, слушал и думал, что она слишком много смотрит сериалов. Потом я подумал о том, что смерть заставляет нас вспоминать о коллективном родовом теле, и что мы с матерью тоже принадлежим к клану, а еще у бабушки есть сводный брат, но бабушкин сводный брат к нашему клану не принадлежит.)

Отец вернулся с работы. Кот стал радостно его приветствовать, кричать, бабушка взяла свою палку, которой почти никогда не пользуется, и стала грозить коту палкой: не надо гнусно пищать, нам и без тебя тошно!

Потом пришла мать, бабушка совсем растерялась, сидела, потерянная, и пыталась заплакать, но не могла, потому что старые люди редко плачут, когда узнают о смерти близких людей. Еще она забыла выпить свои таблетки.

В бабушкиной телефонной книге есть страница, последняя, куда она записывает, чтобы помнить, даты смерти всех своих родственников. У бабушки дрожали руки — я записал.

14 октября

Похороны прошли без эксцессов; если не считать того, что мать все время падала в обмороки (утром в банке, когда оформляли ей доверенность на мой счет, второй раз в ритуальном автобусе); а еще бабушка в приступе скорби после неприятной церемонии прощания в церкви стукнула жену своего племянника тростью по спине, сказав, правда, что это у нее так проявляется паркинсонизм, проблемы с головой: голова не контролирует мышцы, поэтому реакции совершенно непредсказуемые; чтобы убедить всех в том, что у нее и вправду проблемы с головой, бабушка начала громко спрашивать, куда она едет: все едут в крематорий, говорила она, а я куда поеду?

На похоронах я думал о том, что у большинства из нас есть в голове представление о собственных идеальных похоронах, но для того, чтобы реализовать его надо или иметь преданного любящего мужа, как у Эммы, или быть влиятельным политиком и просто богатым человеком, как Рейган и проч. Риторика траурных жестов. Потом я поехал на встречу со своей знакомой, у которой в конце августа от рака умерла мать, и слушал, сидя в кафе, о том, какая пустота образовалась в ее душе, про какого-то ангела в Риге и т. п. Официант зачем-то садился перед нами на корточки.

Потом я пошел на «Летучего Голландца» в Большой театр. После оперы спускался в лифте на первый этаж весь в слезах. На третьем этаже в лифт зашла какая-то старушка, посмотрела на меня и сказала: спектакль прекрасный, но тяжелый, тяжелый, жуткий.

А в метро переполненные вагоны. Тесно. На Улице 1905 года вошел мускулистый мужчина, может, немногим старше меня, но с почти седой головой, встал вплотную ко мне, я читал надписи на пуговицах его клетчатой рубашки, расстегнутых на его широкой груди; он одной рукой держал «Парфюмера», а другая рука, с обручальным кольцом, внизу, иногда тыльной стороной касалась моей руки. Еще мне запомнилась кудрявая женщина, торговавшая в переходе с Тверской на Пушкинскую уродливыми и яркими плюшевыми игрушками. Игрушки лежали в огромном серебристом бумажном пакете GANT USA.

20 октября, Цюрих

Летел в Цюрих вместе с одной известной теннисисткой. Удивлялся: надо же, миллионерша, а летит экономклассом, простая. Она летела вместе с толстым негром; ушла в середине полета в самый хвост самолета, к туалетам, слушала iPod, лежа, положив голову на мягкий живот негра. Так необычно было видеть рядом с собой человека, которого обычно видишь по телевизору. Вблизи эта теннисистка совершенно не похожа на девушку, известную тем, что плачет чуть ли не после каждого проигранного гейма.

Цюрих — это понтовая деревня. Мужчины-швейцарцы, почти все, исключительно красивы. Немудрено, что швейцарских гвардейцев так любят в Ватикане.

21 октября

Сегодня, когда я сидел в библиотеке, мне показалось, что в город пришла хорошая погода, светит солнце, и что я даже смогу, если сильно постараюсь, увидеть на горизонте Альпы. Я забросил книжки и поспешил прочь из библиотеки к смотровой площадке у университетской столовой. Вышел и попал под ливень.

22 октября

Сегодня в университетской столовой обнаружил русскоговорящую компанию из коротко стриженого еврея лет сорока, блондина средних лет с приплюснутым носом, в белых брюках и черных носках, и четырех девиц. Сперва блондин забил стол на террасе у столовой. Сегодня была прекрасная погода (+22 °C, солнечно, с террасы прекрасный вид на город и синеющие вдалеке Альпы). За столом уже сидел я, но было еще много свободного места, блондин начал звонить своим товарищам по сотовому и махать руками, а если швейцарские студенты хотели сесть на свободные места, он начинал кричать: найн найн безетцт зеке персонен! Потом он куда-то ушел, и в это время пришли два швейцарских студента и спросили меня, нужны ли мне свободные стулья, я сказал, что нет, и швейцарские студенты забрали три стула. Потом блондин привел с собой целую компанию, а когда увидел, что не всем хватает стульев, посмотрел на меня страшным взглядом, девушки разбрелись в поисках стульев, потом вернулись, расселись за столом и принялись обсуждать насущные бытовые проблемы. Еврей молчал. Одна девушка сказала, что она купила филе рыбы — рыба была вся была непонятно в чем, в какой-то крупной соли, девушка счистила соль и сварила рыбу. Когда рыба сварилась, то оказалась совсем несоленая. А вроде бы норвежская форель. После этого блондин с приплюснутым носом вспомнил, как они с Андрюхой захотели пива и купили себе сушеную рыбу, и рыба была такая жесткая, что никак не ломалась, и ножом они ее резали, и ножницами кромсали, но ничего не отламывалось. Потом они ее кое-как поломали и запихнули в банку с пивом, размочить. Поставили в холодильник, забыли, и сушеная рыба испортилась. Странно, что у них нет тут азиатских рыбных рынков, как в Берлине, сказала еще одна девушка, я так привыкла в Берлине к азиатским рынкам, там такая отличная рыба, и дешевая, и для варки, и для жарения, а у них тут так все дорого, а если рынок, то только сырный, и сыры там ужасно дорогие и воняют престрашно.

Наконец я доел свои макароны и решил пойти в библиотеку, но выяснилось, что одна из барышень поставила свой стул на ремень моей сумки, и тогда я выдавил из себя по-русски: извините, ваш стул придавил мою сумку.

Потом гулял по городу, светило солнце — и в воздухе, несмотря на осень, была весна. После работы люди сидели на свежем воздухе, грелись на солнце, чем ближе к ночи, тем становилось теплей.

В библиотеке страшно. Книги находятся в двух огромных подвалах, куда надо спускаться самому. В подвалах обычно ни души! Только книги и электрический свет, как в прозекторской.

24 октября

Сидел поздно вечером на скамейках на берегу озера, и ко мне подплывали лебеди за кормом. Но корма у меня для них не было, и лебеди уплывали обратно. Ночью в городе намного лучше, чем днем.

25 октября

Сегодня было тепло. Катался на теплоходе по Цюрихскому озеру. Открывающийся с озера вид на Альпы не впечатляет, горы похожи на измятую и рваную бумагу, невпопад выкрашенную серым и зеленым. Но в какой-то момент безветрие, шум мотора и обилие пенсионеров с редкими седыми волосами, золотыми и брильянтовыми украшениями на иссушенных бледных пальцах и морщинистых шеях погрузили меня в странное состояние, и мне, на середине озера, — где-то вдалеке зеленели луга, яркий солнечный свет дробился о прозрачную воду, доносился тревожный колокольных звон, — показалось, что время остановилось, и я запутался и не мог понять, жив ли я или нет. Дело в том, что накануне у меня был сон: мне приснилось, что я околел. Я помню, что, мертвый, я лежал в странной скрюченной позе, пытался пошевелиться в темноте, но у меня ничего не получалось, и тогда я (во сне?) заплакал от отчаяния. Стоя на палубе, я вспомнил свой сон и вообразил, что наш теплоход приближается к Асфоделиям. Над нами летала чайка, а у изумрудных берегов плавали лебеди и яхты. Я стал щупать свою грудь, чтобы понять, бьется мое сердце или нет, и не мог ничего понять.

Вот сейчас лежу в постели, уже половина второго ночи, а колокола все бьют.

28 октября

Ходил по городу. Открывал новые места. Живу в двух минутах ходьбы от дома, где жил Джойс. Там теперь висит мраморная памятная доска. Здесь дешевые старые книги. Рай для букинистов. Прошелся по Банхофштрассе, смотрел на витрины. Зашел в магазин — вышел из непривычной двери. Заблудился. Думал, иду домой, а шел под дождем в другую сторону.

«Представители одной из неизвестных до сих пор тупиковых ветвей миниатюрных человекообразных существ практически до недавнего времени обитали на индонезийском острове Флорес в Тихом океане, однако, судя по всему, были истреблены людьми современного типа около 18 000 лет назад».

Немецкие археологи нашли туалет, в котором Лютер написал тезисы Реформации. Эксперты заявили, что они уже много лет убеждены, что 95 лютеровских тезисов были написаны в клозете, однако не знали, где находился этот объект, пока не нашли каменную конструкцию в остатках флигеля в доме Лютера в Виттенберге. «Это великое открытие, — заявил директор Мемориального фонда Лютера Стефан Рейн. — Отчасти потому, что речь идет о человеке, на чьих текстах мы очень сосредоточены, в то время как земному, стоящему за ними, уделяется мало внимания. Это место, где родилась Реформация, — отметил далее Рейн. — Лютер сам говорил, что делал свои открытия в клоаке. Мы не имели понятия, где же находилась эта клоака. Теперь понятно, что имел в виду реформатор».

Вакцинация не предохраняет от заболевания, но предохраняет от смерти.

Сегодня с утра, стоя на балконе, наблюдал, как большой рыжий кот с первого этажа, в ошейнике, собирался в путешествие по округе: деловито перелезал через садовую ограду, обнюхивал увядающие цветы в клумбе, кружил вокруг пальмы и кипариса, бегал за красными и желтыми листьями, которые гонял ветер, потом ходил по строительному мусору (там, где я живу, всегда строительство, наверное потому, что у меня отец строитель), а потом стал медленно спускаться по лестнице на параллельную улицу. Вечером кончился почти двухдневный дождь, и я смотрел на розовые облака и на закат над Альпами. У входа в университет стояли коробки с ароматными яблоками. Набрал себе яблок.

29 октября

Сижу за письменным столом, смотрю на свое отражение в большом старом окне. Рама выкрашена масляной белой краской. Деревянный лакированный подоконник. Я отражаюсь в нижнем правом углу. Слева, вверху, со стороны улицы о стекло пьется белый мотылек.

Двоюродного брата моего отца вчера вечером насмерть сбила машина.

Сегодня ходил мимо здания, в котором столовая и спортзалы. Стекло: кулинарный цех, тренажерный зал, большой спортзал, крытые корты, баскетбольная площадка, комнаты тренеров, сверху доносятся голоса ужинающих на террасе студентов.

Полутемный спортивный зал. В окнах отражается улица, асфальт, засыпанный опавшей листвой.

Лиммат. Лебеди спят так странно, спрятав головы под крылья, качаются на воде, в которой отражаются огни от домов на набережных.

Днем тепло, а вечером холодно. Машины покрываются инеем. Ходишь по городу как по автомобильному салону.

Швейцарцы говорят адьёёё, мерси, эскузее.

Выходишь из библиотеки, переходишь дорогу — и voila! — ты в гомосексуальном квартале, понятное соседство.

Город с чудовищной архитектурой XIX века. Букинистические и антикварные магазины, обилие секонд-хэндов.

В витрине одного магазина выставлены сотни антикварных часов: пригляделся, а они — стоят. Местная мечта: остановить время. Наверное, оттого, что за столетия здесь произвели столько часов, что им самим теперь от этого страшно. Огромное количество современных зданий из стекла. Отражения, ночью создающие иллюзию присутствия людей там, где их нет, и имитирующие пустоту днем. Все говорит об обратном: время стремительно.

Современное искусство: после войны швейцарцы разбогатели настолько, что смогли позволить себе приглашать в город больших художников и платить им большие деньги. Художники не отказывались: кто же откажется от легких денег? Шагал, к восьмидесяти пяти годам несомненно впавший в маразм, размалевал окна в церкви. Одно окно зеленое, другое — оранжевое, третье — красное, четвертое — голубое. На голубом окне можно различить голубую фигуру распятого Иисуса. Все остальное разглядеть трудно. Впрочем, можно купить буклет за сто франков, где объяснено, что намалевал в окнах престарелый художник. Городу надо окупать деньги, вложенные в искусство. На вокзале под крышей, лицом к пребывающим поездам, попой к входящим в вокзальный павильон пассажирам висит синекраснобелозолотая, грязная от вокзальной копоти и пыли «Нана» Ники де Сан-Фаль. Короче, шедевры повсюду!

30 октября

Целый день катался на велосипеде. Взял напрокат на шесть часов. Сперва поехал смотреть на жилые и офисные кварталы на Хардтурмштрассе. Попадаешь как будто в другой мир. Сталь. Стекло. Дерево. Люди живут в бывшей мыльной фабрике.

Над стальными домами бесшумно проносится поезд.

Архитектура, вскрывающая концлагерную суть современного капитализма.

В одном офисном здании во внутреннем дворе искусственные лужи.

Потом двинулись к Технопарку.

Заводы XIX века, вмонтированные в современные здания: раньше — гигантский электрозавод, теперь — торговый центр, по субботам блошиный рынок, под потолком, нарочито грязным, ржавая арматура. Общественная уборная с прозрачными перегородками между кабинками.

На кладбище в Кильхберге: у церкви могила К. Ф. Майера. Сумасшедший поэт второй половины XIX века. Похоронен рядом с сестрой, с которой, как говорят, сожительствовал.

Потом искал могилу Т. Манна. Много пожилых людей. Старушка в красной куртке, убиравшая с могил опавшие листья, сказала мне: грюци. На могиле Т. Манна большой квадратный серый камень. Рядом лежит вся его огромная семья. Выпил воды из кладбищенского источника: принял в себя частицу великого немецкого писателя. Еду домой, кручу педали и чувствую — пора начинать сочинять сиквел к «Иосифу и его братьям».

Напротив кладбища — частные дома: разноцветные фасады и ассиметричные окна должны скрасить безотрадное существование среднестатистического швейцарского банкира.

Потом увидел на берегу Цюрихского озера старинный дом с позолоченными ставнями, который переходил в гиперфутуристический гигантский каменный куб с огромными окнами. Рядом с домом сад с тремя удивительно подстриженными деревьями. Стал фотографировать — вышел толстый охранник, приказал стереть фотографии, сказал, что частная собственность.

В парке у устья Лиммата сидел на большой скамейке и пил кофейный йогурт. Мимо, озираясь, пробежала лиса.

31 октября

Сегодня пошли в музей дизайна на выставку про бункеры. История такая: в годы второй мировой войны и после, в холодную войну, швейцарская армия стала строить в горах редуты, бункеры, командные пункты, другие очень секретные военные объекты, которые маскировались под типичные для того или иного кантона постройки: старые крестьянские дома, шале, конюшни, придорожные туалеты, водонапорные станции и т. д. Они строились из железобетона, конечно, без окон, только со специальными дырками в стенах. В эти дырки можно было бы наблюдать за врагом и просовывать оружие.

Внутри все, что нужно для командования фронтом, жизни во время атомной войны, обороны от врага, целые арсеналы. Продукты, железные койки. Снаружи бетон раскрашивали краской: на стене малевали окна со шторами, двери, дрова, даже коров — враг ведь не поймет из своего вражеского самолета, настоящая корова или нарисованная. Прибивали к стене железки, ставили рядом вязанки дров, качели, пальмы, гамаки, деревенскую мебель.

Очень смешно, когда вдруг осознаешь, что окна и двери нарисованы, а настоящий вход в бункер — вон тот колодец слева; или когда видишь, как этот бункер, разукрашенный под каморку лесничего, пытаются спрятать высоко в горах, среди трех чахлых деревьев. Потом замечаешь, с какой точностью военные старались воссоздать местный колорит, как тщательно на бетонных стенах вырисовывались все эти шторы, дрова, балконы и коровы, чтобы создать иллюзию настоящести. Смешно: большая часть бункеров находится в пустынных горных районах, где нет людей, а только камни и снег. Что защищать? Кому прятаться? Кто будет бомбить атомной бомбой Альпы? И разве поверит враг, что водонапорная станция посреди камней на горе — это водонапорная станция?

Но подумать, что могут существовать целые поселки таких ненастоящих домов — становится страшно.

Любой дом может оказаться ненастоящим.