ГЛАВА ПЕРВАЯ

С комсомольского собрания возвращались шумной гурьбой. То, чего не посмели или не успели высказать там, за низенькой трибуной, обтянутой красным плюшем, теперь наперебой выплескивали тут, под широким донецким небом, без президиума и протокола, не выбирая выражений. Топали туфлями, пыхтели сигаретами, широкими клешами поднимали пыль во всю ширь дороги. Больше всех горячился Вадим Гайворонский.

— Не пойму я, братцы мои! — рассекая ладонью воздух, восклицал он. — Комсомольский секретарь — это что, пожизненная должность или как?.. Почему опять Кульков? В ПТУ Кульков, на шахту пришли — ему и тут секретарский портфель!

— Ты же сам выбирал, — осек его Виктор Тропинин, спокойный рассудительный парень, дружок Гайворонского. — Руку поднимал? Поднимал. Чего же петушишься? После драки кулаками размахивать каждый горазд! Почему на собрании не поднялся и не сказал открыто и честно: не хочу, мол, Кулькова! Твое отношение к нему — сугубо личное. Ты не прав.

— Почему не прав? Что я, не знаю Кулькова? Диплом ему выдали липовый. Он же половину занятий пропустил. Когда ему было их посещать? То собрания да совещания, то слеты, то еще что-то. В горном деле он ни бэ, ни мэ, ни кукареку.

— Он неплохой организатор, — настаивал Тропинин. — А это так же важно, как то, что из тебя выйдет хороший проходчик. У каждого свое призвание в жизни.

Шахтеры подходили к поселку. Навстречу зачастили спешащие на смену люди. Коротко здоровались, обменивались новостями, на лету пожимали руки, отпускали едкие шутки. С оглушительным треском промчался на мотоцикле Гриша Ефимов (опять снял глушитель) — неизменный барабанщик местного оркестра, безотказный в работе человек и толковый подземный слесарь.

Прошли два неразлучных друга — Кошкарев и Дутов. О чем-то рассудительно беседовали, один медленно: разводил руками, другой так же медленно кивал головой, соглашался.

«Значит, на участке все в порядке, уголек течет, как положено, — подумал Тропинин, — иначе ссорились бы».

День тихо угасал. Солнце будто зависло над ставком и не хотело опускаться за горизонт. Стояла вторая половина августа, пора, когда над Донбассом стихали знойные, песчаные суховеи и устанавливалась благостная погода. Время дождей еще не пришло, но жара иссякла, а холодный северный ветер пока не достиг этих мест. Голубая спокойная тишина висела над желтой, пожухлой степью, дымящимися терриконами, стлалась над поселком, плыла дальше, к горизонту, и сливалась там с белесой дымкой надвигающейся осени.

Высоко в небе, над головами ребят, проплыл клин журавлей. Вадим замедлил шаг и посмотрел вверх. Приотстал и Витька.

— Слышь, Вить, а они ведь из воронежских степей.

— Почем знаешь?

— Родные какие-то… чебрецом запахло…

Несколько минут шли молча. Тропинин в такт шагам широко размахивал руками, будто шел на лыжах, отталкиваясь длинными палками. Рядом с ним шагал Борис Дербенев, товарищ по бригаде, узкий, нескладный, и еле заметно улыбался. Они приближались к поселку. Слева белело здание клуба, справа трехэтажной глыбой высилась десятилетка, а за ними стройными рядами домов разбегались улицы поселка. Опустевшая было дорога вновь заполнилась шахтерами.

— Эй, комсомолисты, кого вождем выбрали?

— Хотели Володю Пузачева, а вот Гайворонский Кулькова предложил. Его и выбрали. — Борис сдерживал смех.

Посмеиваясь, шахтеры прошли мимо.

Смутно было на душе у Вадима. Он сам не мог понять отчего. И это собрание, которое не понравилось ему с самого начала, потому что в президиум не был избран Витька, а иные, менее заслуженные комсомольцы с других участков, и это непонятное для него избрание секретарем Кулькова, и спор с Виктором, в котором он чувствовал себя безоружным, и, наконец, этот тоскливый журавлиный крик.

Как на огромном полотне, объемно и четко появилась мать. Встала даже не зрительно, а заполнила всего, все его существо. Он любил мать, тосковал по ней беспредельно. Особенно было трудно в первые годы учебы в ПТУ. Она снилась ему по ночам, он часто думал о ней на занятиях, в столовой, в общежитии. И мучился Вадим непрестанно оттого, что не послушался этого самого дорогого для него человека и все-таки ушел учиться на шахтера.

«Вадюша, тяжелая это работа, не для тебя она, такого маленького, хрупкого. Случаи там всякие бывают, сынок, — умоляла мать и крепко прижимала его к груди, словно хотела защитить от всех бед, которые свалятся на него в его будущей суровой шахтерской судьбе. — Других профессий мало, что ли?.. На столяров учат, на токарей, на строителей. Чем плохо? Ну что тебе дались эти шахтеры!»

Вадим молчал и вроде бы тем самым соглашался с матерью, но про себя по-прежнему убежденно твердил: буду шахтером! буду!

Видел однажды в кино, как крепкие здоровенные парни в жестких брезентовых робах, в касках, с горящими звездочками на лбу, с черными лицами, выпрыгивали из темной ниши, будто из пасти огромного чудовища, и потом важно шагали по тоннелю, среди хаоса кабелей, вагонеток, причудливых арок, как входили в клеть, подцепленную к толстенным железным канатам, и потом рванулись все вместе вверх к ветру, к земле, к солнцу.

У Вадима захватило дух, а когда шахтеры выехали на-гора, пошли по шахтному двору, большие и чумазые, с непогашенными лампами на лбу, при ослепительном свете солнца, и суетливые пионеры, симпатичные девушки охапками бросали им под ноги букеты, ему до невыносимости захотелось быть среди них, идти рядом по хрустящему цветочному ковру…

Детская мечта выучиться на машиниста тепловоза растаяла, как дым. О ней стало стыдно вспоминать. И уже в восьмом классе вопрос о выборе профессии был решен. Ни уговоры, ни слезы матери не помогли. На следующий год он явился домой в форме пэтэушника.

— Кем же ты будешь, сын? — спросила мать.

— Проходчиком, мама, — гордо ответил Вадим.

— Что же это за работа такая?

— Это люди, которые под землей впереди всех идут, дорогу в камнях пробивают. Понимаешь, мам… — начал увлеченно рассказывать он. — На глубине семьсот метров геологи обнаружили пласт угля. Как до него добраться? За дело берутся проходчики. Прорубают ствол на семьсот метров вглубь, ну это вроде колодца такого, только намного шире и больше…

— Господи, а если на голову что упадет, с такой-то высоты? — охала мать.

— Не упадет, там всякая защита есть, — торопливо успокаивал сын. — Так вот, достигли мы угольного пласта, а дальше что? Дальше опять проходчики прорубают в камнях разные выработки, штреки, ходки-квершлаги — ну, тоннели такие, по которым и уголь в вагонетках возить будут, и люди передвигаться, и машины всякие, и все прочее. Так что проходчики самые что ни на есть главные люди, под землей.

— А если этот тоннель обвалится, ведь тяжесть-то какая, семьсот метров и все каменья, как же такую пропасть удержать? — сокрушалась мать.

— Ну, мам, ну, как ты не понимаешь. Тоннели крепятся. Подпорками такими из дерева, железа, бетона. Никогда он не обвалится. Там все рассчитано, все по науке. Нас вот три года учат этому. Это тебе не кирпичи класть — тяп-ляп — и готово! — гордился Вадим.

— Так кирпичи-то на солнышке, при свежем воздухе, небо над головой, а не каменья. — Мать вздыхала.

— Ничего ты не поняла, мам, — сердился будущий шахтер, — сто лет там люди работают. Это же так интересно!

Разбередил клин журавлей Вадькино сердце. И ковыльную степь под Воронежем вспомнил, и мать свою среди густых хлебов.

«Надо написать маме письмо, — решил он. — Работа, танцы, собрания, минуты свободной нет. А она каждый день почтальона выглядывает».

Витька ушел шагов на десять вперед, и Вадим видел его вихрастый затылок с длинными волосами, которые смешно подскакивали вверх в такт его шагам.

Друзья миновали клуб и медленно шли по широкой, усаженной кустами и деревьями улице. Во дворах шумела детвора, наслаждаясь свободой последних дней каникул.

На остановке толпилась молодежь. Подъехал автобус, и все хлынули в открытые двери. Вадим увидел знакомую девушку.

— Маринка, куда это вы?

— В театр, моряков смотреть! — Она приветливо помахала рукой. — Поехали с нами.

— Не могу. Нам в третью…

— Шахтеры вам уже не пара! — поддел Борис.

— У моряков любовь горячей! — весело стрельнула в парня статная дивчина с иссиня-черными цыганскими глазищами.

Витька хотел было вступить в разговор, даже приготовил фразу: «А у шахтеров она глубже», но встретился с этими глазами и замер, как завороженный. «Боже мой, неужели такие красавицы в нашем поселке живут?» Он остановился, раскрыл рот, но черноглазая с улыбкой скрылась в автобусе.

Парни подходили к общежитию, когда из-за угла навстречу им вышел Петр Васильевич Михеичев, пожилой сутулый шахтер, их бригадир.

— Что в забое? — спросил, здороваясь со всеми за руку.

— Убрали породу, поставили арку крепления, вторая смена докрепит, начнет бурить, — Виктор отвечал спокойно, рассудительно, и, глядя со стороны, можно было подумать, что это не двадцатилетний парнишка, а бывалый шахтер, с солидным подземным стажем.

— Трубы нарастили? — поинтересовался бригадир.

— Нет, — Витька опустил голову.

— Да что же это такое, черт возьми! — возмутился Петр Васильевич и хлопнул ладонями себя по бедрам. — Вы что, задохнуться хотите без воздуха?

— Просто мечтаем об этом! — так же резко сказал Борис. — Посчитаем за счастье дуба врезать в забое без кислорода!

— Так труб же нет, — сглаживая резкость Бориса, тихо сказал Тропинин.

— Как нет? — оторопел Михеичев.

— Очень просто, — набычившись, бросил Борис. — Позаботиться о том, чтобы были, некому.

— Сами знаете, у меня отгулы… — примирительно молвил бригадир. — А Плотникову доложили?

— Начальнику уголь нужен, а мы хоть в три дуги загнись в своем штреке! — Борис опять вспылил. — Десять метров полиэтиленовых выписал, а какой от них толк! Лопаются, как… — Борис сплюнул и отвернулся.

— Ты что… первый раз в забой спустился?! — набросился на него Михеичев. — Не знаешь, как этими трубами пользоваться? Одну в одну пропустить, получится двойная. Дак не лопнет.

— Пошел ты со своей рационализацией знаешь куда!.. — свирепел Борис. — Нам за погонные метры проходки платят. Какого хрена я битый час должен возиться с этими идиотскими трубами?

— А кто за тебя будет это делать? — твердо спросил бригадир.

— Тот, кто изобрел трубы, — подсказал Вадим.

— Какой-то прохвост в роли изобретателя три копейки сэкономил на материале, а в шахте сотни рублей на ветер из-за него летят… — Борис чертыхнулся.

— Изобретателя нам наверняка не удастся отыскать, — Михеичев понял, что спор получается беспредметным, вентиляционные трубы из нового материала действительно очень низкого качества, но других нет и работать надо с теми, какие есть. — Приходится мириться, — заключил он.

— Слишком долго вас приучали мириться со всем, — отрезал Борис. — У вас это уже в крови. А нам такое незачем. Мы не хотим расплачиваться за ошибки других!

— Эк, куда хватил! — Старый шахтер пристально посмотрел на Дербенева: — «Мы… вы…» Это что же, племена такие?

— Племена одни, взгляды разные.

— Ты вот что, Борис Петрович, рассуждения свои оставь при себе. Я институтов не заканчивал, а ты, коль пришел в забой, будь добр, честно работай! В третью смену пододвиньте вентилятор, нарастите трубы, а то и до беды недалеко.

Проходчики помолчали. Над северной окраиной поселка клубились белые облака и за ними, словно вымытое прозрачной синевой, простиралось бездонное небо.

— Правду ведь говорил Кульков, — Тропинин замедлил шаг, ждал, когда друзья поравняются с ним. — Кто, в самом деле, хозяин шахты? Мы, конечно.

— Посмотрел бы я на этого хозяина, когда его турнут в три шеи с шахты за что-нибудь, — Борис похлопал Витьку ладонью по плечу — мол, давай, давай, заливай.

— Ага!. За что-нибудь? — поймал на слове Витька. — За прогул? За пьянство, за нарушение ПБ, да? Но какой ты в этом случае хозяин, если шкодишь своему хозяйству?!

Они зашли в общежитие, протопали по коридору, открыли свою комнату. Все три койки были аккуратно застелены, на столе лежали газеты и одно письмо.

— Кто-то должен сбацать польку-бабочку! — Вадим поднял конверт над головой, повернулся к Борису. — А ну-ка, Боренька, с выходцем, да вприсядку!

Тот, не долго думая, хлопнул в ладоши, присел, потом быстро подпрыгнул и, изловчившись, выхватил из рук Вадима письмо. Прочитал обратный адрес, медленно сел, торопливо распечатал конверт и стал читать. Письмо было от сестры.

Виктор рассеянно копался в своей тумбочке, вытаскивал, перекладывал вещи с места на место, хмурил лоб, будто искал что-то и не мог найти.

— Так вот, Витенька! Какой я, едри те три дрына, хозяин!.. — Вадим, уперев руки в бока, сверху вниз смотрел на друга. — Если мне вместо хороших материалов суют в забой всякое дерьмо в виде полиэтиленовых труб. Как хозяину, они мне не нужны. Если я так буду хозяйствовать, то, сам понимаешь, вылечу в трубу.

— Ты носишь в кармане комсомольский билет, — Витька перестал копаться в тумбочке, — но ты хоть раз зашел в шахтком, рассказал о недостатках, попросил помощи, совета? Молчишь. Мастак побузить на задворках. А дело должен делать кто-то другой, хотя бы тот же Кульков.

— От Васеньки толку, знаешь… Одна пыль столбом. — Вадим безнадежно махнул рукой. — Что шеф скажет, то и будет.

— Ты катишь бочку на Кулькова, говоришь, не такой он. Буквально вчера я был невольным свидетелем его разговора с заместителем директора по снабжению. Заметь — вчера. Когда Кульков был всего лишь секретарем участка, а не шахты. Семен Гаврилович, говорит ему, не хотелось бы с вами ссориться… И рассказал об этих самых полиэтиленовых трубах. Тот отвечает: не я их, мол, изготовляю. А Кульков свое: на семнадцать-бис бесперебойно получают прорезиненные. Позвоните в комбинат, в министерство, вам виднее, но трубами постарайтесь обеспечить, иначе я не смогу больше сдерживать своих комсомольцев. Они рвутся на прием к секретарю райкома партии. Их несомненно примут, выслушают и сделают выводы.

— Ну и что?

— Что «ну и что»?

— Труб наш снабженец не достанет, отделается выговором, и все покатится по старинке. — Вадим сел.

— Тебе всегда все ясно. Поживем — увидим. — Виктор захлопнул тумбочку, занятия для рук там не нашлось.

Он опять подумал о жизни, о том, какая это сложная и радостная штука, и, наверное, никак нельзя без этих малых и больших сложностей, без них она, жизнь, была бы неинтересной, скучной и однообразной. Посмотрел в окно и вдруг представил, как наступит осень и как хорошо будет забраться с Вадимом в заросшую деревьями балку, валяться там по мягкому ковру опавших листьев, молча лежать на спине, смотреть в небо и мечтать. Он, Витька, сорвет несколько веток калины, отнесет в забой, сунет за распил и сам будет дивиться неестественной яркости горящих гроздьев среди серого однообразия породы.

«Чудак!» — скажет Вадим, а потом замолчит и надолго задумается. Может быть, он тоже будет думать о том, как хрупка и нежна эта веточка среди грозной мрачности подземелья и как силен человек, проникший сюда.

Потом они выедут на-гора и опять, уже в который раз, удивятся пронзительной яркости дня, радостной отчетливости цветов, деревьев, неба. И даже тогда, когда по окну застучат нудные осенние дожди и окончательно смоют все краски ушедшего лета, в душе Витьки загорится радостное нетерпение от ожидания предстоящих перемен в природе, а может, и в его жизни.

Тропинин вздохнул. Борис дочитывал письмо, громко сопел и все ниже опускал голову. Невеселые, знать, вести прилетели к нему. Витька походил по комнате, вновь присел у тумбочки, что-то искал.

«Неужели такая девушка может полюбить? — подумал он, перебирая в руках открытки с изображениями актрис. — Далеко всем им до нее, хоть и знаменитые…» Витька хлопнул дверцей, с разбега плюхнулся на кровать.

Над Донбассом стремительно сгущались сумерки.