Баллада о дружбе

Так

   в блиндаже хранят уют

коптилки керосиновой.

Так

   дыхание берегут,

когда ползут сквозь минный вой.

Так

   раненые кровь хранят,

руками сжав культяпки ног.

…Был друг хороший у меня,

и дружбу молча я берег.

И дружбы не было нежней.

Пускай мой след

   в снегах простыл —

среди запутанных лыжней

мою

   всегда он находил.

Он возвращался по ночам…

Услышав скрип его сапог,

я знал —

   от стужи он продрог

или

   от пота он промок.

Мы нашу дружбу

   берегли,

как пехотинцы берегут

метр

   окровавленной земли,

когда его в боях берут.

Но стал

   и в нашем дележе

сна

и консервов на двоих

вопрос:

   кому из нас двоих

остаться на войне в живых?

И он опять напомнил мне,

что ждет его в Тюмени сын.

Ну, что скажу?

   Ведь на войне

я в первый раз

   побрил усы.

И, видно,

   жизнь ему вдвойне

дороже и нужней,

   чем мне.

Час

   дал на сборы

     капитан.

Не малый срок,

   не милый срок…

Я совестью себя пытал:

решил,

   что дружбу зря берег.

Мне дьявольски хотелось жить —

пусть даже врозь,

   пусть не дружить.

Ну,

   хорошо,

     пусть мне идти,

пусть он останется в живых.

Поделит

   с кем-нибудь пути,

и хлеб,

   и дружбу

     на двоих.

И я шагнул через порог…

Но было мне не суждено

погибнуть в переделке этой.

Твердя проклятие одно,

приполз я на КП

   к рассвету.

В землянке

   рассказали мне,

что по моей лыжне ушел он.

Так это он

   всю ночь

     в огне

глушил их исступленно толом!

Так это он

   из-за бугра

бил наповал из автомата!

Так это он

   из всех наград

избрал одну —

   любовь солдата!

Он не вернулся.

   Мне в живых

считаться,

   Но с кем я буду на двоих

делить судьбу

   с армейским риском?

Не зря мы дружбу берегли,

как пехотинцы берегут

метр

   окровавленной земли,

когда его в боях берут.

1942–1943