Глава 1 1968

Если в Бразилии бабочка махнет крылышками, в Техасе может подняться ураган.

Как ни трудно в это поверить, но слабые колебания воздуха, вызванные трепетанием крылышек, передаются на тысячи миль, оттесняют по пути другие потоки и в конечном итоге меняют погоду.

Эдвард Лоренц

Ладно, я ошибалась. Жизнь моя вовсе не достигла пика и не покатилась под гору. Но всё в мире меняется, и в моей жизни тоже назревали кардинальные перемены. Теперь, задним числом, я вижу некую символичность в том, что мой второй акт начался в 1968 году – пожалуй, самом неспокойном и смутном за всё столетие. Мне исполнилось тридцать, я достигла зрелости и ждала ребенка. Я жила в напряженном ожидании, как спринтер перед забегом.

Что-то должно было вот-вот произойти, и мне необходимо было хорошенько обо всём подумать и почувствовать, что у меня есть цель. Съемки “Барбареллы” в то время, когда мир переживал столь глубокие потрясения, еще больше усугубили внутренний дискомфорт. Кто я? Чего хочу от жизни? Я сама ношу в себе жизнь – что это означает для меня?

От перемен всегда ждешь чего-то для себя, и я имела свой предельно простой корыстный интерес – мне хотелось стать лучше. Садовод мог бы сформулировать это так: семена добра в моем представлении были собраны и посеяны еще в ту пору, когда я увидала первые папины фильмы – “Гроздья гнева”, “Случай в Окс-Боу”, “Молодой мистер Линкольн”. Тридцать лет эти семена оставались в состоянии покоя, а теперь вот-вот должны были дать ростки. В тот урожайный 1968 год моя беременность послужила для них плодородной почвой.

Поначалу я узрела в своей беременности доказательство того, что я женщина (следовательно, такая же, как моя мать), и ужаснулась, но со временем страх уступил место какому-то странному умиротворению. Умиротворение – не то состояние, к которому я привыкла. Возможно, связанные с беременностью гормоны подавили преследовавшую меня всю жизнь склонность к депрессии. Но я думаю, за этим крылось нечто большее. Видимо, когда я взглянула в лицо охватившему меня на первых неделях страху и назвала его своим именем, начался процесс исцеления – осознания на физиологическом уровне моей принадлежности к женскому полу. В моих несчастных половых органах произошло то же самое, что и у тысяч других женщин. Я зачала. В известном смысле какая-то древняя, первичная пуповина связала меня со всеми женщинами минувших, нынешнего и грядущих веков, с женской сущностью, и впервые с подросткового возраста женщины стали интересовать меня больше, чем мужчины, и я предпочитала общаться не с мужчинами, а с женщинами. На самом деле за девять месяцев беременности я впервые с тех пор, как вышла из детского возраста, ощутила себя в своем собственном теле. Мне не удастся сохранить эту целостность после родов, но позже, когда начнется мой третий акт, я вновь верну себе это ощущение.

Я никогда не просиживала подолгу перед телевизором и не следила, как многие американцы, за ходом вьетнамской войны из своей гостиной. Степень моей осведомленности в этом вопросе позволяла мне блаженно верить в обоснованность войны, пусть не столь справедливой, как война моего отца, и неоднозначной, как корейская война. Но в первые три месяца 1968 года, которые я провела в кровати из-за угрозы выкидыша, мое мнение изменилось. Французские телеканалы показывали картинки разрушений после бомбежек – американские бомбардировщики, возвращаясь на базу, сбрасывали неизрасходованные снаряды и иногда попадали в школы, больницы, церкви. Я была ошеломлена.

Затем, в начале января, во время праздника Тет (Нового года по лунному календарю) Северный Вьетнам и Вьетконг провели в главных городах Южного Вьетнама серию хорошо спланированных атак. Это был шок. Эти выступления были организованы так, что США и наши союзники даже не подозревали об их подготовке, – стало быть, те, кого мы называли врагами, окружали нас повсюду. Глядя на штурм американского посольства, я подумала, что все жители Сайгона – лавочники, уличные торговцы, фермеры, прачки – должны были быть заодно с вьетконговцами. Впоследствии выяснилось, что оружие и боеприпасы ввозили в город тайно в корзинах с цветами и бельем. Уверения главнокомандующего американской армией во Вьетнаме генерала Уильяма Уэстморленда о скором окончании войны и “свете в конце туннеля” на фоне последних телевизионных репортажей звучали просто абсурдно. После четырех лет боевых действий мы, якобы обладавшие самым мощным военным потенциалом в мире, настолько сдали позиции, что противник смог атаковать нас в нашем собственном посольстве.

Эти картинки имели разрушающий психологический эффект. Всё перевернулось с ног на голову. На чьей стороне сила? Что значит “военная мощь”? Кто мы, американцы, такие? Лежа в кровати и сокрушаясь об увиденном, я вспомнила одно утро в Сен-Тропе. Мы с Вадимом мирно завтракали на балконе нашего номера в отеле “Таити”; он развернул газету.

– Ce n’est pas possible! Mais ils sont fous ou quoi?[33] – воскликнул он, хлопнув рукой по первой странице. – Полюбуйся на это. Ваш Конгресс рехнулся, не иначе!

Заголовки всех французских газет за 8 августа 1964 года кричали о том, что американский Конгресс принял Тонкинскую резолюцию. Это давало президенту Джонсону право начать бомбить Северный Вьетнам.

– Никаким способом вам не выиграть войну! – добавил Вадим с несвойственной ему горячностью.

Я хотела спросить: “А где этот Вьетнам?” – но устыдилась. Не понимала я и того, почему он решил, что США не смогут победить, и мне захотелось уйти в оборону. “Завидуешь”, – подумала я. Только потому, что Франция проиграла…

Теперь, после устрашающих событий 1968 года и Тетского наступления, мне стало ясно, что Вадим был прав. Но как могли Соединенные Штаты проиграть войну такой маленькой стране? И если французский кинорежиссер еще в 1964 году мог предсказать наше поражение, почему американское правительство так ошибалось? Лишь через четыре года я наконец поняла, почему Вадим был абсолютно в этом уверен, и еще через несколько лет начала разбираться в самой волнующей проблеме – почему администрации пятерых президентов, от Трумэна до Никсона, понимая, что победы нам не видать, всё-таки упорно вели войну.

Когда опасность потерять ребенка миновала, Симона Синьоре, моя бывшая наставница, повела меня на крупный антивоенный митинг в Париже. Среди прочих выступали Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар. Я впервые испытала чувство неловкости за свою страну, и мне захотелось вернуться домой. Оставаться во Франции, слушать потоки критики и ничего не делать было очень трудно.

Но делать что?? Я не любила ругать Америку, находясь в другой стране. Я ко всему отношусь серьезно. Если уж выступать против войны, то на американских улицах вместе с моими соотечественниками, которые, как я видела по телевизору во Франции, всё чаще протестуют в Штатах. Но проблема заключалась в том, что, пока я была замужем за Вадимом, это было бы невозможно. Впоследствии он даже обозвал меня публично Джейн д’Арк. Ему самому вьетнамская война решительно не нравилась, но его циничность мешала ему присоединиться к антивоенному движению. Кроме того, я понимала, что, если отдамся борьбе за мир со всем пылом своей души, о беспечной, вольной жизни с Вадимом придется забыть.

Примерно в это же время я получила несколько необычный опыт – исключительно благодаря моей любимой бывшей мачехе Сьюзен, приехавшей в Париж проведать меня в моем интересном положении. Однажды за ужином в компании ее друзей меня представили розовощекому парню девятнадцати лет по имени Дик Перри, военнослужащему армии США из Первого дивизиона Шестьдесят четвертой бригады, базировавшейся в ФРГ, – как выяснилось, пацифисту. Я никогда еще не встречала солдат американской армии, активно выступавших против военных действий, и это знакомство положило начало моему участию в движении “Джи-Ай[34] против войны”, которое через два года займет центральное место в моей общественно-политической деятельности.

Дик поведал нам об организации RITA (“Мирное движение в армии”), созданной им и его единомышленниками, американскими военнослужащими. RITA преследовала своей целью агитацию военнослужащих США против войны во Вьетнаме. Дик сказал, что, если солдат считает войну несправедливой, он имеет право – более того, обязан – покинуть ряды армии.

Похоже, в Европе образовалась подпольная группа американских солдат-пацифистов и идейных противников службы в армии. Им нужна была работа и финансовая помощь. Как писал Дик в своей книге “Джи-Ай против войны”, они скрывались, в частности, на ферме недалеко от Тура, к юго-западу от Парижа. Туда Дик привозил ребят и забирал их оттуда. Он описывал их встречи за длинным кухонным столом и трапезы с хозяином дома. Фермер был американцем, добрым здоровяком в рабочем комбинезоне. Дик звал его Сэнди. Из окна фермы Дик смотрел на обширные поля и “удивительные конструкции, болтавшиеся на ветру из стороны в сторону”. “Я не знал, как они называются, потому что раньше никогда не видел мобилей, даже не слыхал о них”, – сказал Дик.

Лишь много позже, у себя дома в Канаде, Дик увидел по телевизору сюжет о “похоронах Сэнди” и узнал, что их благодетелем был не кто иной, как Александр Колдер, известный американский скульптор.

Я часто бывала в этом доме, в гостях у Сэнди и его жены, но он никогда не говорил, что они помогали дезертирам, и я ни разу не видела там ни одного американского солдата.

После того ужина я время от времени встречалась с Диком и его соратниками, помогала им найти стоматолога, отдавала кое-что из одежды Вадима. Даже пригласила их на закрытый просмотр “Барбареллы”, которая должна была выйти на экраны в том же году. Эти молодые ребята говорили, что занимаются не политикой, а гуманитарной деятельностью, и рассказывали о том, как весело вернувшиеся с войны солдаты вспоминали пытки вьетнамских пленных. Но любую критику Америки со стороны французов они, как и я, воспринимали в штыки. Как-то раз Дик дал мне книгу Джонатана Шелла “Деревня Бенсук”. “Прочти, – сказал он, – и всё поймешь”. Я вернулась на нашу ферму и проглотила эту небольшую книжку за один присест.

Шелл описал события января 1967 года, которые произошли во время операции “Сидар-Фолс”, одной из самых крупных во вьетнамской войне. Потерпев неудачу при попытке “восстановить мир” в деревне Бенсук и прилегающих к ней районах, в так называемом “Железном треугольнике”, американское командование выработало новую стратегию – в течение нескольких дней бомбить этот район, используя, в частности, тяжелые бомбардировщики-ракетоносцы Б-52, затем ввести наземные войска, как американские, так и союзнические из Южного Вьетнама (армию Республики Вьетнам), окружить деревню и вывезти ее жителей в лагерь для беженцев. После этого бульдозеры сравняли дома и соседние джунгли с землей, и на эту территорию снова полетели бомбы, уже окончательно стершие всякие следы некогда вполне благополучной деревни.

Возможно, стиль повествования – прозаически спокойного – усиливал эффект воздействия этой книги на читателя. Благодаря Шеллу мы узнали, сколь важную роль играл Вьетконг в жизни селян, обеспечивая управление и защиту, вовлекая в свои программы всех жителей, узнали о том, как плененные жители деревни намеренно поддерживали веру американцев в то, что Вьетконг представляет собой не хорошо организованную силу, а разрозненные партизанские отряды “блуждающих в джунглях боевиков”, которые то выходят из лесу, то вновь прячутся. Читатель понимает, почему идея “завоевания душ и умов” беженцев из деревни Бенсук превратилась в дурную шутку. Шелл приводит слова подполковника американской армии Кеннета Дж. Уайта, уполномоченного представителя США по делам гражданского управления в провинции, посетившего лагерь для перемещенных лиц и воскликнувшего: “Прекрасно! Никогда не видел ничего подобного. Это лучший гражданский проект из всех мне известных… я бы даже сказал, так и должно быть”.

Рассказ Шелла о том, с каким явным самодовольством высшие американские военные чины восторгались разрушительным эффектом массированной атаки в ходе операции “Сидар-Фолс”, нимало не волнуясь о судьбе мирных граждан, поверг меня в шок. Один сержант в ответ на вопрос Шелла о потерях среди населения сказал: “Да не всё равно? Там же одни вьетнамцы”.

Я закрыла книгу. Какие-то мои нравственные устои оказались подорваны, мне всю душу разворотило. Не понимаю, как я умудрялась до сих пор четко выражать свое естественное для человека с либеральными взглядами неприятие войны и не вдаваться в подробности той войны, что идет во Вьетнаме.

Мне было очень паршиво. Я осознавала себя, в частности, гражданкой страны, которая при всех внутренних противоречиях олицетворяла собой нравственную целостность, справедливость и стремление к миру. Мой отец воевал в Тихом океане, и, когда он вернулся домой с “Бронзовой звездой”, меня переполняла гордость. Наш гимн я пела иногда со слезами на глазах. В 1959 году я участвовала в программе рекрутинга в армию. Я верила. Читая “Деревню Бенсук” Шелла, я как американка почувствовала себя преданной, и сила моей обиды была пропорциональна убежденности в абсолютной правоте всех миссий США. Я стала рассказывать всем вокруг о своих открытиях и была крайне удивлена реакцией собеседников, в том числе Вадима, – дескать, это всем давно известно, что ты так переполошилась? Я никак не могла взять в толк, почему они ничего не предпринимали, если всё знали. Но они были французами. Они свою войну во Вьетнаме прекратили. Теперь надо было остановить войну нам, американцам.

Я принялась читать дальше – например, отчеты Международного военного трибунала – и задумалась о том, почему я сама раньше не интересовалась этими вопросами и ничего не предпринимала. Я не ленива и достаточно любознательна. Думаю, так мне было удобнее – и не в физическом плане. Я имею в виду комфорт неведения. Если вы узнаёте какую-то неудобную правду, вам становится некомфортно, и вы вынуждены что-то делать. Конечно, кто-то видит и отворачивается, но в таком случае человек становится соучастником преступления. Бертольд Брехт написал в пьесе “Жизнь Галилея”: “Тот, кто не знает, – невежда. Тот, кто знает и молчит, – подлец”. Назовите меня кем угодно, но подлость мне не свойственна.

После того как я столько узнала, мне хотелось что-то предпринять, но что именно – неизвестно. Я понимала – хотя не отдавала себе в этом отчета, – что любые мои действия в этом направлении приведут к необходимости уйти от Вадима, но этого я не могла себе представить. Кто я буду без него? Я решила посоветоваться с Симоной Синьоре.

Она встретила меня у дверей их с Ивом Монтаном чудесного дома в предместье Парижа. По ее лицу было ясно, что она ждала моего визита. Несмотря на мою безалаберную жизнь, она почему-то верила, что рано или поздно в моих поступках проявятся унаследованные от папы черты характера, которые она видела в героях его фильмов и которые ей так нравились. Иногда я замечала обращенный в мою сторону ее задумчивый взгляд, так что мне даже хотелось обернуться и посмотреть, кого это она там увидела – уж точно не меня. Она была терпелива со мной, никогда не давила на меня и не пыталась обратить в свою веру, только обращала мое внимание на какие-то факты, поэтому я испытывала доверие к ней.

Симона принесла бутылку “Каберне” и тарелку с сыром, и мы уютно устроились под зеленым навесом на задней террасе.

– Хорошо, что ты прочла Шелла. Это очень важно, – сказала она.

Сама она прочла эту книгу еще год назад, когда ее печатали отрывками в журнале The New Yorker. Я спросила, удивило ли ее прочитанное.

– И да, и нет, – ответила Симона. – Одно время мы слышали что-то о ваших “стратегических деревнях” и bombardementes de saturation[35], но без таких подробностей. Меня удивили именно детали. Но учти: мы, французы, были там до вас, и французские колониалисты относились к вьетнамцам в точности так, как американцы в книжке Шелла, – с пренебрежением, будто они и не люди вовсе. Разница лишь в том, что мы могли этого не скрывать. Не забудь: в те времена многие одобряли колониализм, а у вас людям необходимо было верить, что их позвали защищать демократию.

Она взглянула на меня, слегка наклонив голову, словно хотела сказать: “Кого они обманывают?”

– То есть как это, Симона? – спросила я, хотя мне было стыдно признаваться в своей серости.

– Прежде всего, Джейн, надо понимать, что в конце Второй мировой войны, когда Франции пришлось воевать за то, чтобы Вьетнам остался ее колонией, именно ваша страна оплатила львиную долю военных расходов. C’etait monstrueux, n’est-ce pas?[36] Казалось бы, Штаты должны выступать за независимость, а не за колониализм.

– Я этого не знала, – тихо сказала я.

– Да. Сами французы не победили бы, а колониализм – это отвратительно, Джейн.

Она рассказала мне о том, как французы управляли вьетнамской экономикой ради собственной наживы, как позволяли учиться лишь немногим, а большинство вьетнамцев оставались неграмотными, как воспитывали из местных карьеристов, членов высшего вьетнамского сословия, послушных чиновников, как давали привилегии за переход в католичество.

– Это те вьетнамцы, которые сейчас поддерживают вашего так называемого президента Тхьеу[37], – сказала она, – те самые, что поддерживали нас, потому что ратовали за колониализм и получали власть и привилегии. Кроме того, им известно, что из американцев можно выжать много денег. Знаешь, Джейн, из-за таких паразитов вы думаете, будто кто-то во Вьетнаме симпатизирует вам и президенту Тхьеу. Такие люди и у вас были во время вашей революции. Как вы их называли?

– Лоялисты[38], – ответила я, начиная по-новому смотреть на вещи.

– Вот-вот. Ваши лоялисты поддерживали Великобританию. Стала ли война из-за этого гражданской?

– Нет, это была революция.

– Правильно. Что это за гражданская война, если одну из сторон целиком финансирует, обучает и поддерживает иностранное государство?

Симона возбуждалась всё сильнее. Взволнованная Симона мне очень нравилась.

– А знаешь, кого вьетнамцы считали своим Джорджем Вашингтоном? Хо Ши Мина. Американцы ослеплены ненавистью к коммунизму, вам невдомек, что во Вьетнаме очень многие, в том числе люди, весьма далекие от коммунизма, до сих пор почитают Хо как основателя государства. Он провозгласил независимость в 1945 году, подумать только! И когда ему пришлось бороться с Францией за независимость, Хо твердо рассчитывал на помощь США. Вы выступали за независимость наций, твой замечательный папа за это воевал во время Второй мировой войны. Тебе известно, что Хо обращался к президенту Трумэну, умолял его помочь отвоевать независимость у Франции, но все его обращения остались без ответа? Вдумайся: если бы тогда ваша страна обратила на него внимание, сейчас ничего не случилось бы. Война была бы не нужна.

Она отставила бокал и подождала, чтобы до меня дошел смысл этих слов. Я запомнила их.

– Какой же он дурак, ваш президент! Он вовсе не хотел стать первым американским президентом, проигравшим войну, – сказала она с жесткой насмешкой. – Но у вас не больше шансов на победу, чем было у нас! Как можно этого не понимать?

Я рассказала ей о том, как Вадим в 1964 году отреагировал на Тонкинскую резолюцию.

– Ну что ж, он прав. Это не выход. Все ваши президенты думали, что пытаются остановить Советы и Китай, а на самом деле они воевали с революционерами, которые выросли в своей стране и готовы были умереть за свою идею. Революционеры боролись с чужаками, которые веками их притесняли, а в таких случаях всегда рано или поздно побеждают. А ваши солдаты, как и армия Тхьеу, не хотят воевать, потому что у них нет идеи.

Симона наклонилась вперед и пристально посмотрела на меня.

– Папа голосовал за Джонсона. Он был уверен, что Джонсон прекратит войну.

– Мы с твоим папой много спорили на эту тему. Я горячо люблю его, но он тоже чересчур доверяет вашему либеральному истеблишменту.

– Я понятия не имела, сколько тут лжи. Зло берет, меня словно предали.

– Так и должно быть, милая моя девочка. Ваши лидеры предали свою страну. Что ты намерена теперь делать?

– Не знаю, Симона. Я хочу вернуться в Америку, но…

Я замолчала – боялась расплакаться. Она немного помолчала, выжидая, продолжу я или нет. Потом сказала:

– Я понимаю, Джейн, трудно что-то сделать, пока ты во Франции.

– Но я не могу предложить Вадиму уехать в Штаты. Мы только что угрохали все деньги на ферму, и ребенок…

– Нелегко тебе. – Она помолчала. – Ты любишь его?

– Да, – ответила я с излишней убежденностью, как говорят женщины, когда не вполне уверены в своих чувствах, хотя не понимают этого.

Солнце село, похолодало, и мы унесли вино с остатками сыра в кухню.

– Не хочешь остаться поужинать? Я сегодня вечером одна.

– Вадим ждет меня в Париже, извини. Ты уже и так потратила на меня много времени.

Она обняла меня.

– Я очень рада, что мы поговорили.

Всё еще обнимая меня и провожая до двери, она заглянула мне в глаза.

– Джейн, в свое время ты поймешь, как поступить. А пока готовься к тому, что у тебя будет ребенок.

Уезжая, я видела, как она стояла в дверях и махала мне. Я не сказала Вадиму за ужином, зачем я ездила к Симоне, а он так и не спросил.

В апреле в Мемфисе был убит Мартин Лютер Кинг, и всякие надежды на мирное решение проблемы сегрегации и городской бедноты рухнули. По всему миру, от Нью-Йорка и Мехико до Праги и Германии, прокатилась серия беспорядков и бунтов. В мае, традиционном для Франции месяце демонстраций, в парижском Латинском квартале студенты начали акцию против непопулярных реформ в образовании. Полиция приняла крайне суровые меры против бунтовщиков, и, словно фитиль от зажженной спички, во всём Париже и далее в провинциях вспыхнули волнения, которые вошли в историю как Les ?v?nements de Mai, майские события 1968 года, “красный май”. Стычка десяти тысяч студентов с полицией продолжалась 6 мая четырнадцать часов, Париж превратился в осажденный город. Толпы людей вывалили на улицы и возвели баррикады, на что силы особого назначения ответили с безжалостной жесткостью.

Незадолго до начала восстания Вадима избрали президентом Союза технических специалистов кино, и он должен был поехать в Париж на собрание. Я не желала сидеть на ферме и нянчить свою беременность, когда рядом творилась история. Увиденное поразило меня до глубины души. Разгромленные улицы, опрокинутые, горящие машины, спиленные деревья на баррикадах. Множество раненных из-за полицейских атак и пострадавших от слезоточивого газа и ожогов. Наших друзей арестовали и посадили в тюрьму, газеты ежедневно публиковали материалы о жестокости спецназа. У Вадима на собраниях кипели страсти и не утихали споры.

Затем началась всеобщая забастовка, и всякая экономическая деятельность во Франции прекратилась. В ожидании длительных забастовок народ – и я вместе с ним – начал запасаться консервами. Мятежники подожгли французскую фондовую биржу. Дабы успокоить бастующих и предотвратить гражданскую войну, де Голль объявил всеобщие выборы и на 33,3 % поднял минимальную заработную плату. Но помимо страха погибнуть или получить ранение, в воздухе витали возбуждение и надежда: может, этот странный союз студентов и рабочих сумеет сместить голлистское правительство и добиться долгожданных реформ; может, что-то переменится; может, народ не должен вести себя пассивно. Волнения быстро распространялись. Это явление стало глобальным.

К этому времени даже американские бизнесмены-лоялисты выражали обеспокоенность дефицитным военным бюджетом и тем, что происходило с концепцией по борьбе с бедностью, предложенной президентом Джонсоном. Роберт Кеннеди уже делал публичные заявления о необходимости сесть за стол переговоров с Вьетконгом. Теперь в своей предвыборной кампании он обещал открыть новые широкие перспективы перед чернокожими, производственными рабочими и молодежью, а также прислушаться к тем, кто выступает против войны. Всё должно было решиться на предварительных выборах в Калифорнии. Мы с Вадимом внимательно слушали новости по радио, и, судя по медленно поступающим результатам, Кеннеди побеждал. Но утром пришло ужасное известие о том, что и его убили. Казалось, наступил конец света.

Я была на шестом месяце беременности, и Вадим решил вывезти меня из города, поэтому мы сняли дом на море, в Сен-Тропе, на паях еще с одной супружеской парой. Тот факт, что муж был наркоманом и вместе с женой прихватил молодую подружку, усугубил мое чувство одиночества. Наверное, год или два назад это не оказало бы на меня такого воздействия. Я сочла бы это одним из негативных моментов нашей с Вадимом жизни и постаралась бы отвлечься. Но теперь я нашла убежище в собственном мире, укрылась в коконе беременности. Бо?льшую часть времени я покачивалась на ласковых волнах Средиземного моря, лежа на надувном плоту с “Автобиографией Малкольма Икса” (не самое подходящее для меня чтение в те дни) и подставив солнцу живот. Книга сильно взбудоражила меня. История Малкольма открыла мне окно в реальность, которой я не замечала. Но самым большим откровением стало то, как резко может измениться человек. Я завороженно следила за превращением Малкольма Литтла – наркомана, главаря криминальной группировки, способного бить женщину, уличного хулигана и сутенера – в гордого, честного и образованного Малкольма Икса, который утверждал, что белый человек – это дьявол во плоти, и в конце концов завершил свое духовное становление в Мекке. Там белые из разных стран приняли его по-братски, и он понял, что слово “белый” – как он его понимал – подразумевает не столько цвет кожи, сколько поведение некоторых белых и их отношение к людям с кожей другого цвета и что не все белые – расисты. Когда его убили, американская пресса изображала его разжигателем национальной розни. Так или иначе, пережив всё самое страшное, он стал духовным лидером. Как такое могло случиться?

Тем летом в Сен-Тропе я принялась исследовать собственную душу – хотела понять, что за белый человек я сама. Из общих соображений я не была расисткой, однако не могла утверждать этого с уверенностью, потому что мало общалась с чернокожими. Это надо было менять. Малкольм впервые заставил меня взглянуть на расизм глазами чернокожего. Я только не могла согласиться с его отношением к окружавшим его чернокожим женщинам – как правило, он видел в них безучастных, бессловесных и покорных служанок. Труднее всего распознать что-то неправильное там, где с виду всё нормально.

Я прочла эти две книги, “Деревню Бенсук” и “Автобиографию Малкольма Икса”, одну за другой и еще больше усомнилась в том, что надолго задержусь в мире Вадима. Если такой человек, как Малкольм Икс, способен на перемены, то и я смогу. Мне не хотелось помереть, так и не совершив ничего сто?ящего. Но я по-прежнему не мыслила себя одинокой, без Вадима, и не только потому, что ждала ребенка, – я была вовсе не уверена, что выживу в одиночку.

В июле мне прислали сценарий “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?” по одноименной книге Хораса Маккоя. Мне она раньше не попадалась, а Вадиму очень нравилась. Она пользовалась успехом у французов с левыми взглядами, которые считали ее первым по-настоящему реалистичным романом. Сценарий был не блестящий, но Вадим считал, что фильм получится выдающийся, и настоятельно советовал мне сниматься в нем. Я согласилась. В сентябре мне предстояло родить, а съемки должны были начаться через три месяца после этого.

В конце августа мы вернулись в Париж, и нас пригласили в американское посольство посмотреть, как в Чикаго конвенция Демократической партии выдвигает Губерта Хамфри кандидатом в президенты. Когда объявили, что Хамфри выиграл (в знак протеста против войны он не выступал), посол Сарджент Шрайвер сказал: “Они посадили в Белый дом Никсона”. Телевизионные камеры переместились с процедуры голосования на улицы Чикаго, где полиция по приказу мэра Ричарда Дейли избивала и травила слезоточивым газом тысячи абсолютно мирных демонстрантов; 668 человек бросили за решетку.

У меня и мысли не возникло, что придет время, и один из лидеров той демонстрации, Том Хейден, станет моим мужем.

Через месяц я должна была родить. Я хотела, чтобы роды прошли, как положено природой, поэтому записалась на курсы подготовки в Париже, но не поверила, что учащенное дыхание может ослабить боль от схваток, и перестала посещать занятия. В то время невозможно было заранее узнать пол ребенка, но я надеялась, что у меня будет девочка. Я придумала ей прекрасное имя – Ванесса. Ванесса Вадим. Мне нравилась аллитерация. Кроме того, я восхищалась Ванессой Редгрейв – выдающейся актрисой и сильной, уверенной в себе женщиной; она была единственной из известных мне актрис, которая активно занималась политической деятельностью, хотя подробностей этой ее деятельности я не знала. В каком-то журнале, помнится, писали, что она, по ее собственному признанию, на сон грядущий изучала кейнсианскую экономическую теорию[39]!

Мне зарезервировали палату в престижной частной клинике в предместье Парижа, где появился на свет и сын Катрин Денёв, Кристиан. В пять утра перед родами я проснулась на нашей ферме с мыслью, что сейчас умру. Интенсивность боли превзошла все мои ожидания, и я заподозрила что-то неладное – где постепенное нарастание, отошедшие воды, слабые схватки, которые должны были стать сигналом к тому, что пора ехать рожать? Вадим помчался со мной в клинику, а я металась в нестерпимых муках. За полмили до больницы у нас кончился бензин, и остаток пути Вадиму пришлось нести меня на руках. К шести утра я уже лежала на столе, почти в беспамятстве, с аспираторной маской на лице. Это было похоже на изнасилование. Кажется, засыпая, я подумала, что не так всё это себе представляла. Я ощутила давление хирургических щипцов, мужской голос, доносившийся откуда-то издалека, велел мне тужиться, а потом я отключилась. В момент рождения моего ребенка я оказалась в бессознательном состоянии.

Когда я очнулась в послеоперационной палате, было почти восемь часов утра; у меня всё болело, я плохо соображала и пыталась понять, что же произошло. Повернув голову, я увидела в стоящей рядом кроватке запеленутого младенца. Это что – мой ребенок? Мальчик или девочка? Меня охватила слабость, и я снова погрузилась в дремоту. Потом пришел врач и сказал мне, что я родила девочку. Ванессу. На нем были бриджи для верховой езды (когда ему позвонили из больницы, он как раз собирался на лисью охоту), и он предъявил мне свой укушенный палец – это я его укусила во время родов. Отлично!

– С ребенком всё нормально?

– Да, – ответил он.

– Зачем мне дали наркоз?

– Вам было очень больно, – ответил он, защищаясь.

– Но… – я хотела сказать, что сначала он должен был спросить меня и что я очень надеялась родить без постороннего вмешательства. Как выяснилось, этот злодей-доктор в бриджах буквально порвал меня своими щипцами, хотя позже медсестры уверяли меня, что без щипцов было не обойтись.

Я попросила дать мне ребенка и еще долго лежала, глядя на нее. Я чувствовала себя уставшей, подавленной и очень сердитой. Меня перевели в красиво обставленную палату, медсестра принесла мне дочку, когда пора было кормить, и снова куда-то унесла ее. Я спросила, нельзя ли оставить девочку со мной, но мне ответили отказом. Я не стала спорить, решила, что медсестрам виднее.

Вадим привел Натали, но сестры сказали, что дети “разносят инфекцию” и им нельзя заходить в палату, поэтому Натали стояла в коридоре, прижав нос к стеклу моей палаты.

Всё это случилось 28 сентября, и это был день рожденья не только Ванессы, но и Брижит Бардо. Брижит предвидела такое совпадение и прислала мне капусту с открыткой, на которой было написано: “Во Франции детей разносят не аисты – их находят в капусте”. Меня навещали друзья – и кто-то из них, а вовсе не Натали, принес инфекцию. Я заболела, и мне на какое– то время запретили кормить грудью, чтобы не подвергать риску ребенка. Мне нравилось ощущать, как в грудь приливает молоко. Нравилось, что у меня есть грудь! Нравилось, что хоть теперь, когда я войду в дверь, первым пересечет порог не мой нос.

Спустя несколько дней я уже могла вставать. Чтобы сбросить набранный вес до начала съемок, я начала выполнять в ванной комнате балетные приседания. Но от этого открылось кровотечение, мне пришлось на неделю задержаться в больнице, и я видела Ванессу только во время кормлений. Я застряла в больнице. Я была больна, как болела моя мать! Это было ужасно. Я понемногу кормила грудью, но сестры докармливали Ванессу (без моего ведома), поэтому и тут я не преуспела – и сделала вывод, что матери из меня не получилось.

Через неделю Вадим забрал меня домой. Перед клиникой дежурили папарацци, у меня сохранились кое-какие из сделанных ими снимков. Я держу на руках ребенка и разглядываю его, на лице у меня выражение неуверенности – точно такое, о котором пишет Адриенн Риш в своей книге о материнстве “Рожденный женщиной”: “У меня не было возможности подготовиться к осознанию того, что я мать… я понимала, что сама еще пребываю в состоянии нерожденности”.

Моя подруга порекомендовала мне няню, простую женщину из Лондона, которую звали Дот Эдвардс, и к нашему возвращению она уже прилетела и ждала нас на ферме. Она взяла на себя уход за Ванессой, как когда-то няни ухаживали за мной и моим братом. А что, бывает иначе? Я, как моя мать, целый месяц лежала в кровати и ревела, непонятно почему. Мне казалось, что пол уходит из-под моих ног. Ей-богу, Ванесса это знала. Чувствовала какой-то непорядок и у меня на руках всегда плакала. Дот говорила, что у нее колики, но я-то лучше знала.

Чтобы понять свою маму, ее состояние во время моего появления на свет и то, как оно могло повлиять на меня, я много читала о послеродовой депрессии – о том, как после рождения ребенка застарелые, неизлеченные травмы вновь будоражат не только тело, но и психику; как эти “воспоминания” иногда проникают через глубинные барьеры в психике и погружают тебя в тоску. Возможно, когда родилась Ванесса, ко мне, как в раннем детстве, вернулось чувство грусти и одиночества. Однако в те годы, к сожалению, о послеродовой депрессии мало что было известно, поэтому вместо того, чтобы относиться к своей депрессии как к нормальному явлению (проклятые щипцы усилили эффект), я просто решила, что потерпела полное фиаско, что рождение дочери, уход за ней, мои чувства к ней, как, видимо, и ее ко мне, – всё это оказалось совсем не таким, как я ожидала. Не знаю, как справляются с депрессией другие женщины, которые не могут позволить себе нанять такую помощницу, какой была для меня Дот. Думаю, отчасти поэтому я занялась впоследствии проблемами малоимущих молодых матерей и их детей.

Не сумев наладить кормление грудью, я бросила эту затею и обратилась за советом, чем кормить ребенка, к Адель Дэвис, признанному авторитету и поборнице здорового питания.

Когда Ванессе исполнилось три месяца, мы уехали в Голливуд, и я начала готовиться к съемкам в фильме “Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”. В Беверли-хиллз я отнесла свое дитя к педиатру с традиционными взглядами и пожаловалась, что она всё время срыгивает.

– Какой смесью вы ее кормите? – спросил доктор.

– Той, что рекомендует Адель Дэвис, – ответила я. – Сухой концентрат телячьей печени, концентрат клюквенного сока, дрожжи и козье молоко. Но, конечно, пришлось сделать дырочку в соске побольше…

На несколько секунд он потерял дар речи, а потом расхохотался.

Мы перешли на “Симилак”[40] – опять я села в лужу.