Глава 12 Прощай, Одинокий рейнджер

Проблема мира в том, что мы слишком сужаем круг нашей семьи.

Мать Тереза

Как ни удивительно, вопреки своему обету родить ребенка, мы с Томом никогда не обсуждали наше совместное будущее. Зная его прежних женщин, я, естественно, предполагала примерно такие его речи: “Что мы хотим получить от этого брака? К чему, по-твоему, это приведет?” Мне казалось, что мы избегаем брать на себя долгосрочные обязательства исключительно по моей вине. Я так долго оставалась Одиноким рейнджером, что теперь готова была допустить кого-нибудь к себе: затаив дыхание, жила в надежде на ровное, благоприятное развитие событий и вместе с тем в страхе, как бы пузырь не лопнул, если я попытаюсь прояснить будущее. Рискуя потерять то, что уже имею, я боялась попросить о том, чего хочу. Мы чувствовали, хотя не произносили этого вслух, что неожиданно составили мощный дуэт на политическом уровне – такая вот странная пара в странное время.

Теперь Том жил со мной и зарабатывал на жизнь литературным и преподавательским трудом. В июне 1972 года, незадолго до моего отъезда во Вьетнам, мы поговорили о нашем совместном осеннем туре по стране, который собирались предпринять с целью рассказать в наших публичных выступлениях о планах Никсона по эскалации военных действий и взбодрить мирное движение. Том назвал это Индокитайской мирной кампанией (ИМК). Мы спланировали беспрецедентный по масштабам двухмесячный тур с посещением пятидесяти девяти городов. Нас должны были сопровождать Холли Нир и Джордж Смит, который три года провел в плену у вьетконговцев.

Я отчетливо помню тот день, когда Том сидел на краю нашей кровати, а я стригла его длинные косички. Это было ритуальное действо, обряд перехода в новое состояние – мы расставались с бунтарскими атрибутами и вновь вливались в мейнстрим; если из-за нашего внешнего вида люди не воспримут наши слова, у нас ничего не выйдет. Поэтому я обрезала Тому волосы, купила ему костюм и галстук, кожаные коричневые туфли вместо его резиновых сандалий, а себе – одежду классического стиля из немнущейся ткани.

Наш тур стартовал в День труда, на ярмарке в Огайо, – весьма символично, притом что мы хотели понравиться консервативно настроенным жителям центральных штатов. Я сама в 1972 году получила лучший за все предшествующие годы шанс реализовать свой потенциал. Я жила в полную силу, выжимала из себя всю энергию до последней капли, каждая моя нервная клетка была напряжена. Я не просто обращалась к людям с трибуны; я наблюдала, слушала и ежедневно училась, отдавала делу, в которое верила, всю себя до капли, при этом работала вместе с человеком, которого любила и которым восхищалась, и вместе с десятками своих единомышленников. Многие из участников нашего тура впоследствии сыграли важные роли в моей жизни, мне хотелось бы назвать их имена: кроме моих соседей по комнате Кэрол и Джека (я еще расскажу о них позже), с нами были Карен Ниссбаум, Айра Арлук, Хелен Уильямс, Джей Уэст Брук, Энн Фройнс, Шэри Уайтхед-Лоусон, Сэм Хёрст, Пол Райдер, Ларри Левин и Фред Бранфмен. Любой из них достоин отдельной главы, но тогда моя книга получилась бы чересчур длинной. Многие годы они служили мне семьей и примером для подражания. Наконец-то я обрела политическое пристанище, которого мне так не хватало. Я уже не была Одиноким рейнджером.

Как правило, нас с восторгом встречали толпы слушателей. Я активно цитировала документы Пентагона в расчете на то, что слова правительства покажут людям, где правда. Именно тогда я впервые поняла, что одних только фактов мало. Иногда людям нелегко поверить в то, что подрывает авторитет власти в их глазах, – и неважно, насколько далеко от реальности может завести их необоснованная вера в президента и его администрацию и сколько молодых жизней будет загублено зря. Это массовое нежелание признавать факты проявилось с новой силой во время выборов 2004 года.

Время от времени меня спрашивают на интервью, имеют ли известные люди право открыто критиковать официальные органы? Я верю в демократию. Задавать вопросы и сомневаться должно быть дозволено всем. Как еще узнать правду, если народу врут? Мне кажется, именно потому, что знаменитости завладевают вниманием обширной аудитории, реакционеры зачастую ведут себя агрессивно по отношению к ним и пытаются принизить их: дескать, что вы о себе воображаете? Мы – неравнодушные граждане своей страны и хотим во всеуслышание говорить о том, о чем иначе люди могут не услышать. Что же еще остается делать неравнодушным, владеющим информацией гражданам, когда президенты, вице-президенты и госсекретари ради оправдания войны пичкают народ лживыми фактами?

За всё время у нас выдался единственный выходной, и мы с Томом провели его в постели и за разговорами. Я хорошо это помню, потому что Том попросил меня рассказать о себе – о моей матери, об отце, о том, что я думаю про кино, как, на мой взгляд, отразилась на мне слава. Прожив вместе пять месяцев, мы всё еще знакомились друг с другом, но никто из тех, с кем я бывала эмоционально близка раньше, не расспрашивал меня так досконально. Я сама увидела, с каким трудом прокладывала свой жизненный путь и как мало занималась самоанализом. В паузах, которые иногда случались при нашем утомительном графике, мы старались сделать ребеночка. Это произошло холодной октябрьской ночью в штате Нью-Йорк, где-то неподалеку от Буффало. Как и с Ванессой, я мгновенно поняла, что это свершилось.

Пока мы разъезжали, Ванесса жила в Париже с папой. Из-за нее у меня на душе постоянно скребли кошки, и я звонила ей по два-три раза в неделю – узнать, как дела, и сказать ей, что я всё время о ней думаю. Но в глубине души я понимала, что издалека это всё бесполезно. Мой отец делал то же самое со мной и моим братом – проявлял заботу на расстоянии и полагал, что мы расценим это как выражение любви. Уклонялась ли я от своих более важных обязанностей, чем борьба за прекращение войны? Не посетил ли меня призрак? Видимо, да. Но хотя бы я не ошиблась в Вадиме. Он был хорошим отцом для нашей дочери; он взял на себя роль матери. Но меня осуждали так, как редко осуждают отцов, когда они уезжают!

Отдельные яркие эпизоды тура врезались мне в память. Где-то на Среднем Западе в продуваемом сквозняками спортзале молодой парень, воевавший во Вьетнаме, признался перед аудиторией в одной школе, что сам насиловал и убивал вьетнамских женщин. Его прямо колотило, когда он это говорил. Слушатели явно не верили своим ушам: как мог такое сделать этот человек, вроде бы нормальный с виду? Кто-то крикнул ему, чтобы он заткнулся. Он замолчал, обвел взглядом зал и тихо сказал: “Послушайте, я буду жить с этим до самой смерти. Самое малое, что можете сделать вы, – это принять к сведению, что такое случалось”.

Порой нам приходилось непросто. В Кенсингтоне, в пролетарском районе Филадельфии, человек сто злобных мужиков прорвали полицейское заграждение и налетели на меня, буквально выдергивая пряди волос из моей головы. “Сидела бы себе дома и занималась бы хозяйством”, – сказал какой-то мужчина корреспонденту Associated Press.

Мало-помалу я обретала уверенность в своих силах и училась говорить от себя лично. Помню, как я впервые рассказала о своем жизненном пути от “Барбареллы” до начала моей активистской деятельности в 1968 году; о том, какой бессмысленной мне тогда казалась моя жизнь и как я тогда думала, что женщина не способна на перемены – разве что сменить скатерть на столе или подгузники. Я хотела донести до моих слушателей такую мысль: еще совсем недавно я понятия не имела, где находится этот Вьетнам, и не желала верить в то, что слышала о войне; теперь я стала другой; а раз я смогла, то и вы сможете.

Мне стало легче входить в контакт с людьми. В будущем, когда я полностью усвоила эти уроки, они мне очень пригодились. На это потребовалось время. В присутствии Тома мне почему-то не удавалось сохранять в речи собственные интонации. Я пасовала рядом с этим блестящим оратором и боялась, что мне недостает “политической зрелости”. За много лет активистской работы Том составил себе всеобъемлющую картину современности и мог говорить о Вьетнамской войне в контексте истории США и мира.

Но это была его всеобъемлющая картина.

Существовала ли такая картина современности – некий цельный сценарий, – которую я как женщина могла бы воспринять? Я не знала, а потому ухватилась за сценарий Тома, весьма привлекательный и поучительный. Свой собственный сценарий, с гендерными особенностями, я нашла лишь через тридцать с лишним лет.

Несмотря ни на что, на выборах 1972 года Никсон одержал убедительную победу. Джордж Уоллес, кандидат в президенты крайне консервативного толка, выбыл из игры после покушения на него, и его электорат перешел к Никсону. Незадолго до выборов Генри Киссинджер в своей знаменитой речи объявил, что “мир близок” и что в Париже достигнуто мирное соглашение с Северным Вьетнамом. Уставшие от войны американцы проглотили наживку. Президент Нгуен Ван Тхьеу, наш союзник в Южном Вьетнаме, возражал против формулировок мирного соглашения, но об этом американцам не сказали.

Никсон с Киссинджером были не первыми, кто сознательно вводил свой народ в заблуждение относительно войны. Линдон Джонсон – собственно, как и Никсон, – который хотел активизировать военные операции, чтобы не проиграть войну, утверждал, что корабли Северного Вьетнама безо всякого повода обстреляли американский флот в Тонкинском заливе. Это позволило ему убедить Конгресс принять Тонкинскую резолюцию и начать бомбить Северный Вьетнам. Информация об инциденте в Тонкинском заливе оказалась ложной.[66] 1 По-моему, эту страшную “утку”, целью которой было оправдание войны, превзошли только действия администрации Буша-младшего, сумевшей добиться у Конгресса санкции на ввод войск в Ирак.

Затем, в 1972 году, народ обманули окончательно: вопреки однозначному требованию Конгресса прекратить военные действия и предвыборным заверениям Киссинджера о близком мире, 17 декабря начались массированные бомбардировки Ханоя и Хайфона, которые продолжались до первой недели нового года. Северный Вьетнам задействовал средства ПВО, что дорого нам обошлось. 99 пилотов погибли, 31 попал в плен.

Обессиленные, с мерзким осадком на душе, мы с Томом отправились на показ “Последнего танго в Париже”, но ушли посередине сеанса: мысли о бомбежках не давали увлечься сценой анального секса со сливочным маслом.

Почему пять президентских администраций как демократов, так и республиканцев, зная (это следует из документов Пентагона), что в этой войне победить нельзя – если только не вести войну на полное уничтожение противника – и без эскалации военных действий поражения не избежать, почему они предпочли отсрочить провал, скольких бы жизней это ни стоило?

Отчасти ради победы на выборах. В ноябре 1961 года президент Кеннеди сказал Артуру Шлезингеру, что, если США ввяжутся в войну во Вьетнаме, мы проиграем точно так же, как французы. Однако Кеннеди опасался уступить правым на следующих выборах, откажись он от этой идеи.

На мой взгляд, тут дело в ложном понимании мужской силы, в боязни проявить нерешительность и излишнюю мягкотелость в чем бы то ни было, особенно по отношению к коммунизму, терроризму и любой другой кажущейся угрозе. Здесь уместно процитировать Дэниела Эллсберга, который посвятил анализу политики США во Вьетнаме, наверное, больше времени и сил, чем кто-либо еще в Америке.

“Я склонен думать, – сказал он в интервью журналу Salon 19 ноября 2002 года, – что Линдон Джонсон не желал прослыть слабаком перед коммунистами. Как Джонсон объяснял это Дорис Кернс, если он уйдет из Вьетнама, его сочтут бабой, тряпкой, конформистом… За последние полвека немало американцев и, пожалуй, еще в десять раз больше азиатов погибли из-за того, что американские политики боялись прослыть слабаками”.

К сожалению, святая вера некоторых американцев в наше всемогущество (в “мужской характер”) дает им основания думать, что США имеют право уничтожить любой неугодный им режим и не уважать ООН. В The New York Times это недавно назвали “рефлекторным подчинением” нормам международного права. Джошуа Голдстейн, эксперт в области международных отношений, профессор Американского университета (Вашингтон), пишет в своей книге “Война и гендер”: “У войны мужское лицо, и точно так же мир ассоциируется с женской половой идентичностью. Поэтому, если мужчина выступает против войны, его мужская сила становится объектом насмешек”. Его обзывают тряпкой, слюнтяем, бабой. Бойтесь мужчин, которые, отзываясь о “другой стороне”, используют оскорбительные для женщин слова. В их сознании национальная мощь объединяется с их собственной потенцией. Для них лучше уйти с арены публичной жизни, чем услышать обвинения в том, что они сдались. Самые опасные лидеры – те (как правило, мужчины, но не всегда), кого родители (как правило, отцы, но не всегда) воспитывали слишком сурово и часто стыдили. Свое право на членство в “клубе мужчин”, пропуском куда служат сила (агрессия, нетерпимость к гомосексуализму) и иерархические ценности (расизм, женоненавистничество, власть), они доказывают при помощи войн и пропаганды социального неравенства. Женщины – и думающие мужчины – должны показать пример демократической возмужалости, за которую не пристыдишь, потому что принцип превосходства для нее неактуален.

В последние несколько лет это стало ясно, как никогда ранее. Вспомним Джорджа Буша-младшего с его воинственным призывом “Вперед, в бой!” и вызовом Джону Керри: “Что, пороху не хватает?” Добавим к этому намеки Дика Чейни на мягкотелость Керри, который поддерживал позицию ООН, и фразу генерал-лейтенанта Уильяма Бойкина “я знал, что мой Бог главнее его Бога”. Это старозаветное “мой главнее твоего” и стремление к руководящей роли опасно раскачивают мир и губят не просто некоторых женщин, мужчин и детей, но и целые народы. Глория Стайнем в книге “Революция изнутри” написала, что нам следует сменить патриархальные установки, “если мы больше не хотим плодить лидеров, чьи юношеские, не известные нам комплексы проявятся потом во внутренней и международной политике”. Отчасти поэтому сегодня, в своем третьем акте, я не жалею сил на то, чтобы мальчики и девочки научились сопротивляться этим необоснованным и пагубным, порождающим жестокость гендерным нормам.

История показывает, что никто – ни нация, ни отдельно взятая личность – не может вечно занимать высшую ступень пьедестала. И если на пути к вершине вы остаетесь скромным, способным к сопереживанию человеком, значит вы подаете людям хороший пример и не останетесь в одиночестве, когда снова окажетесь внизу. Всегда лучше плавно завершить свой путь среди друзей, чем потерпеть крушение на территории противника.

Довольно нам одиноких рейнджеров во всех их ипостасях – даже в моем лице.