Глава 25 Томление

Неверие подобно кожуре плода. Она сухая и горькая, ибо обращена наружу.

Вера подобна внутреннему слою кожуры, сочному и сладкому. Но кожуру бросают в огонь. Суть не в “сладости” и не в “горечи”. Она и есть источник божественного вкуса.

Руми

Я страстно мечтала об “источнике божественного вкуса”, как выразился Руми, что в моем случае подразумевало духовную связь и эмоциональную близость. Иногда нам с Тедом удавалось достичь такого состояния – и, ей-богу, бывало, что он пугался; я отчетливо помню каждый такой момент – он заглядывал мне в глаза, и я чувствовала, как между нами устанавливается контакт. Вроде как выходило, что эмоциональное сближение лучше сдерживать – в отличие от более низменных страстей. Но порой в постели наши взгляды встречались и сливались вместе. Бывало, что мы начинали хохотать по какой-то причине и даже падали с кровати – как, например, в Авалоне, на плантации, когда мы от хохота скатились с лестницы (такой же, как в “Унесенных ветром”) и потом карабкались вверх, до кровати, на четвереньках.

Почти два года мы проверяли свои чувства и в мой пятьдесят четвертый день рождения и зимнего солнцестояния 1991 года сочетались браком в Авалоне. Трой стал моим посаженным отцом, а Ванесса выступила в роли подружки невесты.

Через неделю журнал Time объявил Теда человеком года.

Еще через месяц я обнаружила, что он спит не только со мной.

Жизнь научила меня, что мужчины живут под девизом fornicato, ergo sum (“я трахаюсь – значит я существую”), – во всяком случае, мои мужчины так жили. Но с Тедом у нас всё шло так чудесно, мы крайне редко разлучались больше чем на несколько часов, я точно знала, что он любит меня, – так почему?!

Это выяснилось совершенно случайно. Я сидела в машине, на парковке центра CNN и ждала Теда, чтобы вместе с ним поехать в аэропорт. Какая-то женщина подошла к тому месту, куда служащие отеля подгоняют автомобили. Двумя часами раньше я видела ее со спины – она заходила в отель. Теперь она стояла ко мне лицом, и я узнала ее, но когда я ее окликнула, она, как дура, спряталась за колонной. Я всё поняла. У меня сработало внутреннее чутье. Я позвонила по телефону из машины Теду в офис, трубку взяла его секретарша Ди Вудс, и я выдала прямо ей:

– Он сегодня немного отдохнул после обеда, было дело?

Так сам Тед говорил о сексуальных развлечениях среди дня. Она пробормотала что-то невнятное, но отрицательное – и, скорее всего, подумала: “Я ли тебя не предупреждала?” Тед, сказала она, как раз собирается идти ко мне.

Помню, я сидела в машине, сердце мое бешено колотилось, я с трудом что-либо соображала. Тед, бледный как смерть, сел за руль, и тут я принялась лупить его телефонной трубкой по голове и плечам. При этом параллельно я подумала, что ни разу не видела ничего подобного в кино, а могла бы выйти удачная сценка. Наверное, только актриса на такое способна. Потом я вылила ему на голову остатки питьевой воды из своей бутылки и, всхлипывая, закричала:

– Надеюсь, вы словили кайф, потому что со мной ты лажанулся! Всё, хватит с меня!

Вообще-то у меня не было манеры драться. Но, очевидно, меня и не цепляло никогда настолько, чтобы я так разъярилась.

– Зачем ты это сделал? Разве нам и так не было хорошо?

Он остановился перед светофором и охватил лицо руками.

– Ну да, да. Я страшно тебя люблю, и секс у нас потрясающий. Сам не знаю. Может, это… ну, вроде нервного тика, – он так и сказал. – Привычка, от которой трудно избавиться. Мне всегда надо было иметь запасной вариант на тот случай, если между нами что-нибудь стрясется.

Надейся на лучшее, но готовься к худшему.

– Вот ты сам и устроил это что-нибудь, можешь воспользоваться своим запасным вариантом. Надеюсь, ты счастлив.

В тот же вечер я улетела в Лос-Анджелес, снова сняла уютный номер в отеле “Бель-Эйр” и заперлась там на две недели, отвечая только на звонки Лени – той самой, которая тренировала меня, а потом стала моей подругой. В Калифорнии Лени занималась с Тедом в спортзале. Она хорошо знала его, и я интуитивно понимала, что никто лучше Лени, с ее здравомыслием и опытом выживания, не поможет мне преодолеть мою душевную боль – и она помогла. Она приходила ко мне каждый день, сидела у моей кровати, пичкала меня кофейными леденцами (“это успокаивает”), держала меня за руку, пока я ныла и лила слезы.

Тед, явно догадываясь, что Лени знает, где я, названивал ей с просьбами уговорить меня вернуться. Две недели я твердо стояла на своем – всё кончено. Потом Лени пришла ко мне и сказала:

– Подумай сама, Джейн. Если ты не дашь ему второго шанса, рано или поздно ты увидишь, что он счастлив с другой женщиной, и до конца дней своих будешь мучиться мыслью, что этой женщиной могла бы стать ты. Он действительно хочет, чтобы ты вернулась. Он говорит, что готов на всё.

Я позвонила своему бывшему психотерапевту, которая тогда уже не работала, и та посоветовала мне обратиться к специалистам, Беверли Китен Морзе и Джеку Розенбергу, учившим ее и занимавшимся супружескими парами. Я немедленно записалась к ним на прием в ближайшие дни и попросила Лени устроить так, чтобы Тед приехал в Лос-Анджелес и мы встретились бы у нее дома.

Он прилетел из Атланты на следующий же день и в гостиную Лени вполз на коленях – это был его обычный способ просить прощенья, нередко еще и с целованием обуви и/или хватанием себя за голову, так что само по себе это ни о чем не говорило.

– Встань, ради бога, – сказала я. – Ты выглядишь как идиот, и я знаю, что эти твои жесты ничего не означают. Половина твоих секретарш хоть раз видела тебя в такой позе.

Потом я сказала ему, что дам ему еще один шанс при трех условиях: он больше никогда меня не предаст, больше никогда не будет встречаться с этой женщиной и пойдет со мной на консультацию. Он согласился, и назавтра мы отправились к Джеку и Беверли, провели с ними шесть часов, которые изменили нашу жизнь, и в течение последующих восьми лет периодически посещали их, если оказывались в Лос-Анджелесе. Чтобы стало лучше.

Тед держал слово семь лет (опять семерка) и ни разу не обманул моего доверия, ни разу у меня за спиной не дал воли своему тику – кроме последних девяти месяцев нашей совместной жизни, когда он чувствовал, что наш брак сходит на нет, и начал искать замену. Более того, настал день, когда он осадил какого-то неуемного льстеца:

– Брось, ты слишком моногамен.

– Тед, – сказала я, – ты имел в виду, моногнимен?

– Да, конечно, – ответил он с гордостью. – Раньше я не мог даже выговорить слово “моногамен”, а теперь так часто его произношу, что сейчас сказал машинально. Здорово, правда?

До этого первого кризиса в наших отношениях я замечала, что, если на горизонте появлялась какая-нибудь особенно соблазнительная красотка, Тед готов был без промедления оставить меня. В такие моменты я будто видела, как тестостерон переполняет его лобные доли, а всё прочее теряет для него смысл. Могу поклясться, что после того случая он убрал свою антенну.

За много лет мы с Тедом выработали различные приемы, которые помогали нам сглаживать острые углы. Мы научились лучше взаимодействовать друг с другом, ценить “телесный контакт” – мы могли спокойно лежать, тесно прижавшись друг к другу и даже не предполагая какого-либо продолжения. Оказалось, что Тед терпеть не мог, когда его ставили перед фактом, поэтому я изо всех сил старалась следить за тем, чтобы факты не вставали перед ним с неумолимой прямотой. Однако, к сожалению, это легче сказать, чем сделать. Заранее можно обсудить всякие несущественные события, не касающиеся внутренней жизни, например, куда повесить картину, когда будем ужинать, какое седло купить. Но позже, когда мы уже были давно женаты, приходилось принимать какие-то действительно важные решения – связанные с духовными проблемами или, скажем, поехать ли к Ванессе перед ее родами, и тогда я просто делала то, что считала нужным.

В стремлении создать счастливый брак я была полна решимости сделать всё, что требовалось с моей стороны. Тед ничего подобного не делал. Удивительно, что он вообще согласился что-то сделать – при его-то воспитании.

Наши призраки (у тех, кто их хранит в себе – а кто их не хранит?) просыпаются во время наших романов, и мы оказываемся перед выбором – либо мы должны укротить их, либо нас ждет отчужденность и ненадежные отношения. Кому-то удается справиться самостоятельно, а кому-то – мне, например – требуется помощь специалиста, который разложит всё по полочкам.

При первой же встрече с Тедом я поняла, что этому человеку наконец-то смогу открыть душу. Мне казалось, что всё складывается удачно и нас ждет взаимная любовь и глубокая привязанность, чего у меня еще ни с кем не было. Как ни странно, именно по этой причине я сбежала от него в первый раз и вела себя так осторожно на первых порах. Меня пугала неизбежная при открытой душе уязвимость, я боялась возможных страданий и грубого нажима. С Тедом я твердо решила выбросить из головы эти страхи. Я хотела, чтобы мы – каждый со своим характером и душой – взаимно влияли друг на друга, понимали, поддерживали и уважали друг друга, и я полагала, что и он должен был бы желать того же. В конце концов, он постоянно болтал о своем стремлении к близости, а я, дескать, ее боюсь. Мне и невдомек было, что он тоже… пожалуй, не столько боялся ее, сколько был к этому не способен.

На самом деле наша с Тедом ссора обернулась мне во благо – я познакомилась с Беверли Морзе, прекрасным лоцманом для следующего этапа моего продвижения к… как бы это сказать? целостности? Душевности? Аутентичности? Гармонии? Я очень долго жила исключительно головой. Теперь для меня важнее всего было вернуться к своей плоти, к своему телу, с которым я не ладила с подросткового возраста, – иначе говоря, перевоплотиться. Как я выяснила, воплощаться можно в разной степени, и основные подвижки в этом направлении, конечно, уже произошли при любви ко мне Теда. Но метод Беверли – “соматическая терапия” с дыхательными и физическими упражнениями – поднял меня на следующий уровень. С годами, благодаря ее помощи и моей усердной работе, я сумела обрести уверенность в себе. Я смогла простить свою мать и себе простила свои пороки; я поняла, что, как и моя мать, в каждый период своей жизни старалась как можно лучше распорядиться тем, что имела; я была уже не той женщиной, которой не хватало любви, чтобы поделиться ею. Я научилась любить себя. Это были мои первые шаги, самое начало.

Я вызываю в памяти общую картину жизни с Тедом и поражаюсь тому, как же я была счастлива почти все десять лет, как с каждым годом становилась сильнее и увереннее в себе. Отчасти я обязана этим собственным усилиям в борьбе с собой, а отчасти тому, что я, безусловно, оказывала на Теда важное и позитивное влияние. Но наряду с этим в самых интимных моментах нашего романа, закрытых для чужих взглядов, я по-прежнему оставалась глуха к сигналам своей плоти, которые свидетельствовали о моем неприятии многих обидных для меня его поступков и о том, на что я готова была идти ради него даже с ущербом для себя. Я напивалась до бесчувствия и давила свои чувства, лишь бы Теду было хорошо. Я подстраивалась под его нужды, хотя он не всегда этого требовал, – просто из опасения потерять его любовь. Мне казалось, что после развода с Вадимом я излечилась от “болезни угодливости”. Когда же настал конец браку с Тедом, я снова решила, что больше этого не повторится. Но погребение себя, предательство по отношению к себе стало неотъемлемой составляющей моего стиля поведения, и в каждом моем романе повторялась она и та же схема – я даже не замечала этого и убеждала себя, что всё как-нибудь рассосется само собой. К тому же жизнь с Тедом была насыщена интересными делами и событиями, поэтому самоотречение давалось мне более или менее легко.

Я всячески старалась относиться с пониманием к его потребности заполнить пустоту переездами, различными мероприятиями, а также планированием переездов и мероприятий и всегда уступала этой его потребности. Я ведь не кисла дома, не зная, чем бы себя занять. В том, что касалось энергетических уровней, мы всегда хорошо гармонировали друг с другом. Я всё так же с удовольствием летала с одного его живописного ранчо на другое, мне всё так же нравилось чувствовать себя причастной к бурлившей вокруг яркой жизни. Я знала, что вместе мы способны на многое. Я всё еще ловила себя на том, что улыбаюсь, заслышав его шаги на пороге. Мы по-прежнему предавались умопомрачительному сексу, и я иногда таяла от наслаждения. Но наш жесткий график и постоянные перелеты начинали меня опустошать.

Только мы, бывало, приедем на ранчо в Небраске, поживем пару дней – и летим на другое. Всякий раз, когда мы прибывали на новое место, Тед целовал меня и говорил: “Добро пожаловать”. Я находила этот ритуал весьма милым. Видит Бог, я трудилась не покладая рук, чтобы создать домашний уют везде. Но чувствовала себя бездомной. Бездомная при двадцати домах – чушь какая-то. Когда я покупала сразу двадцать пар трусов, продавщицы предлагали завернуть их в подарочную упаковку, а мне было смешно. Это всё для меня, чтобы у меня везде было белье.

Мы оба находили удовольствие в резких перепадах нашего быта – мы меняли джинсы с резиновыми сапогами на смокинг и вечернее платье и обратно в течение одних суток. Но из-за этих скачков с одного полюса на другой мне некогда было пустить корни, о чем я всегда мечтала. Кроме того, мне не хватало времени на собственные интересы и заботы – на чтение, работу с подростками в Джорджии и, самое главное, на общение с моими детьми. Чтобы повидаться с ними, я должна была просить их о встрече где-нибудь по дороге. Я остро чувствовала их недовольство, и меня это задевало за живое, так как я понимала, что они правы, что я опять отрекаюсь от себя и от них ради замужества. Мне очень хотелось, чтобы Тед понял меня и помог мне. Он старался, но только при условии, что мои интересы не противоречат его интересам. Я знала, что следует делать, но мне не хватало решимости просто взять и сделать то, что следует. Я была не готова на искренние отношения с самой собой, если это подвергало риску мой брак.

Вы замечали, как нам раз за разом преподносят один и тот же урок, прежде чем мы достигнем точки перелома? Кольцо этих повторов сужается вокруг нас до тех пор, пока урок не будет усвоен. Урок усвоен. В этих словах кроется глубокий смысл, ибо до тех пор, пока я душой не восприму преподанный мне материал, не вплету его в ткань своего бытия, он не будет усвоен. Всё это так и осталось у меня в голове и никак не повлияло на мои поступки.

Мы прожили вместе восемь лет, шесть из них в законном браке. Губительный для наших отношений стиль поведения сохранялся и чуть ли не охранялся, как право поселенцев на занятое пространство. Если я возмущалась и лезла в бутылку, Тед разрывался на куски и вопил, что я его бросаю. Я научилась не спорить – просто молча ждать, пока он не спустит пар. Это было для него своего рода предохранительным клапаном. Несмотря на всё это, по шкале Теда (он всему давал количественную оценку) наша жизнь тянула примерно на шесть баллов – можно сказать, на “удовлетворительно”.

В довершение всех бед я почувствовала, что в моей жизни не хватает духовного начала, – это было бы только мое, так как Тед чурался любой метафизики. Меня вдруг стали занимать разные религиозные темы. Что есть Бог? Что именно “направляет” меня? Один консервативный христианин где-то на юге Джорджии спрашивал меня, спаслась ли я. Чувствуя его недружелюбный тон, я предпочла не вступать в беседу. Постаралась только дать ему понять, что считаю себя духовной личностью. Однако его вопрос запал мне в душу.

Я спросила своего друга Эндрю Янга, борца за гражданские права, бывшего посла ООН и священника, как он думает, следует ли мне искать спасения.

– Тебе необязательно, – ответил он. – Ты уже и так спаслась.

Затем он объяснил мне, что слово saved имеет греческое происхождение и прежде подразумевало цельность личности.

Тогда я задала тот же вопрос своей подруге Нэнси Макгирк. Нэнси была женой одного из руководителей компании “Тёрнер Бродкастинг”, и мы не раз уединялись с ней где-нибудь в тихом уголке во время корпоративных мероприятий, чтобы поговорить о религии. Она принадлежала к пресвитерианской церкви и каждую неделю вела занятия, помогая сотням женщин разобраться в Библии.

– Ладно, – сказала Нэнси, – я объясню тебе, что значит спасение для меня. Я как бы перешла на следующую ступень.

Что-что, а переходить на следующую ступень было моим любимым делом, против этого я не могла устоять. Впрочем, я отлично понимала, что Тед меня не поддержит. Перед христианами ему тоже следовало бы извиниться за то, что он назвал христианство религией лузеров. Я пока не была готова бороться с ним.

Мне уже стукнуло пятьдесят девять, и однажды я поучаствовала в загоне бизонов на одном из ранчо Теда в Нью-Мексико. Незабываемые впечатления – тысячи животных вытянулись впереди нескончаемой полосой, которая исчезала за видимой кромкой плоскогорья, потом вновь появлялась вдали, покрывая всю долину и поднимаясь на следующей террасе. Бизоны мчались молча, не мычали, как коровы, слышался лишь мягкий топот, и, если напрячь слух, можно было уловить глухой, ровный гул их дыхания. Я скакала на Джеронимо, своем жеребце черно-белого окраса, и время от времени какой-нибудь бизон, в генетической памяти которого явно отложились образы охотников-индейцев на маленьких пятнистых лошадках, вдруг отрывался от стада и со страшной скоростью несся прямо на меня, а старые ковбои на гнедых лошадях кричали мне со смехом, чтобы я держалась подальше.

Вечером я залезала в чей-нибудь пикап вместе еще с четырьмя или пятью ковбоями, открывала с щелчком банку пива, втискивалась между старыми покрышками, так чтобы за двадцать с чем-то миль по бездорожью до центрального поселка не слишком умотало, приваливалась спиной к тюкам с сеном и, неимоверно счастливая, глядела в небо. Вам знакомо это чувство, что вы находитесь именно там, где хотели бы быть? Я вспоминала, как изображала ковбоя в фильме “Приближается всадник”, как спросила в детстве своего брата: “Кто лучше загонит буйвола, Сью-Салли или я?” И вот я вновь вернулась туда же, где была, но это было не кино и не детские фантазии.

Я вдруг сообразила, что через год мне исполнится шестьдесят. В этот момент меня тряхануло, но не на ухабе – я со всей ясностью осознала, что третий акт вот-вот начнется. О господи! Это вам не шуточки! Как бы мне это устроить? Чтобы понять, как распорядиться своим будущим, я должна разобраться с тем, что представляла собой моя жизнь до сего момента.

В предисловии я написала, что надо знать своего врага. Это одно из моих правил – смотреть прямо на свои страхи и уметь распознавать их. Поэтому в преддверии трудного рубежа – моего шестидесятилетия – я выбрала наиболее подходящий для себя вариант и решила сделать короткий автобиографический фильм, показать разные аспекты моей жизни. У меня было всё необходимое для этого, ведь папа, фанат домашнего кино, обеспечил меня более чем богатым архивом видео и фотографий меня в детстве и младенчестве. Кроме того, у меня сохранились записи интервью, фильмы и газетные вырезки тех лет, когда я уже стала человеком публичным. Я располагала полной подборкой материалов, по которым можно было восстановить забытые фрагменты моего детства. Мне оставалось только расшифровать содержащиеся в них подсказки, идентифицировать картины и набраться смелости для того, чтобы назвать всё своими именами.

Я хотела сделать фильм в основном для себя и Ванессы, но Трою, Лулу, Натали и дочерям Теда Лоре и Дженни это тоже могло бы принести пользу. Если у меня всё получится, мое желание встретить свой третий акт подобным образом – постараться понять, что я сделала в жизни не так, – скорее всего, найдет отклик у моих друзей, особенно у подруг. Потом я решила в ознаменование начала моего третьего акта закатить грандиозную вечеринку и в качестве сюрприза показать гостям свою короткометражку.

Я попросила Ванессу, которая занималась документальным кино и редактированием, помочь мне. Ее совет, при всей его язвительности, подсказал мне одну из главных тем моего будущего фильма. “Почему бы тебе не поймать хамелеона и не пустить его по экрану?” – спросила она. Ох. Это был камешек в мой огород. Я столько раз меняла один образ на другой, что возникал естественный вопрос: кто же она, в конце концов? Есть ли “там – там”, как выразилась Дороти Паркер[88] о калифорнийском городе Окленде? Рассматривая свои фотографии разных лет и сопоставляя их со своими тогдашними мужьями, я не могу отделаться от мысли, что Ванесса права и, возможно, я просто становилась такой, какой хотели меня видеть мои мужчины, – “сексуальной кошечкой”, “общественной деятельницей, оппозиционеркой”, “элегантной леди, супругой крупного бизнесмена”. Ванесса обнажила одну из моих главных проблем: не уподобилась ли я и впрямь хамелеону, и если так, то что заставляло вроде бы сильную женщину последовательно и старательно отказываться от себя самой? Я и вправду растеряла себя саму? Я надеялась, что, изучив свое прошлое, сумею спланировать три грядущих десятилетия так, чтобы под конец жизни, насколько это возможно, мне больше не о чем было жалеть. Такое обещание я дала себе почти двадцать лет назад, наблюдая за тем, как уходил мой отец.

Всё лето 1996 года я разбиралась в своем жизненном пути, и кое-что начало вырисовываться. Но для того чтобы всплывающие картины обрели смысл, надо было сосредоточиться и вспомнить, что я чувствовала в те или иные моменты: когда сидела на коленях у мамы Сью-Салли и она выговаривала мне за дурные слова; когда Педро пытался оприходовать Панчо; когда Сьюзен спросила меня о моих ощущениях при маминой смерти; когда Сидни Поллак предложил мне высказаться о сценарии фильма “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”.

Я решила, что пойму, какой я тогда была и как менялась, если просмотрю свои фильмы (к тому времени их было сорок девять) и перечитаю свои старые, подклеенные в альбомы интервью. От многого меня передергивало, во многих местах я оглядывалась – как бы кто не зашел и не посмотрел на экран. Уж поверьте мне, кое-какие высказывания гораздо лучше закопать в архивах, чем оставить на бумаге или в кино, чтобы они не преследовали нас до самой смерти.

Свои изыскания я проводила довольно спорадически. Я вынуждена была находить какие-то дырки в нашем с Тедом сумасшедшем расписании. Больше всего я успела сделать весной и летом в Монтане, и это далось мне нелегко. Как только мои внебрачные занятия (которые, между прочим, помогали мне удержаться на плаву) шли в ущерб общению с Тедом, он начинал страдать и волноваться, что я его брошу. Поэтому мне нередко приходилось заниматься фальсификацией, чтобы иметь возможность написать правдивый сценарий своей жизни. Мы приезжали на речку и расходились в разные места рыбачить по отдельности, но я, вместо того чтобы ловить рыбу, пристраивалась где-нибудь под деревом и читала, писала, думала. Иногда я украдкой засовывала ноутбук в задний карман рыбацкого жилета, а потом работала, пока не сядет батарея. Затем я принималась лихорадочно ловить рыбу, чтобы было что предъявить, когда мы сойдемся снова. Иногда я прикидывалась больной и отправляла Теда на рыбалку или на охоту с нашими гостями, а сама садилась за работу.

Оказалось, что, интуитивно выбрав именно такой способ подготовиться к шестидесятилетию, я подготовилась сама к себе – начиная с самых истоков.