Глава 11 Вадим

Через двадцать лет вы пожалеете не о содеянном, а о том, чего не сделали.

Итак, отдать швартовы! Покиньте уютную гавань.

Попутного ветра вашим парусам!

Исследуйте. Мечтайте. Совершайте открытия.

Марк Твен

“Qui ne risqu? rien n’a rien”, – заметил дьявол, по обыкновению переходя на французский.

Мэри Маккарти[21]. “Воспоминания о католическом детстве”

Шел 1963 год. Я снималась в Голливуде, в своей шестой ленте под названием “Воскресенье в Нью-Йорке”, и вдруг мне позвонил мой агент и сказал, что Роже Вадим приглашает меня во Францию, сниматься в ремейке “Карусели”[22], не лучшего классического фильма пятидесятых годов. Я велела агенту телеграфировать в ответ, что “с Вадимом я не буду работать никогда!”. Я видела его “И Бог создал женщину” и не пришла в восторг, хотя и считаю Брижит Бардо редкостным природным явлением и признаю, что это кино несет передовые, иконоборческие идеи. К тому же я не забыла нашу встречу с ним в “Максиме”, в Париже, и свой тогдашний испуг.

Однако вскоре Франция вновь замаячила на горизонте – в Лос-Анджелес прилетел французский режиссер Рене Клеман с предложением выступить в дуэте с Аленом Делоном, тогда одним из самых популярных актеров в Европе. Я согласилась. Мне понравилась мысль, что можно отделиться океаном от Голливуда и длинной папиной тени. Более того, в то время французский кинематограф находился на пике “Новой волны”, там работали молодые режиссеры, такие как Трюффо, Годар, Шаброль, Маль и Вадим. Клеман принадлежал к более старшему поколению и не вписывался в “Новую волну”, зато он создал замечательные “Запрещенные игры”.

Осенью 1963 года я приехала в Париж во второй раз и снова мгновенно влюбилась в этот город. Но теперь я попала не на грандиозную вечеринку, откуда сбежала, а в гости к другу, готовому научить меня жизни. Пресса подняла такую шумиху, будто блудная дочь вернулась домой. Но меня взяла под свое крылышко знаменитая французская актриса Симона Синьоре – сама Симона с ее очаровательным пришепетыванием, полными чувственными губами, с синими глазами под тяжелыми веками, – и мне сразу стало гораздо уютнее. Они с мужем, актером и певцом Ивом Монтаном, занимали квартиру над рестораном “Поль” на Иль-де-Сите, маленьком треугольном острове на Сене прямо напротив моего отеля. Они дружили с режиссером Коста-Гаврасом, который оказался помощником режиссера (Рене Клемана) того самого фильма “Хищники”, где я должна была сниматься. Коста-Гаврас часто бывал в гостях у Симоны и Ива, они заказывали в ресторане “Поль” еду и допоздна вели с друзьями горячие споры; позднее он снял отличные политические триллеры “Дзета”, “Осадное положение” и “Пропавший без вести”. Возбуждающая атмосфера этих сборищ, когда никто никуда не торопился и считалось, что нет ничего приятнее интересной беседы, напоминала мне нью-йоркскую квартиру Страсберга, где неоднократно бывали и Симона с Ивом. Французы знают толк не только в еде и вине, но и во всём, что связано с интеллектом. “Я мыслю – значит, я существую”, – сказал французский философ Рене Декарт.

С Симоной мы познакомились в 1959 году, когда она приехала с мужем в Нью-Йорк, – его сольное шоу “Вечер с Ивом Монтаном” имело колоссальный успех на Бродвее. Папа, Афдера и я поужинали с ними в ресторане отеля “Алгонкин”. Помню, с каким обожанием Симона смотрела на сидевшего напротив нее моего отца, а теперь, в Париже, она говорила со мной о его фильмах – “Блокаде”, “Гроздьях гнева”, “Молодом мистере Линкольне” и “Двенадцати разгневанных мужчинах”. Она сказала, что ее задели за живое идеи этих лент и герои, которых он играл, и я начала немного иначе относиться к папе. Дома он далеко не всегда проявлял те качества характера, которые ее так восхищали, но я уже была достаточно взрослой, чтобы понять, сколь разнообразны людские потребности, – детям нужна родительская любовь, а зрителям нужны герои, которым хотелось бы подражать. Должно быть, нелегко быть героем и отцом одновременно. Для всего мира мой папа был Томом Джоудом.

Очевидно, меня столь тепло приняли во Франции не только как американскую актрису и даже не как дочь известного американского актера, а как дочь Генри Фонды, который считался воплощением всех достоинств Америки – всего того, что олицетворял собой президент Кеннеди. Я приехала во Францию в надежде избавиться от репутации “папиной дочки”, а оказалось, что я могу гордиться многими чертами его характера и хотела бы, чтобы их узнавали во мне.

Раньше я не встречала людей, для которых кино было интеллектуальным искусством, и никогда не подумала бы, что американское кино, начиная с комедий Джерри Льюиса с их плотскими шуточками и заканчивая работами Джона Форда, Альфреда Хичкока и Престона Сёрджеса, может так сильно повлиять на европейских кинодеятелей.

Во Франции я узнала, что такое обыкновенный коммунизм, и поскольку позже мои недоброжелатели вешали на меня ярлык коммунистки, я хочу кое-что об этом рассказать. Как я поняла, Симона Синьоре и Ив Монтан принадлежали к левому крылу французских интеллектуалов, в которое входили также другая Симона (де Бовуар), ее давнишний партнер Жан-Поль Сартр и, естественно, Альбер Камю, скончавшийся в 1960 году. Все они были engag?[23], активные борцы, и все симпатизировали Французской коммунистической партии (ФКП) – одни были ее членами, но вышли из нее, другие и не были никогда. Симона с Ивом не вступали в ФКП, хотя во многом ее поддерживали. Им, равно как и прочим французским деятелям искусств, претила доктринерская культурная политика коммунистической партии, которая видела в свободном искусстве мелкобуржуазное хулиганство. И всё-таки французских интеллектуалов и художников связывали с коммунистами исторически сложившиеся близкие связи. Они относились к ФКП как к партии перемен и еще со времен французской революции, когда они сыграли важную роль в свержении монархии, считали себя провозвестниками социального прогресса. Кроме того, они не доверяли НАТО, не одобряли политику ядерного вооружения и новую войну во Вьетнаме, в которой США якобы участия не принимали. Французские интеллигенты часто оказывались на передовой борьбы за прекращение колониальной войны во Вьетнаме, развязанной их страной, в годы фашистской оккупации были подпольщиками Сопротивления и считали ФКП единственной силой, способной эффективно противостоять фашизму.

Я выросла в Америке с двухпартийной системой, поэтому меня поразило количество французских политических партий – крупных и могущественных, мелких и менее влиятельных, виновных в каком-нибудь кризисе и исчезнувших с политической арены или преобразованных в новые партии. ФКП была одной из шести узаконенных партий, представленных во французском парламенте. Где-то я читала, что в те годы, когда я жила во Франции – в пятидесятых-шестидесятых годах ХХ века, – за коммунистов голосовало почти 40 % французов. Коммунисты были неотъемлемой частью французского общества с его разнообразными настроениями и не представляли собой угрозы. Я в те годы мало интересовалась политикой и идеологией – к тому времени еще не заинтересовалась, – и трудно было предположить, что когда-нибудь увлекусь политической деятельностью, никто и не пытался меня к ней привлечь. Но, возможно, именно благодаря непосредственным, тесным, но абсолютно невинным контактам с европейским коммунизмом я впоследствии стала engag?, как говорила Симона, и не испытывала свойственной многим американцам фобии по отношению к коммунистам. Я поняла, что, если у людей есть выбор, они скорее предпочтут золотую середину между свободным капиталистическим рынком и системой централизованного контроля – ключевое слово здесь “выбор”.

Как ни странно, в Париже я чувствовала себя больше американкой, чем когда-либо прежде. Лишь вдали от своей родины я смогла глубже осознать, в чем мы другие и что это значит – быть гражданином США. Во Франции – да и в других европейских странах, как я поняла позднее, – классовые различия определены гораздо четче. Границы между буржуа, аристократами и пролетариями нарушаются крайне редко. Твоя судьба зависит от твоего происхождения. В США социальные прослойки лучше перемешивались, особенно в пятидесятых годах. В наши дни растет слой потомственной элиты, экономическое неравенство становится более заметным, и простому человеку не так легко самому построить свою жизнь, но если у него есть хотя бы крепкое здоровье и образование, если родители морально поддерживают его и если ему улыбнется удача, он сможет это сделать. Я думаю, наши выдающиеся энергичность и оптимизм объясняются именно классовой гибкостью и редкостной политической стабильностью. Если бы все американцы в начале шестидесятых могли взглянуть на свою страну из-за океана!

Для американцев во Франции это был чудесный период. В годы президентства Эйзенхауэра французы считали нас серыми и слишком шумными, “противными американцами”. Когда же в Белом доме поселились президент Кеннеди с женой Джеки, всё изменилось. Супруги Кеннеди обеспечили нам уважение других народов, и их популярность пошла на руку американцам в Париже.

22 ноября я вошла в холл своего отеля после дневных съемок у Клемана. У стойки администратора говорил по телефону американский актер Кир Дулли. Его лицо посерело. “В Кеннеди стреляли, говорят, он убит”, – сказал он мне. Мы глядели друг на друга. Потрясенная, я села на диван в ожидании подробностей. Журналист, который хотел взять у меня интервью для французского журнала о кино Cahiers du Cin?ma, спросил, не лучше ли ему прийти позже. “Нет, – ответила я. – Мне надо с кем-нибудь поговорить”.

Мы поднялись ко мне в номер, без особого энтузиазма попытались побеседовать, но оставили эти попытки.

Позвонила Симона. Плача, она сказала, что я не должна в эту ночь оставаться одна, и предложила мне приехать к ним. Сидя у Симоны и Ива с их друзьями, я поняла в ту ночь, что они переживают гибель Кеннеди как собственное горе, им тоже трудно поверить в такую ужасную, непоправимую беду. Для меня всё кончилось. Привычный, основанный на законности мир, в котором я выросла, рухнул. И худшее было впереди – мне еще предстояло потерять Бобби и Мартина[24].

Я приехала во Францию работать, хотя на то были и причины более личного характера. Я надеялась здесь услышать собственный голос, понять, кто я есть, – на самый крайний случай найти более интересную личность, чем та, в которой я воплотилась дома.

В итоге я осталась во Франции на шесть лет. Мужчина, мастер по шлифовке женской личности, направил меня по новому пути – по пути имитации женственности.

Мы шли за его гробом по узким, цвета охры улицам старого Сен-Тропе, держась за руки, – Брижит Бардо, Аннетт Стройберг, Катрин Шнайдер, Мари-Кристин Барро и я. Из всех жен и сожительниц Вадима отсутствовали только Катрин Денёв и Энн Бидерман. Впереди шли наша тридцатидвухлетняя дочь Ванесса Вадим с маленьким сыном Малкольмом на руках и ее единокровный брат Ваня, сын Вадима и Катрин Шнайдер. Улицы заполонили его поклонники, старые друзья и те, кто пришел просто отдать ему дань уважения. Второй месяц длилось новое тысячелетие. Катрин Шнайдер, на которой он женился после меня, организовала поминальную службу в небольшой протестантской церкви. Священник-шотландец произнес печальную проповедь по-французски с сильным шотландским акцентом. Странная и сложная композиция. Посреди пафосной речи в духе классической греческой трагедии, которую произнесла вдова Вадима Мари-Кристин Барро, племянница знаменитого французского актера Жана-Луи Барро и кинозвезда, сыгравшая главную роль в фильме “Кузен, кузина”, внук Вадима Малкольм громко пукнул, чем развеселил своих соседей, – да и сам Вадим наверняка оценил бы этот эпизод. Он всегда был готов посмеяться, особенно в торжественных случаях.

Выйдя из церкви, мы с удивлением обнаружили трех русских скрипачей в полном траурном облачении, которые пристроились за гробом и заиграли напевную славянскую мелодию. Этот сюрприз нам приготовила Брижит. По-моему, прекрасно, что в такой день она решила таким способом напомнить нам о русских корнях Вадима. Мы забросали дорогу к кладбищу веточками мимозы и, подходя к гробу, чтобы попрощаться в последний раз, тоже клали мимозу.

Мы с Вадимом провели в Сен-Тропе много счастливых дней, и всякий раз, возвращаясь на его изысканном катере в гавань после вылазки на островной пикник или катанья на водных лыжах, мы смотрели вверх и на самом краю горного уступа видели то самое старинное кладбище, “город мертвых”, как называла его наша дочь. Однажды Ванесса – ей было лет пять – гуляла с папой по дороге, пролегающей над кладбищем. Она остановилась, посмотрела на высокие, замшелые надгробья и принялась расспрашивать отца о смерти и бессмертии души. Вадим написал об этом в автобиографии, которую он называл “Мемуары дьявола”:

В общем и целом она думала, что какое– то существование после смерти возможно, но боялась, что нет такого места, где мы все могли бы встретиться. Лицо ее посмурнело, по щекам тихо покатились слезы. Потом она вдруг воспряла духом.

– Мы должны умереть одновременно, – сказала она.

Этого я ей обещать не мог, но дал слово, что постараюсь дожить до глубокой старости и подождать ее.

Их всегда связывали глубокие, эмоциональные отношения. Когда он умирал, Ванесса была рядом, ее голова лежала у него на груди. Он дожил до того времени, когда она стала эффектной женщиной, и успел пообщаться с внуком, которого считал Буддой.

После похорон мы поехали к Катрин Шнайдер, выпили вместе, поболтали, посмеялись над тем, насколько всё это было в его духе – мы, его женщины, по-дружески обсуждаем, за что мы его любили. Но почему мы ушли от него, не было сказано ни слова. Перечитывая его книгу “Бардо, Денёв, Фонда”, я нашла одну фразу из какого-то интервью Катрин Денёв, пожалуй, близкую к истине: “Не знаю, может, это он сам нас бросал. Понимаете, можно уйти, своими действиями вынудив уйти другого”.

Его полное имя было Роже Вадим Племянников, и в течение нескольких лет в моем паспорте значилось “Джейн Фонда Племянников”. Эта фамилия якобы восходила к племянникам Чингисхана, великого монгольского завоевателя. Видимо, от них мои дочь и внук унаследовали необычный разрез глаз. Во Франции полагается давать ребенку официально зарегистрированное первое имя. Поэтому за ним закрепилось имя Роже, хотя близкие звали его Вадимом.

Годы становления его личности пришлись на нацистскую оккупацию, что не могло не отразиться на его характере. В книге “Бардо, Денёв, Фонда” он писал о лицемерии политиков и коллаборационизме священников, свидетелем чему он был, а также о героях:

В шестнадцать лет я твердо решил взять от жизни всё самое лучшее. Удовольствия. Море, природу, спорт, “феррари”, друзей и приятелей, искусство, хмельные ночи, женскую красоту, презрительное, наплевательское отношение к общественному мнению. Свои идеи я перенес и на политику – я либерал и не выношу слов “фанатизм” и “нетерпимость”. Я верил в человека как личность, но потерял веру в человечество вообще.

В молодости он время от времени подрабатывал ассистентом режиссера (Марка Аллегре), но предпочитал не связывать себя постоянной работой. “Мы отвергали любую деятельность, из-за которой могли бы лишиться свободы…” – писал он в “Мемуарах дьявола”.

Под свободой он тогда подразумевал свободную любовь, тусовки в Сен-Жермен-де-Пре в дружеской компании, куда входили Андре Жид, Жан Жене, Сальвадор Дали, Эдит Пиаф, Жан Кокто, Альбер Камю и Генри Миллер. Одно время он делил любовницу с Хемингуэем и читал вслух французской писательнице Колетт у нее дома на улице Божоле.

Вадим был верным и бескорыстным другом. Он, ни секунды не сомневаясь, готов был отдать все свои деньги, даже если самому пришлось бы потом туго. Он и женщину свою готов был отдать, если она не возражала.

После того как они с Брижит, его первой женой, разошлись, и у нее начался роман с Жаном-Луи Трентиньяном, ее партнером по фильму “И Бог создал женщину”, Вадим стоял под окнами их квартиры, мучаясь такой сильной ревностью, что едва не покончил с собой. Затем он оправился и поклялся, что больше не позволит “тайному демону [ревности] вновь овладеть моим телом и душой. Я выработал пожизненный иммунитет против этой заразы”. Однако он невольно выдает себя: “ Ты думаешь, что похоронил в себе что-то, но оно живо и тихо пожирает тебя. Терзает тебя. Ты просто не отдаешь себе в этом отчета”. Я вспоминаю, как больно было папе, когда он стоял под окнами Маргарет Саллаван, а она предавалась любви с Джедом Харрисом, и думаю, что Вадим был прав – вроде бы ты подавляешь в себе ярость и ревность, но эти чувства исподволь раздирают душу только сильнее оттого, что их не признаешь.

Вадим презирал ревность, считал это чувство смешным, буржуазным, недостойным ни его самого, ни тех, кого он любил и с кем он дружил. Мне не раз хотелось, чтобы он приложил больше усилий к тому, чтобы спасти наш зашатавшийся брак, чуть больше волновался бы, даже приревновал бы меня к кому-нибудь. Но он вел себя почти пассивно, словно знал, что так было начертано судьбой, – я видела в такой позиции полное безразличие. В книге “Бардо, Денёв, Фонда” есть цитата из интервью Брижит Бардо, касающаяся их брака: “Если бы Вадим был ревнив, возможно, у нас получилось бы лучше”. Людям нужно быть желанными, и они хотят быть нужными.

Если бы я взялась описывать нашу семейную жизнь, Вадим предстал бы жестоким женоненавистником, безответственным проходимцем. С другой стороны, я охарактеризовала бы его как самого обаятельного, эмоционального, поэтичного и нежного человека. Обе версии были бы правдивы.

Спустя месяц после убийства Кеннеди, в день моего рожденья, 21 декабря, Вадим вновь возник на моем горизонте. Оказался в числе гостей на вечеринке, которую устроила для меня Ольга Хорстиг, мой агент. Мы общались почти весь вечер. Он оказался совсем не таким, каким я его помнила. Оригинальничал немного в старомодном стиле, забавно и мило. Я заметила, что если человека демонизируют, а он или она оказывается простым смертным, то возникает желание вознести его на пьедестал совершенства. Что опасно. Всегда лучше уравновешенный, трезвый взгляд. На вечеринке он пел фривольные армейские песенки времен франко-алжирской войны и говорил по-английски с таким очаровательным акцентом, что устоять против его обаяния было невозможно.

Что, по-вашему, всё это не так уж мило? Но вы же не заглядывали в его полные тайн и обещаний зеленые, слегка раскосые глаза над высокими славянскими скулами. Бог мой, он был красив. Красив не безупречно – у него были чересчур крупные зубы и вытянутое лицо, – но в целом казался невероятно привлекательным. Кроме того, он разительно отличался от моего отца – их роднили только высокий рост, темные волосы и стройность.

Всё решилось при первом же возможном случае. Он беседовал с Жаном Андре, своим замечательным художником-постановщиком, на киностудии Eclair, где мы с Аленом Делоном снимались. Я услыхала, что Вадим в буфете, и в ближайшем перерыве бросилась повидаться с ним – я вбежала в буфет прямо с площадки, едва дыша, красная и явно взволнованная, полуодетая, в одной коротенькой ночной сорочке и накинутом поверх нее плаще, который, конечно, распахнулся. Это ему и было надо – увидеть мое возбуждение от встречи с ним. Я – абсолютно наивная, неискушенная девушка двадцати шести лет. Он – на десять лет меня старше, с богатым жизненным опытом.

В тот же день после съемок он проводил меня в отель, и мы занялись страстным сексом прямо на диване, но когда перебрались на кровать, его возбуждение пропало. Я решила, что это я виновата, и мне стало неловко, но я сделала вид, что ничего не случилось, – не хотела его обижать. Сам Вадим, известный ловелас, со мной не смог. Сомнений нет – я неполноценная.

Далее последовали еще три кошмарные недели, мне хотелось умереть, но я ничем не выдала своих чувств, так как боялась, что будет только хуже. Прекратить всё это мне не приходило в голову. Это означало бы капитуляцию. Чтобы стало лучше. Я знаю – в моих силах сделать так, чтобы стало лучше! На самом деле его импотенция в начале нашего романа не оттолкнула меня, а, наоборот, придала мне уверенности в себе: он никакой не супермен, а обычный человек со своими слабостями.

Когда наконец наше проклятье было снято с нас, мы провели в постели сутки и еще одну ночь и с тех пор не расставались, пока я не уехала обратно в Штаты на рекламную кампанию для фильма “Воскресенье в Нью-Йорке”. Вся остальная жизнь застыла. Я практически прекратила принимать пищу – могла проглотить разве что корочку хлеба с колечком камамбера. Если днем я не работала, мы занимались любовью. Потом я целовала его на прощанье, а он с извинениями уходил к своей трехлетней дочери Натали, которая тогда жила с мамой, Аннет Стройберг.

Он был любовником изобретательным, чувственным и нежным. Хоть я и не всё понимала из того, что он мне нашептывал, – а может, благодаря тому, что не всё понимала, – его воркованье звучало словно сигналы с далеких планет. Однако меня покорил не только секс с ним, но и его отношение к дочке. Тот, кто так любит своего ребенка, не может быть плохим человеком.

Несомненно, мое влечение к нему и к его жизни отчасти объяснялось тем, что меня саму в детстве воспитывали в строгости. В нем было некое сдержанное достоинство, которое не соответствовало его славе. Но как же он был популярен! Когда мы в первые годы нашего романа шли по Елисейским полям, люди оглядывались на него, будто на самую звездную знаменитость. Его земная жизнь мне тоже нравилась – он прошел войну, рисковал жизнью, знал многих интересных людей и был совсем не похож на знакомых мне мужчин. Он просыпался по утрам с песнями!

Мы подолгу засиживались в его клубе, где он выпивал и время от времени выходил в боковую комнату, чтобы сделать ставку на какой-нибудь гоночный электромобильчик, и нас всегда возил шофер – но, наверно, неудивительно, что я не заостряла на этом внимание. И потом, когда он объяснил, что у него отобрали права на год за аварию, в которую он попал, сев за руль после приема наркотиков, я не задумалась ни на секунду. Не придала значения и тому, что в тот раз он вез беременную Катрин Денёв и она едва не потеряла его же ребенка. На заре нашей совместной жизни я не заметила ни одного предупреждающего красного флажка – ни его пьянства, ни пристрастия к азартным играм. Позднее, прежде чем пообещать ему поддерживать его “в болезни и здравии”, я также не спросила себя, насколько наши слабые и сильные стороны дополняют друг друга, не сведут ли нас обоих с ума его пороки в сочетании с моей сильнейшей созависимостью (всё терпеть – чтобы стало лучше), превзойдет ли моя эмоциональная недоразвитость его “очаровательные” зависимости. Если бы мне хватило ума задать себе все эти вопросы, я нашла бы и ответы – по крайней мере, знала бы, где их искать. Но я этого не сделала.

Безусловно, я не понимала, что это не тот человек, который научит меня близости, – мне вообще не приходило в голову, что этому надо учиться. Невозможно искать то, не знаю что. Близость – это некое ощущение, и если оно вам неведомо, вы не узнаете, что вам его не хватает. Если вы никогда не испытывали чувства близости, а потом оно вдруг возникнет, не исключено, что вам будет не по себе и вы постараетесь от него избавиться.

Честно говоря, если бы я вновь оказалась перед тем же выбором со всем своим нынешним опытом, я пустилась бы во все те же самые тяжкие. Может, попробовала бы уговорить его записаться в группу анонимных алкоголиков и куда-нибудь еще, где спасают отчаянных игроков. Как настоящий француз, он, скорее всего, отказался бы – только американцы способны открыто признать, что они “лечатся”, – а я продержалась бы годик и всё бросила бы. А может, и нет. Я ни о чем не жалею. Или почти ни о чем.

Я хотела остаться в Париже с Вадимом, поэтому согласилась сниматься у него в “Любовном круге” – к черту ту телеграмму, которую я когда-то отправила ему из Калифорнии. Мы перебрались из моего отеля в маленькую симпатичную квартирку в доме без лифта, здесь же за углом, на улице Сегьер; в то время он много работал над своей лентой. Я знала, что у него есть не только дочь от прежнего брака – трехлетняя Натали, но и маленький сын, которого ему родила двадцатилетняя Катрин Денёв, но решила, что внебрачные дети свидетельствуют о чересчур свободных отношениях в паре, о недостаточной эмоциональной привязанности.

Итак, спустя три месяца моего пребывания во Франции я впервые начала полноценную жизнь с мужчиной, то есть ходила за покупками, наводила в доме порядок, готовила – всегда используя французский язык, в котором я делала большие успехи. К счастью, оказалось, что мне нравится вить гнездышко. К несчастью – что я не умела готовить, страдая при этом расстройством питания, о чем Вадим не догадывался.

Я принялась запоем читать кулинарные книги и изучать рецепты изысканных десертов – не так уж часто пищевые расстройства сочетаются с увлеченностью кулинарией. Я никогда не останавливалась на полпути, поэтому выбирала сложнейшие деликатесы вроде сенегальского куриного супа и торта-безе с мороженым. Эра супермаркетов во Франции еще не наступила, и, чтобы закупить продукты, надо было обойти несколько магазинов – овощной, рыбный, молочный, булочную и так далее.

Однажды я решила приготовить нам на ужин бифштекс из тонкого филейного края. Я видела, как это делала Сьюзен, когда они с папой были женаты. Вроде бы всё довольно просто. Минут пять Вадим ел, потом вдруг в замешательстве замер над тарелкой и спросил:

– Где ты это взяла?

– В мясной лавке, – ответила я.

– Там не было над дверью лошадиной головы?

– Постой-ка, дай подумать…

Боже святый! До меня дошло, что я натворила. Это была конина! Я изжарила свое любимое животное!

Потом в один прекрасный день он объявил, что пригласил на ужин Брижит Бардо. Опа! Я с ней даже не знакома. Я с трудом могла отвлечься от мысли, что вообще-то она была его женой и он обнимал ее. А теперь мне предстоит оказаться с ней в одной комнате, за одним столом! Я рыскала по рынкам, пока не нашла то, что, на мой взгляд, идеально подходило к случаю, – boudin noir, толстую, жирную, черную кровяную колбасу. Я никогда прежде ее не видела, тем более не готовила, но выглядела она как надо… Ну что ж, может, Бардо ею подавится. Но всё прошло прекрасно. Брижит вела себя просто и очень мило, будто бы не имея никаких задних мыслей. Даже похвалила мою стряпню – как выяснилось, она тоже не умела готовить.