Глава 6 Искупление вины

Сплошь и рядом я слышу: “У нас есть знакомые ветераны Вьетнама, и они не чувствуют того же, что и вы”. Я всегда отвечаю на это: “Поживем – увидим. Если им улыбнется удача, они это сделают. Если у них всё сложится хорошо, они пойдут на откровенность”.

Артур Эгендорф. Американская ортопсихиатрическая ассоциация; Вашингтон, апрель 1971

По моему глубокому убеждению, мы не просто имеем право знать, чт? есть добро, а что зло; если мы хотим нести ответственность за свою жизнь и жизнь своих детей, мы просто обязаны затребовать это знание.

Только знание правды даст нам свободу.

Элис Миллер. “Свободу даст правда”

Вскоре должен был начаться процесс по делу о военных преступлениях, который вошел в историю под названием “Процесс о зимних солдатах” (Winter Soldier investigation)[53]. Этот термин напоминал о характеристике, которую дал Томас Пейн революционерам, суровой зимой 1777–1778 годов добровольно оставшимся в долине Фордж[54]. Показания ветеранов Вьетнама о жестоких карательных операциях, в которых они участвовали и свидетелями которых они были, могли дать американцам представление о характере этой войны. Информация об этом процессе, как и всё, что было известно об антивоенном движении ветеранов Вьетнама и “Джи-Ай”, ушла куда-то в туман, словно тень Рэмбо, и историю отредактировали так, как это было удобно. Я хотела помочь разгадать эту шараду.

Поводом для расследования стало массовое убийство в селении Милай. В ноябре 1969 года публикация в The New York Times об этих страшных событиях всколыхнула общественное мнение. Но самих ветеранов разозлило то, что власти назвали Милай “отдельным случаем аномального поведения”, а козлами отпущения назначили лейтенанта Уильяма Келли и его подчиненных. Для членов организации “Ветераны Вьетнама против войны” (VVAW) – в 1970–1971 годах в ней состояло 25 тысяч человек – резня в Милае отличалась от любой другой бойни только количеством жертв и тем, что об этом факте заговорили открыто.

Ветераны считали, что все эти зверства стали результатом нашей политики во Вьетнаме, и коли уж судебное разбирательство должно состояться, следует призвать к ответу архитекторов этих событий, начиная с самого президента, подобно тому как это происходило на Нюрнбергском процессе после Второй мировой войны.

Перед слушаниями, назначенными на начало 1971 года, VVAW во главе с Элом Хаббардом провела восьмидесятишестимильный марш из Моррисона (штат Нью-Джерси) до долины Фордж в Пенсильвании, где шествие закончилось митингом в День труда. Мы с Дональдом Сазерлендом там выступили.

Никогда этого не забуду. Под конец трехдневного марша сотни ветеранов устремились на гору, подняв к небу пластмассовые АК-47 и скандируя: “Мир сейчас!” Тысячи людей приветствовали их аплодисментами. Среди выступавших тогда ораторов выделялся один лейтенант с “Серебряной звездой” на груди – рослый красавец из Массачусетса Джон Керри. Он был настолько харизматичен и так вдохновенно говорил, что сразу стало ясно – перед нами прирожденный лидер. В тот день мы с ним не познакомились, хотя на поддельных фотографиях, изготовленных командой Джорджа Буша-младшего в ходе президентской кампании 2004 года, он якобы стоял рядом со мной, что должно было его компрометировать.

Подготовка к процессу требовала интенсивного и быстрого сбора средств – естественно, я захотела в этом участвовать, и Эл Хаббард назначил меня общественным национальным координатором от VVAW.

Как только “Клют” был отснят, я, не тратя времени даром, отправилась в путь. Пошла к тем, кто помог организовать приемную “Джи-Ай”. Уговорила своих добрых знакомых – Дэвида Кросби и Грэма Нэша – дать благотворительный концерт. Но львиную долю денег я собрала во время изнурительного полуторамесячного тура по стране, в течение которого я выступила в пятидесяти четырех университетских кампусах.

Все трудности и тяготы, до сих пор выпадавшие на мою долю, были ничто по сравнению с тем, что случилось 2 ноября 1970 года после моей первой речи в Канаде, в Онтарио. Когда я вернулась в США, меня остановили на таможне международного аэропорта “Хопкинс” в Кливленде и без объяснения причин потребовали предъявить для осмотра чемодан и сумочку. Угадайте, что там нашли? Крохотные пластиковые баночки, 105 штук, с буквами “З”, “О” и “У” – мой запас витаминов.

Этого оказалось достаточно. Мои баночки, записная книжка, все книги и бумаги были изъяты. Меня препроводили в какую-то комнату и промариновали там три часа, даже не позволив мне позвонить адвокату. Когда я попыталась встать, двое верзил-фэбээровцев вдавили меня обратно в кресло. “Если есть закон, по которому вы можете удерживать меня здесь безо всякого повода и имеете право запретить мне связаться с адвокатом, будьте добры, покажите мне его, и я буду сидеть спокойно”, – сказала я. “Заткнись! Здесь я командую. Как я скажу, так и будет. Мне приказывают из Вашингтона”, – ответил один из них. Я еще не знала про COINTELPRO, однако смекнула, что дело нешуточное. Из Вашингтона!

У меня недавно начались месячные, и через несколько часов мне срочно понадобилось в туалет. Агент грубо остановил меня, я попыталась его оттолкнуть. В итоге меня арестовали за нападение на полицейского – а также за контрабанду наркотиков, – хотя обвинений я пока не услышала.

Рано утром меня в наручниках отвезли в тюрьму графства Кайахога, сняли там отпечатки пальцев и сфотографировали в профиль и анфас. Пока меня регистрировали, мужчина, которого только что арестовали, спросил: “ Ты здесь за что?” Я ответила, что меня можно считать политзаключенной.

– А, тогда тебя правильно упекли, – сказал он. – Не надо нам, чтобы коммуняки разгуливали по стране на свободе.

– А ты здесь за что? – спросила я.

– За убийство, – ответил он.

Я просидела в камере десять часов. На следующий день меня в наручниках провели перед строем телерепортеров и фотографов. Руки у меня были тонкие, а запястья – гибкие, поэтому я легко высвободила одну руку из браслета и взметнула вверх кулак, чем здорово разозлила охранников. Камеры остались позади, а меня транспортировали в суд, где я с удивлением и чувством огромного облегчения увидала Марка Лейна. Он узнал о моем аресте – это была главная новость на телевидении и первых полосах многих газет – и прилетел защищать меня.

Я повернулась спиной к председателю жюри – раз, как я считала, “система” показала мне спину. Марк упрашивал меня сесть нормально, но я не согласилась. Меня освободили под личный залог в 5 тысяч долларов по делу о наркотиках, и затем оформили обвинение в нападении на сотрудника полиции аэропорта и по этому делу освободили под обязательство поручителя с залогом в 500 долларов, после чего назначили слушание на следующую неделю.

Заголовки всех газет по всей стране кричали о том, что меня арестовали за контрабанду наркотиков и нападение на полицейского. Спустя несколько месяцев в одной заметке на последней странице The New York Times сообщили: “Установлено, что таблетки, которые Фонда ввезла из Канады, действительно оказались витаминами, как она и говорила”; обвинения в контрабанде наркотиков и нападении на полицейского были сняты. Эта новость сенсации не произвела.

Я перемещалась слишком быстро. Меня изводила булимия. У меня развилась депрессия. Я не видела Ванессу и страшно переживала из-за этого. Я бросила читать. Я даже думала с трудом. Но не останавливалась. Мне и в голову не приходило всё бросить. Я жила в кризисном режиме. Американские солдаты готовы были свидетельствовать в суде о войне – сильно рискуя при этом, – и я чувствовала себя обязанной сделать всё для того, чтобы это стало возможным.

Кое-где можно было увидеть бегущую рекламную строку “СЛУШАЙТЕ: ГОВОРИТ БАРБАРЕЛЛА”. Я будто играла в интермедии и начинала уже сомневаться в том, что мои речи о войне прорвутся к аудитории через весь этот галдеж.

Как правило, я ездила с одной небольшой сумкой. В местных аэропортах меня встречали студенты, ответственные за докладчиков. По дороге в кампус я старалась выведать у своего руководителя, к чему мне следует готовиться. Всё чаще мне говорили о напряженной атмосфере, что предвещало переполненные залы; обычно количество слушателей исчислялось многими сотнями, если не тысячами. Я говорила о войне и предстоящем судебном разбирательстве; однажды упомянула, что свой гонорар за выступление отдам в фонд помощи ветеранам, чтобы они могли приехать на процесс. Под конец я обычно предлагала тем ветеранам в аудитории, кто был в этом заинтересован, сообщить мне свои имена с адресами и, как только добиралась до телефона, передавала эти сведения в детройтский офис VVAW.

В январе 1971 года, накануне начала слушаний, стали объявляться ветераны – спрашивали, нельзя ли им дать показания или хотя бы поприсутствовать в зале суда. Большинство из них не имели опыта участия в организованных антивоенных акциях, многие никогда ни с кем не говорили о том, что пережили на войне.

Для VVAW было важно, чтобы все их свидетели демобилизовались по закону и имели на руках соответствующие документы, а также могли доказать, что действительно были там-то и там-то. Организаторы проделали в связи с этим колоссальную работу – и не зря, потому что администрация Никсона, в свою очередь, доказывала, что эти люди на самом деле не были в бою, а когда ей это не удалось, всё равно постаралась их очернить, обозвав их “мнимыми ветеранами”, – лишь бы вызвать недоверие к ним и к их свидетельским показаниям.

31 января сотни людей со всей страны заполонили конференц-зал мотеля “Ховард Джонсон”, чтобы лично понаблюдать за беспрецедентным процессом. Приехали Барбара Дэйн и Кен Клоук, который изучил документы ветеранов и готов был при необходимости предложить свою помощь. Заглянул ненадолго и Том Хейден, автор той самой судьбоносной для меня статьи в Ramparts.

До этого дня мы с ним не были знакомы, и он пригласил меня выпить кофе в кафе мотеля. Он был самым настоящим “предводителем” движения, я смотрела на него снизу вверх, поэтому нервничала и немного трусила. Помнится, он говорил в основном о “красной семье” из Беркли, членом которой он был. В семидесятые годы эти группы образовались во всех уголках страны. Активисты со стажем создавали новую модель жизнеустройства – дружные сообщества людей, готовых прийти на помощь ближнему, – и таким образом боролись с обезличенностью массового движения.

Заседание открыл лейтенант Уильям Кранделл из дивизии “Америкал”, член VVAW; он произнес пламенную речь и однозначно дал понять, что этот судебный процесс – отнюдь не инсценировка. “Взятых с потолка обвинений здесь не будет”, – пообещал он. Свидетели честно рассказывали о реальных событиях, “о деяниях, которые международное право признает военными преступлениями. О том, что они видели и в чем принимали участие…” О различных аспектах войны говорили гражданские эксперты. Впервые Берт Пфайфер, доктор из Университета Монтаны, поднял вопрос об отравляющем действии “оранджа” – содержащего диоксин гербицида 2,4,5– Т, который США распыляли над джунглями, чтобы деревья засохли и партизаны лишились естественного укрытия. Были зачитаны письма от жен и родных американских военнопленных со словами поддержки.

Мне хочется вспомнить о штаб-сержанте Джордже Смите, первом американском военнопленном, которого я увидела. Он служил в десантных войсках и оставался в плену Фронта национального освобождения в Южном Вьетнаме (Вьетконге) с 1963 по 1965 год. Впоследствии мы с Джорджем и другими активистами вместе совершили тур по стране.

Важнейшей частью процесса стали показания ветеранов Вьетнамской войны. Офицеры и рядовые-добровольцы представляли все рода войск США. С торжественным видом они сидели в одном ряду перед микрофонами, за длинным, покрытым белой скатертью столом, длинноволосые и бородатые, в военной форме, при орденах и медалях – незабываемое зрелище. Один за другим они представились – кто такие, где служили, о каком виде военных преступлений готовы дать показания.

Прерывающимся от волнения голосом эти мужчины говорили о том, как они сами и другие солдаты без разбору убивали мирных вьетнамцев и пытали вьетнамских пленных. О том, как насиловали и калечили женщин и девочек; отрезали уши и головы; превращали целые селения в концлагеря (на гнусном военном сленге, придуманном для создания благопристойной картины, это называлось “деревни новой жизни”). Говорили о ковровых бомбардировках с “боингов” Б-52, о том, как сбрасывали с вертолета тех, кого подозревали в связях с Вьетконгом, о белом фосфоре, который прожигает тело, потому что его невозможно погасить. Один пилот рассказывал:

Северный Вьетнам был одной сплошной зоной свободного обстрела. Запретных целей не существовало. Если ты не видел конкретной цели, можно было просто лететь себе и сбрасывать бомбы куда вздумается.

Всё это, повторяли ветераны, делалось в присутствии офицеров, ни словом, ни жестом не пытавшихся остановить солдат. Некоторые признавались, что подсели на наркотики – глушили свои чувства перед подобными операциями.

Пятеро ветеранов рассказали об участии Третьей дивизии морской пехоты США в секретной операции в Лаосе 1969 года и тем самым в очередной раз вывели на чистую воду наше правительство. Они утверждали, что руководство вооруженных сил Америки, опасаясь огласки в прессе, отказывалось вывозить раненых и тела погибших.

Я слушала один рассказ за другим и постепенно тупела от всех этих ужасов. Я слышала слова, но сердце мое не желало их воспринимать. Причиной тому было и мое общее эмоциональное состояние. Нервы мои отмерли. Я не могла спать. Перед отелем стояли пикетчики с баннерами, обзывавшими меня коммунисткой. Папа со мной не разговаривал; наверно, начитавшись в газетах новостей о моем аресте, поверил, что я занималась контрабандой наркотиков. В Голливуде высказывали опасения, что я уже не вернусь к работе. Мне казалось, что жизнь моя летит в тартарары.

Несколько раз я расплакалась – в частности, из-за “истории о кролике”. Сержант Джо Бангерт из Первой авиадивизии морской пехоты описывал свой последний день в лагере “Пендлтон”, и я вспомнила, что мне говорили военные психологи о травмирующих душу тренировках:

Там есть одно упражнение, оно называется “тренировка с кроликом” – это когда штаб-сержант приносит кролика… и тут, только все успевают уже полюбить этого симпатягу, сержант сворачивает ему шею, сдирает с него шкуру, вспарывает брюхо… и швыряет кишки прямо в солдат. Как хочешь, так и понимай, но это был последний урок перед отправкой во Вьетнам…

Помощники Джорджа Буша, равно как и тогдашнее ближайшее окружение Никсона, попытались выставить “зимних солдат” самозванцами. На самом деле они говорили правду. Ни одно из свидетельских показаний на процессе не было опровергнуто с достоверной точностью. Лишь один человек повысил себя в звании – это был сам Эл Хаббард, но он не выступал на суде. Как выяснилось, Эл не был капитаном ВВС, а имел звание штаб-сержанта ВВС с тарифным разрядом Е-5. В 1971 году он признался в телепрограмме “Сегодня”, что соврал, так как “в этой стране, я знаю, имидж чрезвычайно важен”.

Чуть больше чем через месяц, в Сан-Франциско, во время просмотра в студии “Зоотроп” чернового варианта документальной ленты “Зимний солдат” Френсиса Форда Копполы, где были и другие спонсоры этого фильма, я наконец сломалась. Я не могла остановить слез. До сих пор я полагала, что это судебное разбирательство было начато главным образом с целью выдвинуть обвинение против правительства США, которое отправляло людей на войну, зверски жестокую уже по самой своей природе. Однако за те три дня в Детройте всплыли куда более сложные проблемы, чем вопрос, кто виноват.

Произошел духовный сдвиг, ознаменовавший зарождение надежды. Выступив с показаниями, эти люди отринули старую, калечащую душу воинскую этику и избавились от нравственной глухоты, словно заново родились. Они показали пример нам всем – если в процессе коллективного признания сумели изменить себя те, кто сам делал и видел, как их товарищи делают немыслимые вещи, неужели мы не сумеем стать другими? Сегодня, когда мы делаем вид, что нас оскорбляют их слова и поступки, когда пытаемся отрицать, что американцы были способны на такое людоедское насилие, или обвиняем их в бесчеловечности, мы оказываем бывшим “вьетнамцам” медвежью услугу. Не только они открыли нам страшную правду о войне во Вьетнаме. В 2004 году газета The Blade, которая выходит в Толедо, получила Пулитцеровскую премию за материалы, опубликованные в октябре 2003 года под названием “Похороненные тайны, жестокая правда”, где описывались события в горах центральной части Вьетнама: специальный отряд 101-й воздушной дивизии, “Тайгер Форс”, в течение семи месяцев не прекращал резню в сорока деревнях, в ходе которой погибли множество безоружных мужчин, женщин и детей. Пентагон предпринял полномасштабное расследование по этому факту и в 1975 году представил результаты. Это можно расценить как “провал” администрации Белого дома, которую возглавлял Ричард Чейни, и Пентагона во главе с министром обороны Дональдом Рамсфелдом.

Тогда очень многим не удалось – а многим не удается до сих пор – признать факты, понять, что и как именно случилось, и постараться приложить все усилия к тому, чтобы это больше не повторилось. Выступившие на суде ветераны Вьетнама показали нам, что можно искупить свой грех, если предать огласке правду.

Пока мы не призна?емся во всём, ничего не переменится – с годами я это поняла.