ГЛАВА ШЕСТАЯ

Совещание инженерно-технических работников Первого западного участка затягивалось. Обсуждаемый вопрос был сложен со всех точек зрения. Трудность разрешения усугублялась неожиданностью его постановки.

Действительно, еще вчера о новой угледобывающей технике никто не думал не гадал. Дай бог, с бремсбергом-то благополучно раскрутиться, а тут, как среди лета снег на голову…

«Это же надо перестраивать работу всей лавы, всего участка!» — Иван Емельянович хватался за голову.

Главный восседал в своем кресле на этот раз спокойный, уверенный, говорил ровным голосом, не допускающим, однако, возражений.

У противоположного конца стола примостился Клоков и больше слушал, чем говорил. Идея замены старой техники новой ему нравилась. К механизмам секретарь питал, можно сказать, нежную любовь. Но сегодня в душе его поселились сомнения. Они были еле заметны, и Егор Петрович, внимательно слушая высказывания сторонников и противников комплекса, стремился вникнуть в суть спора, понять проблему, чтобы четче определиться самому.

— Тебе бы, Плотников, обушком рубать уголь. Потихоньку, и никаких проблем, — Станислав Александрович приподнял над столом руки, развел их в стороны. — Так оно, конечно, спокойнее, но кто уголь стране будет давать?

— Струг не обушок… И с планом мы справляемся.

Плотников почти уже не возражал, все равно руководство шахты не переломишь, он только оттягивал тот неприятный момент, когда надо окончательно согласиться и, засучив рукава, ломать к чертовой матери давно устоявшиеся порядки, привыкать к новой технике, новой технологии, к новым заботам и непредвиденным осложнениям. А они будут, ох, сколько их будет! В голове его сквозила тонко, как мышиный писк, жалоба: «Ну, почему все это на мою голову? Чем я хуже других?»

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. — Главный изобразил на лице жалкое подобие улыбки. — Лава стоит, бригада бездействует, самое время подготовить фронт работ.

— Но ведь…

— А сам комплекс, — он прервал Плотникова, — спустить в шахту и, как только бремсберг станет в строй, загнать его в лаву.

— Шахтеров нужно обучить работе на новой технике, — осторожно вставил Клоков.

— Пусть обучаются. Кто не дает? Учебный комбинат работает в три смены. А у Плотникова половина участка в отгулах. Самое время учиться. Лучшего не будет. Не ждите.

— Пожалуй, в этом есть зерно, — согласился секретарь.

— Спасибо, Егор Петрович, — Станислав Александрович картинно склонил голову — видишь, мол, не мелочусь, предлагаю нужное дело; можно сказать, вопрос государственного значения, а вас приходится уговаривать..

— Первая западная лава как будто специально нарезана для новой техники. Все есть. Мощность пласта, длина загона, относительно устойчивая кровля, твердая почва — буквально все! — Главный инженер встал, со скрипом отодвинул массивное, обтянутое дерматином кресло.

— Но… — Клоков тоже поднялся со стула. — Есть одно «но».

Слово «но» секретарь произнес несколько резче, опять же не оттого, что питал антипатию к главному инженеру за его развязное отношение к подчиненным, совсем не поэтому. Его сомнения несколько конкретизировались, и он вступал в спор с самим собой, чтобы убедиться полностью.

«Опровергни меня, докажи свою правоту, и я обеими руками проголосую за новшество».

— Забой откаточного штрека подвигается с помощью буровзрывных работ. Кроме породопогрузочной машины, морально устаревшей, механизации никакой. Никакой! — твердо повторил Егор Петрович. — Максимум через месяц комплекс задавит штрек.

— Как пить дать! Через две недели…

— Погоди, Иван Емельянович, — остановил его секретарь. — Не получится ли так: лава на полную мощность качнет уголь, а его некуда будет грузить? Порожняк некуда загнать? — Клоков не утверждал, а спрашивал.

— Именно так и получится, — Плотников ухмыльнулся.

— Помолчи, Плотников! — Главный ударил ладонью по столу. — Какого… — он посмотрел на Клокова и от соленого словца воздержался. — Почему ты руками и ногами отпихиваешься от новой техники? Не умеешь построить работу по-новому? — зловеще спросил он. — Не хочешь?

— Писать заявление об уходе?! — Иван Емельянович достал платок и резким движением вытер шею.

— Эк, чего захотел! — Главный понял, что разговор на резких тонах ни к чему не приведет, да и присутствие Клокова сдерживало его пыл. — Мы тебя заставим работать, — тихо добавил он. — Ты коммунист! — постучал костяшками пальцев по столу. — Знаешь свой долг и обязанность, а также меру ответственности.

— Как прикажете строить работу по-новому при старой технике в штреке? — спросил Плотников. — Вот и Егор Петрович об этом говорит. Задавит же комплекс штрек, задавит…

— Положение действительно серьезное, но выход надо искать, — вступил в разговор начальник ВТБ Игнатов. — Может, объявить проходку скоростной?

— Вот именно, «объявить», — обиделся Иван Емельянович. — За счет чего эту самую скорость набирать?

— Уплотнить график работ, — советовал Сергей Сергеевич.

— А разминовку под лавой ты мне удлинишь?

— Сам рыл! — Главный повысил голос. — Никто не виноват, что она у тебя куцая получилась.

— Я не провидец. Я не знал, что мне придется в пожарном порядке забой штрека двигать.

— Для того чтобы качественно работать, особая прозорливость не нужна, — сказал Клоков. — Разминовка под лавой у него паршивая. Короткая, формула закруглений по паспорту не выдержана, там постоянно бурятся вагонетки. Над предложением Игнатова следует подумать. Проходчики на участке Плотникова квалифицированные, толковые… Поговорить надо с людьми, объяснить положение, и, я думаю, скоростная проходка поможет выправить дело.

— Временно поможет, — тихо согласился Плотников.

Он представил всю кутерьму, сопутствующую скоростным методам работы в неподготовленных условиях, до предела напряженный ритм работы, бессонные ночи, заполненные нервотрепкой дни, раздраженное состояние проходчиков, выбитых из привычной колеи, давление начальства — «давай, давай», — и в душе у него росла ноющая пустота.

— Почему временно? — спросил Игнатов.

— Потому что невозможно гнать штрек вплоть до границ шахтного поля скоростным методом. Изо дня в день, из месяца в месяц. Пороха не хватит.

— На Восточном крыле работает новая породопогрузочная машина… — Игнатов умолк, полагая, что вопрос ясен.

— Опять будут сложности с ОКРом. Они ее ждали, как бога… — По голосу главного чувствовалось, что он не возражает против перегона машины с востока на запад.

— Без сложностей не обойтись, — вздохнул Клоков. — Придется отбирать, иного выхода не вижу.

За окном пошел снег. Густой пеленай закрыл поселок, вмиг застелил шахтный двор белым покрывалом.

— Старую ППМ[3] можно демонтировать? — Плотников обращался к главному, но головы не поднимал.

Станислав Александрович ответил не сразу. Почесал затылок, побарабанил пальцами, потом решился:

— Можно. Демонтируй! — И к Клокову: — Уговорим ОКР, Егор Петрович? На вас надеюсь.

— Попробуем воздействовать на сознательность.

— Вопрос о ППМ решим. Будет у тебя новая машина! — Главный чуть погладил Плотникова теплым взглядом, будто преподнес дорогой подарок, которым оба остались довольны.

Иван Емельянович молчал. Не знал, радоваться ему или огорчаться. Новая машина намного производительней старой, но полностью скоростной проходки за ее счет не обеспечишь.

На участке бурно закипела авральная работа. Минуты сжались и поскакали торопливыми секундами, отсчитывая смену за сменой. В лаве кишмя кишели шахтеры, демонтировали транспортер, разбирали струг, переделывали крепь; шум, гам, стук и скрежет не смолкали круглые сутки.

И в шахте, и на-гора до хрипоты в голосе шли споры о целесообразности перехода на новую технику. Находились сторонники комплекса, немало было и противников. По участку густо ползли слухи. И о том, что у новой машины много автоматики, а на нее под землей надежда плохая, выйдет из строя — ищи-свищи слесаря. Приводились примеры с соседних шахт, где эти комплексы давно рубают уголь, и в большинстве своем неутешительные. Говорили и о том, что повысятся нормы выработки.

Тут же находились совершенно противоположные примеры с тех же шахт. И угля качают больше, и заработок резко повысился, и почти исчез ручной труд, и, что немаловажно, надежнее стала кровля над головой, работать стало намного безопаснее.

Плотников почти не выезжал из шахты.. Почернел, осунулся, голос охрип и приобрел какой-то злой, лающий оттенок. В лаву частенько заглядывало начальство. Приходил Клоков, давал дельные советы. Но и без этого работа на участке шла споро. Иван Емельянович умело руководил комплексом подготовительных операций.

На-гора кружила метель, тянула поземка, шахтерский поселок белел шапками крыш, дома будто присели и походили на погрузившихся в глубокую думу мудрецов. В морозной стыни трещал в ставке лед, в фермах копра гудел ветер, и по ночам над всем этим ярились звезды, и в синем ореоле плыла огромная луна.

Возвращаясь как-то со смены, ребята из бригады Михеичева спустились в квершлаг и, удивленные, остановились. Подъездные пути, вплоть до плит, были густо забиты вагонетками, козами, платформами с новенькими узлами и агрегатами, с чистенькими тумбами крепи. Новая техника стояла на старте, блестя в лучах коногонок заводской смазкой.

Проходчики с восхищением рассматривали агрегаты, дивились пытливости человеческого разума, мастерству рук, уважительно гладили холодный, еще не побывавший в работе металл и с удовольствием похлопывали заскорузлыми ладонями по бокам могучей машины.

Позади этой вереницы разрозненных узлов стояла новенькая породопогрузочная машина. Путь ее лежал к ним, в забой штрека.

…После трудных, суматошных дней, вызванных обвалами в бремсберге и заменой техники, Первый западный участок нарезал новую печку, затянул и смонтировал комплекс и, наскучавшись по большому углю, рванул вперед на полную мощь. Антрацит тек круглые сутки сплошной черной рекой. Солидно искрясь в лучах шахтерских лампочек, он плыл по конвейеру и с хрустом плюхался в вагонетки.

Механизированный комплекс работал как хорошо отлаженные часы, делом опровергая сомнения скептиков. Участок опять оказался в центре внимания всей шахты. На рабочих очистного забоя смотрели как на первооткрывателей и потихоньку, но откровенно завидовали.

В первую же неделю работы старый план добычи участок перекрыл вдвое. Плотников повеселел, но об успехах докладывал ровным голосом, осторожно, внутренне весь сжимался, словно был уверен, что это всего лишь начало, только обман, гипноз нового, гром обязательно грянет.

Но шли дни, по штреку взад-вперед, от ствола к лаве, от лавы к стволу, сновали составы, с оглушительными хлопками подгоняли порожняк, с сочным тугим перестуком увозили груженые вагоны. Грязные от угольной пыли, вспотевшие, разгоряченные, десантом выпрыгивали из лавы на штрек шахтеры, уступая место новой смене. Лава на короткий миг умолкала, а потом вновь взрывалась грохотом подземного сражения, извергая глыбы развороченного пласта.

Жарко было и в забое откаточного штрека. Усиленная опытными проходчиками с других участков, бригада Михеичева работала в четыре смены. Трудились напористо, не жалея ни сил, ни времени. Ритм проходки был таков, что времени на раскачивание, затяжную предварительную подготовку не оставалось. График требовал действий немедленных и точных.

Грохот взрывов чередовался со скрежетом породы, забой кипел тесным каменным котлом, не затихал ни на секунду. Порой Тропинину казалось, что вот еще минута — и камень не выдержит такого натиска людей, расслабнет, превратится в рыхлую глину, и тогда можно будет работать еще быстрее, орудуя только лопатой, успевай бить крепь. Эта идея его увлекала, он спешил, представляя себе, как далеко они уйдут от лавы и там, в загадочной глубине, обязательно повстречаются с каким-нибудь чудом.

А крепкий известняк никак не хотел превращаться в глину, подавался туго, с визгом, с россыпью колючих искр, порода стонала и крошилась, как будто на самом деле старалась сберечь вековую тайну. Пот застилал глаза, немели мышцы рук, но рядом с Витькой работали друзья, с таким же упорством, постигая какие-то свои загадки; отдышаться было некогда.

Говорили мало, только о самом необходимом, потому что произношение слов тоже отбирало силы. Надо… Над ними никто не стоял, не подгонял, не повторял этого слова, оно сидело внутри каждого из них, пылью кружилось в каменной круговерти забоя, они видели его там, на-гора, в глазах уходящих со смены и заступающих на подземную вахту рабочих лавы, ощущали в крепких, без слов рукопожатиях.

Надо… А грохот лавы с каждым днем приближался, он становился все отчетливее и мощней, и уже явственно ощущалось, как дрожит угольный пласт, пищит и стреляет мелкой антрацитовой крошкой. Лава, как чудовищный, разъяренный зверь, настигала их, пожирая пласт. Позволить настичь себя проходчики никак не могли. Если нагонит, то стихнет грохот, оборвется черная река, иссякнет тот поток, ради которого все они надевают жесткие шахтерские робы и спускаются в глубь земли, в самое ее чрево.

И к Тропинину, и к Гайворонскому постепенно приходило второе дыхание. Они меньше уставали к концу смены, во время работы не суетились, движения стали размеренными, точными, почти как у Михеичева.

В отличие от Виктора, Вадим в самом процессе проходки ничего интересного не находил. Его занимало совсем другое. Он сделался важным с виду, старался ступать по земле всей ступней, уверенно и сильно, хмурил брови, но это удавалось ненадолго и тогда он подпрыгивал, забегал вперед, махал руками и уже вовсе не шел, а парил в воздухе, как бабочка. Внутри по-прежнему сидел озорной мальчишка.

— Петр Васильевич, а нам этих… ну, вы знаете… Героев дадут? Могут, а?

— За что? — разинул рот Витька.

— Тебе, Вадик, в лучшем случае, медаль вручат. Звезды буграм раздают. — Борис даже не усмехнулся.

Михеичев молчал.

— Медаль на танцах можно носить? — Вадим живо интересовался.

— Партнерше платье на груди протрешь или потеряешь. Ты уж лучше ее в коробочке под стеклом храни, — опять без улыбки посоветовал Борис.

— Какой тогда от нее толк?

— Дело не в наградах, — отозвался Михеичев. — Лава нам на плечи прет. Нужно искать выход.

— Вкалываем, как носороги, какой еще выход! — Вадим взмахнул руками, будто оттолкнул кого-то.

— Этого недостаточно, — Петр Васильевич вздохнул, и дальше шли молча.

Недельный график скоростной проходки можно было выправить ценой выходного дня. На летучке Плотников против обыкновения говорил сидя, не поднимал головы, боялся встречных взглядов. Голос звучал тихо, заискивающе. Работать в воскресенье желали далеко не все. Одних манил покрывшийся ледяным зеркалом пруд с серебристыми рыбинами, другим позарез нужна была поездка в город, третьи справляли именины, а четвертым, после напряженной недели, хотелось просто так поваляться на диване у экрана телевизора.

Иван Емельянович долго объяснял, извинялся, просил… В нарядную невзначай заглянул Клоков, отнекиваться стало трудней, проходчики нестройно согласились.

Понедельник начался с ЧП. Отгрузив из забоя отпаленную в воскресенье породу, Михеичев выключил машину и, то ли оставшись довольным ее спорой работой, то ли предвкушая следующую операцию — крепление кровли, веселым голосом скомандовал:

— Тащи арки, ребятежь, крепить начнем! — Это дело бригадир любил больше других.

Борис и Вадим рысцой нырнули в штрек. Первую арку установили с лихим перестуком ключей, гаек, взялись за другую.

— Петр Васильевич, что же это получается? — с непонятной растерянностью проговорил Борис.

— Что такое? — Михеичев сразу почувствовал неладное, остановился.

— Крепи нет.

— Совсем??

— Последняя арка.

— Не подвезли… — нараспев простонал бригадир. — Сукины дети, не подвезли…

— Кто ее мог подвезти в воскресенье? — издевательским тоном спросил Дербенев. — Вот к чему приводят авралы! Эти патриотические воскресники!

— Пойду главному звонить, — сказал Михеичев.

— Разыщите Семакова, пусть он заботится. — Борис не сдерживал своего раздражения.

— Крепите, я сейчас, — бригадир туже затянул ремень на брюках, пригнувшись, побежал.

— Минимум полтора часа коту под хвост! Тьфу ты, работнички! — Борис шваркнул ключ и сел на шпалу.

— «Коту, коту…» — передразнил его Виктор и тоже сплюнул. — Давай устанавливать колонки. Пока суд да дело, а мы забой обурим.

— За производство работ в незакрепленном пространстве у каждого из нас талоны отберут, а то и из шахты выгонят! — предостерег Борис.

— Не выгонят! — отрезал Тропинин.

— Ну, едри те три дрына! Где наше не пропадало! — Вадим направился к сверлам.

Немного помедлив, за ним двинулся Витька. Борис встал, отряхнул куртку, махнул рукой.

— Семь бед — один ответ!

Проходчики злились и на того растяпу, что не доставил вовремя арки крепления, и на себя, что идут на грубое нарушение ПБ, и, взбудораженные всем этим, работали отчаянно. Они заканчивали монтаж второй колонки, когда вернулся Михеичев. Он чуть постоял, словно ошарашенный, поводил светом коногонки по лицам замерших на месте ребят, хотел что-то крикнуть, но поперхнулся, закашлялся и, обхватив голову, сел.

— Арки привезут через час-полтора, — тихо сказал он, потом, как подброшенный, вскочил, подбежал к Вадиму, тряхнул за грудки: — Ты?

— Нет, он, — испуганно кивнул тот на Тропинина.

Петр Васильевич отошел.

— Продолжайте. В тюрьму посадят меня.

— Петр Васильевич! Полтора часа даром тратить… — Витькин голос дрожал.

— Монтируйте. За все отвечу я.

— Пару ремонтин всадим, сто лет ничего не случится, — уверенно высказал Борис.

Михеичев сам принес деревянную стойку, с глухой яростью вбил ее под кровлю.

— Дерево тоже кончилось. Все.

— Что сказал главный? — осторожно спросил Гайворонский.

— Начальника ВШТ казнить пошел, — тихо ответил бригадир. — А при чем ВШТ! — крикнул он. — Самому головой думать нужно было! ВШТ в воскресенье не работал. Он отдыхал. Они не могли знать, что мы двухдневный запас съедим! — Михеичев жестикулировал руками и кричал. — А главный обязан был предвидеть эту ситуацию, заранее распорядиться. — Он притих, потом решительным голосом сказал: — Будем бурить!

Срываясь на визг, выли буры, бубнил над головой незакрепленный потолок, и старый шахтер, Петр Васильевич Михеичев, с болью думал о том, как ненадежен этот камень, висящий над ними могильной плитой, и имеет ли он право, он, отдавший шахте более половины своей жизни, облеченный полномочиями бригадира, рисковать жизнью вот этих ребят. И жалость, и страх, и смятение разом шевельнулись в душе Михеичева, он было остановился и уже готов был криком, командой остановить, немедленно прекратить безрассудно-опасную работу, кинул взгляд на парней, осатанело крушащих породу, потом посмотрел на кровлю, увидел крупные капли воды, грузно повисшие на монолите, вытер лоб и сорвавшимся вдруг голосом рявкнул:

— Стойте! Назад!

Крик потонул в визге сверл, он хотел побежать, по-вытягивать шахтеров из забоя, но оглянулся назад и увидел: по штреку к ним быстро подвигался шарящий по бокам выработки свет «надзорки». В забой шло начальство. Сердце бригадира запрыгало и упало в какую-то холодную яму. К ним подошел начальник ВТБ, Сергей Сергеевич Игнатов.

Шахтеры то ли услышали команду Михеичева, то ли затылком, интуицией, почувствовали неладное, как по команде выключили буры, выбежали из незакрепленного пространства и во главе с бригадиром замерли по стойке «смирно». Ни скрыть, ни предупредить ничего уже было нельзя. С грубейшим нарушением ПБ они нарвались на самого главного блюстителя техники безопасности. Попались с поличным, на месте преступления.

— Здравствуйте, — в мертвой тишине миролюбиво сказал Игнатов.

Петр Васильевич протянул руку для рукопожатия.

— Хотите казните, хотите милуйте, воля ваша… — Он опустил руку, голову, глаза.

Начальник ВТБ с одного взгляда на забой все увидел и понял.

— Так, так… — зловеще протянул он и двинулся в забой.

Михеичев поплелся за ним.

— Назад! — резко осадил его тот.

— Сергей Сергеевич! — голос бригадира умолял. — Понимаете… Лава наседает… а тут арки не доставили…

— Я все понимаю! — громко оборвал его Игнатов, разглядывая кровлю.

— Дак крыша тут крепкая. Надежная, можно сказать. Иначе разве бы мы…

— Паспорт крепления, правила безопасности для кого писаны? — Игнатов сдерживал голос, чтобы не перейти на крик, но у него плохо получалось. Совсем не получалось.

— Я виноват, я предложил… — шагнул вперед Тропинин.

— Помолчи! — остановил его Игнатов.

— Погоди, Витя, — попросил Михеичев — и к Сергею Сергеевичу: — За всю историю проходки этот штрек ни разу не обваливался…

— Хотите исправить историю? Бремсберг тоже ни разу не валился. А что получилось? Можете вы дать стопроцентную гарантию, что здесь ничего не случится?

— Этого гарантировать никто не может, потому как шахта…

— Значит, знали и намеренно шли на злостное нарушение?

— Поймите же, Сергей Сергеевич, дорогой, скоростной график мы, слава богу, в воскресенье подогнали, в забое установился хороший ритм, а тут…. остановка… Дак это как жеребца… сначала разгорячили, а потом на всем скаку шенкеля ему до крови в губы.

— Не для себя стараемся, личной выгоды не ищем, — пожаловался Гайворонский, смекнув, что инцидент этот к славе проходчиков-скоростников ничего не прибавит, наоборот, приглушит ее.

— Там, на бугре, в мягких креслах занимаются головотяпством, а мы должны расхлебывать! — встрял Борис.

— Дербенев! Тебя кто посылал, кто просил лезть в незакрепленное пространство?! — Игнатов прожигал его лучом «надзорки».

— Я спустился в забой работать, а не клопов давить! — Борис тоже светил начальнику в лицо.

— Любой ценой, что ли? Пусть заваливается штрек, пусть останавливается лава, а ты все равно будешь заколачивать деньгу? — вкрадчиво спросил Игнатов.

— Не в этом вопрос, Сергей Сергеевич, — предупреждая возможный взрыв страстей, заговорил Михеичев. — Ради общего дела…

— Ради дела как раз не надо нарушать ПБ. Стыдно, Петр Васильевич! Не ожидал я от вас таких фортелей.

Игнатов чувствовал свою непререкаемую правоту, успокоился, говорил теперь умеренным голосом. С кровли капала вода, забой присмирел и этой тишиной действительно походил на взмыленного жеребца, которого остановила после долгой гонки властная рука седока. Из лавы по штреку ползло завывание работающего комплекса, упругий гул моторов, дробный стук вагонеток. В забое осела пыль, серым слоем покрыла умолкнувшие колонки, штанги и слегка дымилась от струи вентилятора.

— Сунуть палку в буксующие колеса — дело несложное, — съязвил Борис.

— Замолчи! — прикрикнул на него Михеичев. — Виноват, Сергей Сергеевич. Бес попутал, виноват… Больше такого не повторится. Честное слово даю.

— Укройтесь в безопасном месте и ждите арки. Производство работ запрещаю. — Игнатов подошел к пускателю колонковых сверл, резким движением отключил и опломбировал. — За самовольное снятие пломб — уголовная ответственность. Включите только по моему личному разрешению, когда закрепите забой. За нарушение ПБ бригадир понесет наказание. — Он повернулся и ушел.

— Сергей Сергеевич! — метнулся вслед Виктор. — Петр Васильевич не виноват.

— Все! — отмахнулся Игнатов.

— Вот тебе, бабуся, и пышки с медом… — Вадим сел и ударил кулаком по колену.

Расчетная скорость подвигания лавы оказалась неверной. Комплекс превзошел все ожидания. Он вгрызался в грудь забоя с такой скоростью, что поедал пространство штрека не по дням, а по часам. Гром сражения за уголь уже отчетливо слышался в притихшем забое и днем и ночью.

Откаточный штрек, который в крепких известняках пробивала бригада Михеичева, прижатый лавой, все чаще испытывал недостаток порожних вагонов, затоптался на месте, скорости проходки явно недоставало. Лава неумолимо подпирала. В штреке все меньше и меньше умещалось порожняка. В первую очередь это сказывалось на работе комплекса. Уголь грузить стало не во что. Еще неделя — и Первая западная лава вновь окажется в прорыве. Гром не грянул, но от сводок горных мастеров попахивало грозой.

Плотников не находил, себе места. Надо было принимать срочные меры, чтобы оторваться от комплекса метров на сто — сто двадцать. Иначе неизбежна остановка лавы с вытекающими отсюда последствиями.

Инженеры ломали головы, протирали кресла, прокуривали кабинеты, балдели от бесчисленных заседаний, но дело не двигалось с места. Сходились на одном: угледобывающий комплекс действительно хорошая машина, но в наших условиях при прямой отработке шахтного поля он не подходит. Вот если бы его запустить при обратном способе, ему бы цены не было. Штреки нарезаны в самом начале разработки, загоняй эту махину и качай уголек сколько влезет. Откаточных выработок впереди сотни километров.

Каждый молча решал: лаву нужно временно остановить и всеми силами загнать штрек как можно дальше. Высказывать вслух эту мысль было страшно.

Тропинин тоже что-то чертил, считал, бегал за советами к Петру Васильевичу, что-то доказывал, спорил, потом надолго умолкал, думал.

«Пройти сто пятьдесят метров штрека да по таким породам! Такого не только на шахте, в комбинате не было».

— Рванем рекорд, а, братцы? — горячился в общежитии Витька. — Чем мы хуже других? Вон на пять-бис — по семьсот метров проходят!

— Дурень, там же сланец, — умерил его пыл Вадим. — Его можно лопатой, как глину, брать. Порожняк успевай подавать.

— Но надо же что-то предпринимать, — не унимался Тропинин.

— Начальство пусть думает. Им деньги за это платят и прогрессивку начисляют. Наше дело телячье, бери больше, кидай дальше, — вставил Борис.

— Заржавленный ты человек, Боря, — возразил Вадим и подмигнул. — Витя об обществе печется, прогресс, будто тачку, хочет в гору толкануть, нас с тобой от серости ограждает, а ты…

— Болтун ты, Вадька, — спокойно ответил Виктор. — И уши у тебя как у колхозного бугая! Неужели тебе не хочется чего-нибудь новенького, чтобы не так, как каждый день, чтобы интересно было.

— Будя, наинтересовались со скоростной проходкой, сели в лужу, — Вадим будто издевался.

— Значит, чего-то недодумали…

— Мне в кино интересно, — Борис зевнул. — Когда получку дают, ну и, само собой, с хорошенькой девочкой буги-вуги сплясать.

— Слушай, Витька… — заговорщицки протянул Гайворонский. — А если шпуры бурить не на полтора метра, а на два? Побольше взрывчатки и — шардарах! А? Каждая заходка на полметра дальше. Два отпала — метр. А если три?

— Несообразительный ты мужик, Вадим! — сострил Борис. — Если уж сверлить дырку, так метров на пятнадцать. Бомбу туда тонн на тридцать сунуть и так врезать, чтобы террикон ходуном заходил. Вот так настоящие проходчики делают. И чего-чего, а медаль тебе будет обеспечена. Дашь поносить, а?

— Вадька! — радостно охнул Тропинин, не обратив внимания на слова Бориса. — Это же идея! И просто, как все гениальное. — Витька остановился, сморщил лоб. — Только вот повышенный заряд аммонита, не будет ли он выбивать арки?

— Посчитать нужно. Крепь усилить, в крайнем случае.

— Ой, Вадька, я знал, что ты толковый парень! — Виктор попытался обнять друга, свалить на кровать, затеять возню, которую оба любили, но Гайворонский отстранился, солидно изрек.

— Тише, пацанва! Я мыслю. Свой телячий восторг выплесни на Борьку! — Он важно прошелся по комнате, остановился посредине, поднял палец вверх. — Я мыслю, дети мои! Где, когда, как, кто и у кого свистнет буровые штанги двухметровой длины?

Виктор молчал. Он был полностью поглощен идеей, высказанной Вадимом. Теперь ничто не могло остановить его. План действия созрел мгновенно. Надо подключить к этому делу комитет комсомола, Кульков загорится новшеством, поднимет шум — и успех обеспечен. Мысль Виктора работала отчетливо и быстро.

Он представил себе, как они двинутся вперед, в забое закипит настоящая работа, почище той, что сейчас, круглые сутки там будет стоять гром взрывов, грохот разворачиваемой породы, штрек метр за метром уверенно поползет вперед, все дальше и дальше оставляя позади лаву. Вот это будет скорость!

«Вадиму за это предложение надо выдать премию, — решает парень и представляет улыбающиеся лица шахтеров, слышит их восхищенные возгласы: «Ай да проходчики! Ай да молодцы! А говорили, что из-за них придется остановить лаву».

А в забое идет настоящий бой. Они бурят длинные шпуры, закладывают аммонит, взрывают, грузят в вагонетки породу и отправляют ее на-гора, к дымящейся верхушке террикона.

На породе встречались отпечатки листьев, скелеты неизвестных животных, и Витька поражался тому, что здесь когда-то цвела жизнь, светило солнце, тому, что над этой глубиной отшумели миллионы лет, выросли и окаменели леса, родились и вымерли целые классы животных, отшумели набеги и войны, рождалась радость и свершались трагедии — и все это ушло в небытие, закаменело семисотметровой толщей, и только след трепетного листка остался навсегда. Как же так? Ради чего все? Вот здесь, в этом камне, разгадка жизни. Нет, в следующем. Еще через два отпала. Вглубь, скорей, только скорей!

Забой подвигался вперед, и истина то приближалась, то уходила.

«Любовь — вот всему начало и конец, — иногда думал Витька, и тогда к нему в забой являлась черноглазая незнакомка, он ловил ее улыбку, ощущал прикосновение ее рук и убежденно заключал: — Конечно же любовь! Вся жизнь — это любовь. И дождь, и ветер, и солнце, и весна — любовь! Миллионы лет назад солнце грело этот лист. Ведь не просто так оно его грело?»

Тропинин чувствовал себя большим, сильным, крушил вековой монолит, утолял зуд и, выезжая на-гора, подолгу стоял у ствола, подставляя лицо теплым лучам солнца. И гордость переполняла его сердце…

— Идем к Кулькову, — обратился Витька к Вадиму.

— Только учтите одно, — поднимаясь со стула, сказал Борис. — Если вашей затее суждено сбыться и мы дадим хоть двадцать метров сверх плана, по всей шахте понизит расценки и увеличат нормы выработки. В газетах обзовут вас «маяками», «ударниками»; возможно, на первых страницах поместят ваши фотографии, но братцы шахтерики вполне свободно могут помять в натуре. Вот так. Эти рекорды вот тут у всех сидят! — Он ребром ладони провел себе по горлу. — Шум, гром, а потом…

— Ты бы, Боренька, лежал-полеживал на двух пуховых перинах, поплевывал в потолок, а тебе на блюдечке с синей каемочкой деньги пачками приносили, и все сторублевыми ассигнациями, да еще с поклонами до земли. — Вадим хлопнул дверцами шкафа. — Тогда ты был бы доволен житухой.

— И девки роем кругом, — зло вставил Витька.

— Нереально мыслите, мальчики! — Борис плюхнулся в постель. — Вот когда дойдем до светлого будущего, то тебе, Витенька, в награду за твое сегодняшнее рвение доверят эту самую «с каемочкой», и ты, услужливо подгибая коленки, дрожа и заикаясь, мне, своему другу, товарищу и брату, будешь приносить хрустящие, как свежие вафли, новенькие ассигнации.

— Это почему же заикаясь?

— А потому, что к этому светлому будущему ты приплетешься хилым, зачуханным и жалким. Выдохнешься на рекордах. Руки у тебя будут дрожать, заикаться начнешь и никому не нужен станешь. А я в это завтра ворвусь краснощеким, веселым и задорным. Люди меня бояться будут, а следовательно, уважать и ценить.

— Ну и гад же ты, Борька! — возмутился Вадим. — На посадку кровли я бы вдвоем с тобой не пошел…

Кульков их горячо поддержал. Долго говорил с кем-то по телефону, поддакивал, улыбался, ласково поглядывал на ребят, будто сидели перед ним его самые близкие и любимые люди, и он бы рад обнять, расцеловать, да вот дела — важный телефонный разговор.

— Так что — рекорд?.. Громыхнем, а? — Комсомольский секретарь встал из-за стола, поплевал на ладони и быстро-быстро растер, точно собирался вот сейчас, немедленно, засучить рукава, взять инструмент и ринуться на взятие рекорда. — Значит так! — Он сел в кресло, уперся руками в стол. — Ваша бригада берет обязательство пройти за месяц двести погонных метров откаточного штрека.

— А если без этих… — Виктор замялся, подыскивая слово, Василий понял его без слов и пресек.

— А почему, товарищ Тропинин, мы должны прятать от народа хорошие начинания? Соберем общее собрание, попросим Егора Петровича осветить создавшееся положение на Первом западном участке, потом подниметесь вы и возьмете повышенные обязательства. Я уверен, шахтеры поддержат нас.

— Нам бы бурильные штанги… — пробормотал Вадим.

— Все будет! — Кульков встал. — Заверяю вас, ребята, вам будет оказана вся необходимая помощь. Прошло время, когда рекорды ставили одиночки. Сегодня рекорд — это труд большого коллектива! Создадим «Комсомольский прожектор». Вот ты, Виктор, и возглавишь его.

— Так мне… — Тропинин попытался возразить, но почему-то не смог. Здесь, в этом уютном кабинете, встретив такое горячее одобрение, он оробел. «А что, если и вправду — корреспонденты, газеты, микрофоны, потом расценки чик-чирик?..» — Мне в забое нужно… — вновь хотел отговориться Виктор и сам почувствовал, что этим Кулькова не проймешь. «В начальство прешь, вот зачем потребовался рекорд!» Он отчетливо представил лицо Бориса, презрительную улыбку и голос, произносящий эти слова. — «Прожектор» лучше кому другому…

— Это все совместимо! — Василий не отступал. — У тебя будет заместитель. Кстати, комсомольские поручения у тебя есть?

— Нет, — ответил Виктор, чувствуя себя провинившимся школьником.

— Тем более! — Кульков сел и, хмуря лоб, полистал какие-то бумаги. — Не умеем мы интересно жить. Все бы нам по старинке, без тревог и хлопот, тихо, спокойно. Паутиной зарастем!

Выходило так, что он агитировал их, а они, несознательные, упирались. Становилось неловко. Было непонятно, кто не умеет интересно жить, почему не умеет, отчего не научились этому и что мешает интересной жизни. Витьке стало немного жаль Кулькова. Парень старается что есть мочи сделать жизнь интересной и содержательной, а его не понимают, чинят всякие препятствия, и он очень удручен этим, даже вот сморщил лоб…

— Дерзать надо, братцы! — Кульков встал, повеселел, глаза блеснули. — Наши сверстники КамАЗ строят, а мы какой-то там рекордишко провернуть не можем. Стыдно!

Действительно, стало стыдно. Вадим опустил голову и пожалел, что не к месту погорячился со своим предложением, от которого жди одних неприятностей. «Да еще и бока намнут братцы-шахтеры».

Виктору хоть и было приятно, оттого что намечается хорошее дело, выпадает случай показать, на что они, проходчики, способны, но шум, который затевал Кульков, смущал и пугал его. «Если бы тихо, спокойно, без газет, речей, обязательств».

Но в интересах дела так, оказывается, нельзя.

— Почему мы не можем! — вдруг вспылил Гайворонский, и удивился своей неожиданной решительности и тому, что он выкрикнул это, и разозлился на свое нелепое предложение, и что, как дурачки, прибежали сюда, к этому напыщенному индюку, и что он, этот индюк, распаляет их, как желторотых петушков перед дракой, и не верит, что и они не хуже других и способны на что-то большое, достойное их времени. — Почему не можем! Вы конкретно, без бюрократства! Давайте нам удлиненные штанги, а там посмотрим!

— Правильно! — поддержал его Витька. — Шум только раньше времени поднимать не надо!

— Вы не уверены в успехе? — удивился Василий.

— При чем тут успех! — резко сказал Тропинин. — Дело-то в том, что через неделю-другую остановится лава, и, пока не поздно, надо принимать меры. Если вести скоростную проходку с удлиненными шпурами, то дело может наладиться.

— Не пойму я вас, ребята… — Кульков опять пригорюнился. — Шире надо на вещи смотреть. Шире. Не жить только сегодняшним днем. Это понятно: лава остановится, план шахта не даст. Премии, прогрессивки и прочее… Не корень жизни разве тут? Главное разве в этом? Люди… — он ткнул пальцем в потолок. — Вот наша основная забота! Есть ведь у нас еще отстающие, прогульщики, тунеядцы и другая всякая шваль. Вот этих людей надо воспитывать на примерах самоотверженного труда их сверстников, поднимать на уровень передовиков. А вам бы тихо, спокойно, без шума…

«Борис прав, — подумал Гайворонский. — Рекорд теперь заставят делать, а потом срежут расценки. И этот гусь прав. Вон на ОКРе каждый день прогулы, и зарплата по всему участку с гулькин нос от этого. Чего Витька боится шума? Доска Почета, газеты, фотографии…»

Он представил свой портрет на Доске у клуба и то, как девчата, проходя мимо, посматривают на него, о чем-то шепчутся, прихорашиваются на ходу, как перед зеркалом. Маринка, конечно, издеваться станет: «Маяк, передовик!» А сама бы этот портрет на стол к себе…

— Почему не уверены?! — Виктор встал. — Не уверены, не пришли бы…

— К вечеру соберем бюро, — Кульков встал, быстро потер руки. — Будет Клоков. Приглашаю всех комсомольцев вашего участка.

Под ногами хрустел снег, морозный воздух покалывал в носу, щипал за уши, с придорожных тополей пушистыми хлопьями слетал иней и белоснежными бугорками ложился на искрящуюся серебром дорогу. Ярая, пронзительная белизна полей, неба, деревьев до слез резала глаза и наполняла душу тихой радостью, будто на землю спустился праздник, торжество, не отмеченное ни событиями, ни датами, но заполнившее собой все окружающее пространство.

Друзья шли молча, выдувая ноздрями густые клубы пара. Морозная тишина висела окрест всего видимого, и казалось, что мир замер, затаил дыхание, любуясь и наслаждаясь величественным покоем природы. Из-за белой мглы порой выглядывало солнце, и тогда снежное безмолвие вспыхивало пучками серебряных искр, которые, рассыпаясь, катились по холмам и балкам, застревали в деревьях и, уходя к горизонту, заливали его бледно-фиолетовым светом.

Дальние терриконы, что высились в искрящейся дымке, походили на замерших в степи горбатых всадников в белых бурках и остроконечных темных папахах. Всадники курили, и дым от их трубок тек в вышину, подчеркивая девственную красоту раскинувшегося внизу мира. Откуда-то взялись вороны и черными драконами молча проплыли над головами шахтеров.

Виктор шел бок о бок с Вадимом и находился в каком-то сказочном сне наяву. В коридоре бытового комбината он нос к носу столкнулся с той черноглазой девушкой, которую повстречал прошедшей осенью на автобусной остановке. Виктор даже не успел растеряться, подумать что-либо, как она скользнула мимо, и ему показалось, уголки ее губ чуть-чуть, еле заметно, растянулись в приветливой или насмешливой улыбке. Он замер на месте, боясь оглянуться, потом крутнулся и опять увидел ее, спешно уходящую за дверь расчетного отдела.

«Что означает ее улыбка? Смеется надо мной?» Так думать не хотелось. «Нет, нет, лицо у девушки было приветливое. Неужели я нравлюсь ей?» А так думать было страшновато.

Он шагнул к двери, но тут же остановился и попятился назад, словно там, за этой белой дверью, находилась бездонная пропасть, в которую его могут толкнуть. Сердце у парня скакало и отчаянно рвалось в какую-то манящую и пугающую неизвестность.

— Ты чего к полу прирос? — Вадим потянул его за рукав и подозрительно оглянулся. — Может, это самое… гениальная идея настигла?

— Что? — очнулся тот.

— Да ты как стенка! Айда на улицу. Хватнем по глотку кислородика.

Кислорода было хоть отбавляй, но и он не мог утихомирить взбудораженного и разгоряченного Витьку. Снежная даль казалась бесконечной и, усыпанная крупными бриллиантами, вела в незнакомый, волшебный город, в котором живут такие красивые люди, как только что виденная им девушка. Иначе не может быть. Как она оказалась в их шахтерском поселке, какие дороги привели ее сюда? Что заставило расстаться с теми волшебными, хрустальными замками, в которых она родилась и жила? Нет, не может она жить среди невзрачных донецких степей с пыльными терриконами, среди Людей, занимающихся такой тяжелой и опасной работой. Она заглянула в их поселок на один миг, и вот в ее честь ликует природа, щемящими сердце аккордами скрипит под ногами снег и сияют бесчисленные бриллианты.

«Неужели это любовь?» — думает Витька, и ему отчего-то становится грустно, и сам себе он кажется бесконечно несчастным.

— Ну как? — спросил Вадим, и Витька вздрогнул от звука его голоса. — Кульков — парень-гвоздь! Только для этого гвоздя молоток поувесистей нужен. Чтобы в камень, как в масло, шел.

— Зря мы к нему пошли. — Виктор вздохнул, поднял воротник пальто. — Тихо, аккуратно попробовали бы сами. Не нравится мне шум-гром.

— Это же не частная лавочка, а государственное дело, — возразил Вадим. — Пусть шумят, тебе-то что? Видели?.. Один звонок, и… штанги завтра будут. Оперативность везде нужна. В одиночку пока будем чухаться, комплекс на шею сядет. Почти сел. И скоростной график не помогает. Скоро и в лаве работы не будет, и у нас тоже…

— Все правильно, — согласился Виктор. — Но… не артисты мы, жонглеры какие-нибудь, и штрек не стадион. Проходчики мы. Рабочий класс!

— Да ладно, — Вадим, смеясь, махнул рукой. — Можно подумать, славы не любишь. Что у тебя, комплекс неполноценности, что ли? Выйдем из шахты, грудь колесом, улыбка девять на двенадцать до самых ушей, отбойные молотки из никелированной стали в руках сияют!

— Какие отбойные молотки! Их лет десять как в помине нет.

— Неважно. Дадут. По такому случаю все достанут. И цветы под ноги охапками — хрясь, хрясь! А по бокам пионеры. Тут Клоков с медалью, нет — с орденом. Ляп на грудь! Это вам, Тропинин, за геройский труд!

— Изувечу! — взревел Витька, схватил ком снега, запустил им в Вадима.

Тот ловко увернулся и, расставив руки, медведем двинулся на Витьку. Хохоча и подпрыгивая, они сцепились крест-накрест, как заправские силачи, вздымая снег, свалились в сугроб. Вадим, оседлав Витьку, усердно пихал ему за воротник пригоршни колючего снега. Изловчившись, Витька тоже сыпанул Вадиму в лицо горсть снега и, воспользовавшись замешательством, сбросил его с себя: обнявшись, они покатились по сугробу…

Далеко впереди показались два лыжника. Передний был небольшого роста, шел мелкими быстрыми шажками, но продвигался медленно, будто буксовал на одном месте. Фигура другого лыжника плохо просматривалась, он отставал, и тогда был виден его неуверенный, оскользающийся шаг и неуклюжая стойка.

— Учатся, — сказал Виктор.

— Когут, с кем-то уединяется, — уточнил Вадим.

— Зачем ему от людей прятаться?

— Значит, есть причина. Нужно регулярно слушать шахтерские известия.

— Сплетнями не интересуюсь.

— В каждой сплетне есть доля правды! — глубокомысленно изрек Вадим.

Витька с сомнением покачал головой. Лыжники заворачивали в сторону посадки.

…Общее собрание Первого западного участка, разрабатывающего нижний горизонт, было коротким, но шумным. Идея скоростной проходки штрека, этой главной магистрали, по которой шла добыча угля со всего участка, пришлась по душе как рабочим лавы, так и руководству. Угроза остановки комплекса отступала как кошмарный призрак только что виденного сна.

Иван Емельянович немного успокоился. Важно попыхивал своей вонючей сигаретой, согласно кивал головой выступающим с трибуны шахтерам. «Молодцы ребята! Вот это деловой разговор».

Кульков сидел за столом президиума бок о бок с Плотниковым и устало вытирал пот со лба. По поручению Клокова, он только что выступил, произнес толковую речь и еще целиком был там, на трибуне, лицом к лицу с шахтерами.

«Главное — поднять народ на большие дела, пробудить инициативу, энтузиазм — и дело будет сделано. Наш народ горы может свернуть, если его мобилизовать и направить. Нет, по старинке жить нельзя. Рекорд, если он удастся, встряхнет всех, покажет, на что каждый коллектив способен. Рекорд — это движущая сила технического прогресса. Сегодня — рекорд, завтра — норма трудовой жизни».

Собранием и своим выступлением, которое было проштудировано с Егором Петровичем, Кульков пока был доволен. Он сказал именно те слова, которые дошли до слушателей. Василий благодарил свою судьбу за эти минуты истинного вдохновения и был полностью уверен, что дело сделано, начало положено, рекорд будет! Ему даже стало немножечко жаль себя: призываешь, стараешься, а ради чего? Ему-то от этого нет никакой выгоды. Премии, прогрессивки получат другие, а он хлопочи, суетись, да и не все еще поймут это. Далеко не все.

С трибуны сошел Семаков и теперь пробирался между рядов к своему месту. Во время выступления волновался, много заикался и теперь был недоволен собой.

— Все ясно, товарищи? — Плотников раздавил окурок в пепельнице и встал. — Бригада Михеичева Петра Васильевича берет на себя обязательство пройти за календарный месяц двести пятьдесят погонных метров откаточного штрека. Рекорд шахты, так сказать. Партийная, комсомольская, профсоюзная организаций, так же как и руководство, горячо поддерживают этот почин и обещают всяческую помощь и содействие. Комсомол берет шефство над рекордом.

— Закавыка есть одна! — поднимаясь с места, задиристо выкрикнул Кошкарев. — Непонятно мне, откуда возьмем дополнительный порожняк, мать его крути, и те же арки? На скоростном графике пальцы обожгли, теперь нацелились носы обпалить. Он же, этот комплекс, прет, как «Жигули» по ровной дороге!

В нарядной стихло. Все повернулись в его сторону. Не ожидали такой прыти от Гаврилы. Плотников отмахнулся ладонью.

— Сядь, Кошкарев, тебе бы только побузить. На участке есть резервы. Изыщем.

— Так какого же… — Гаврила хотел вставить словечко посолидней, но удержался и сделал паузу. — Какого же пупа, — сказал он доверительно, — каждую смену мы ждем порожняк, который лава, как прорва, лопает и эти… — сравнения не получалось, — эти арки? Почему резервы в дело не пускаем?

— Есть план! — резко сказал Плотников. — Понимаешь, государственный план! Участок не может жить интересами одного дня. Надо смотреть чуть подальше. А тебе бы, Кошкарев, — начальник улыбнулся, — давай все сегодня, а завтра хоть трава не расти.

— Я этот самый план, коли его в корень, сегодня хочу дать, а не хрипеть с сумкой на шее в конце месяца! — выкрикнул с места Павло-взрывник.

— У тебя сколько прогулов, Сильверстов? — хмуро спросил Плотников.

— Вы нас на «кузькину мать» не берите! — резко сказал Иван Дутов. — Гаврила правду говорит. Где порожняк будем брать? Мы третью смену породу из забоя не можем вытолкать. Арки с перебоями поступают. Уже нарвались на начальника ВТБ. Михеичеву на всю катушку врубили. А за что? Он что же, арки себе на сарай уволок?!

— Нарушать ПБ никому не позволено, — тихо сказал Иван Емельянович.

— От телячьей радости, что ли, в незакрепленный забой лезем? У меня, между прочим, дети дома, их кормить надо, а рекорды им до лампочки!

— И всем спокойнее, когда кровля закреплена, а не висит кумполом над головой. Капнет когда-нибудь, потом виновных отыскивать начнем, — сказал Кошкарев и обиженно надул губы.

— Товарищи… — заговорил Плотников, с укоризной растягивая слова. — Эдак можно любое хорошее дело на корню подрезать. Молодежь проявила инициативу, чтобы вывести участок из прорыва, подошли к делу честно, по-государственному, правильно? Что же тут не понятно? Вы что — мальчики, первый раз в шахту спускаетесь? Ведь если откаточный штрек будет подвигаться такими же темпами, как сейчас, то через пару недель комплекс сядет ему на плечи. Лаву придется останавливать. Остановится лава — не будет угля. Не будет угля — не будет плана. Не будет плана — не будет денег. Зарплату нам даром платить никто не будет.

— О чем вы думали, когда эту прожору в лаву затягивали! — не унимался Дутов.

— Думали о том, что каждый из вас будет честно, с полной отдачей сил, работать на своем месте, — сказал Плотников, но взгляд опустил. — Что избавимся от лодырей, прогульщиков и чтобы штрек подвигался с достаточной скоростью. И еще, если тебе это так интересно, зачем комплекс затянули? Чтобы Родина получала побольше этого самого черного золота!

— Я сам, своими руками «это самое» колупаю! — вновь поднялся с места Кошкарев. — И мне обидно, что я натягиваю робу, опускаюсь в шахту, чтобы, как вы сказали, «на полную силу», а там арок нет, которые должны быть. Их почему-то не доставили, кто-то недоработал, недорассчитал, забыл распорядиться. А я бы этого «кого-то» в три шеи с работы погнал, а не отыгрывался на бригадире!

— Вы что же, товарищ Кошкарев! — Кульков медленно поднялся, уперся обеими руками в стол. — Против того, чтобы ваши коллеги рекорд проходки поставили?

Проходчик удивленно раскрыл рот, хотел что-то ответить, но слов, очевидно, не нашел и все с тем же удивленным лицом сел. «Чего с пацаном связываться? Сопляк еще указывать».

Кульков вытер лоб, нахмурился.

— Вам что же, уважаемый, — он нажал на последнее слово, — не до?роги интересы предприятия? Моя хата с краю! Вся страна, как один человек… — Кульков поперхнулся от негодования, на секунду умолк. — КамАЗ строят! — выкрикнул он.

— Какой там КамАЗ… — сидевший в первом ряду великан Еремин прыснул от смеха. — Гаврилка с Дутовым Ванюшкой вчера у кумы трешку на опохмелку не смогли выпросить…

Собрание понимающе гоготнуло. Кошкарев растянул было рот в улыбке, но быстро прогнал ее.

— Ты, Еремин, оставь свои шутки при себе, — урезонил Плотников. — Если что по существу желаешь сказать, иди сюда, говори.

— Мне тут сподручнее. Не отходя от кассы, — Еремин встал, огромной глыбой возвысился над сидящими товарищами. — Толковое дело ребятенки обмозговали. Прямо молодцы, как в хоккее. А то что? Правильно, вот ты про КамАЗ нам рассказал. Интересно. Дело-то какое закипело! А мы что?.. Вроде уж не мужики советские и не шахтеры совсем…

— Ерема, ты про расценки все обмозговал? — хихикнул сидевший сзади него Дербенев.

— А ты как хотел! — Еремин повернулся к нему. — Все по старинке, как при императоре-батюшке?

— Ты жил при нем? — спросил Борис.

Еремин не удостоил его ответом, отвернулся.

— Только не все оно богатство, что деньги. Сколько можно их копить? Хичник, и тот сознание имеет.

— Хищник, — поправил Кульков.

— Хичник, — повторил Еремин, стоя на своем. — Телевизор есть? Есть, — он сам себе ставил вопросы и, отвечая на них, резко рубил воздух кулаком. Рядом сидящие предусмотрительно отстраняли головы. — Ружжо двухствольное есть? Есть. Холодильник есть? Аж два. Ковры, барахло всякое я не считаю. Кардевон зарубежный есть? Есть. Я Валентине говорю: зачем он мне? Песни, говорит, про Штирлица выучишь и на вечеринках играть будешь. А у меня пальцы к ему не приспособленные. Целюсь одну досточку нажать, а зажимаю три. Гундят, машину купи. А на кой она мне? Такси развелось больше собак. Куда хочу, туда еду. Могу и выпить. Никто к морде трубку не будет совать. Опять же, ремонтируй ее, запчасти по блату доставай. Не желаю машины! Я что хочу сказать. Совсем не в деньгах цель. КамАЗ от нас далековато. Но мы что — хуже, что ли, не мужики, что ли, не шахтеры советские?! У меня все! — Он надел на голову шапку, тщательно заправил в нее волосы и сел.

— Очень яркая речь! — с серьезным видом сказал Борис. — Спасибо, Цицерон. Я плачу.

— Рокфеллер с аккордеоном! — выкрикнул Дутов. — У твоей кумы не то что трешку — снега зимой не выпросишь, вся в тебя!

Нарядную покрыл хохот.

— Что-то не слышно Федота Изотовича. Здесь он? — спросил Плотников.

— Где же мне быть, — откликнулся Чернышев. — Тут я.

— Скажи свое мнение, Изотыч, нам интересно его услышать.

— А что тут говорить? — шахтер степенно поднялся. — Коли не умеем сработать по плану, по расчетному, то нужны срочные меры. Иначе останемся без главного — без угля. Пьянство, прогулы и прочие несогласованности, как говорит ученый народ, действительно имеют место. Не умеем искоренить иными путями, надо наверстать другим: побойчее в забое работать. Это видно, как белым днем на макушке террикона. Спорить тут не о чем. Ради главного стоит поступиться мелочами. И крепежного материала на других объектах будет недоставать, порожняка также. Но это временно. Основное — качать, без перебоев уголь. Предложение ребят очень своевременное. Если сдюжим, то хвала нам и шахтерская слава. Дело тут совсем не в рекордах. Рекорд — в другом месте. Мы уголь без остановки должны на-гора качать. Вот вам весь мой сказ. — Чернышев сел.

— Правильно! — звонко выкрикнул Витька и часто захлопал в ладоши.

Его несмело поддержали.

Михеичев поднялся сам, без приглашения двинулся к трибуне. Плотников согласно кивнул головой: «Пора, Петр Васильевич, высказать свое мнение. Ты тут главная фигура».

— Дак, отсюда вот, — он ткнул пальцем в трибуну, — говорили о нехватке крепи, порожняка, несогласованности в работе, но почти все сходятся на том, что срочные меры необходимы. И как назвать это — рекордом или производственной надобностью — разницы большой не вижу. Комсомолии нравится величать это рекордом — пусть величают. Дак дело от этого не пострадает. А если они приложат к этому всю свою молодую энергию и силу, то только выиграет.

Михеичева слушали внимательно, не перебивали. Выступал он на собраниях редко, но говорил всегда дельно.

— Весь вопрос упирается вот во что: сумеем ли мы все вместе взятые — ИТР участка, проходчики, взрывники, слесаря, ВШТ — построить свою работу согласованно и ритмично. Почему вышла осечка со скоростной проходкой? Ведь не потому, что мы не хотим или не умеем работать. Мы очень желаем, чтобы уголь шел бесперебойно, дак и умеем работать так, как предписано… Но график скачет, как тачка на ухабах. Мы жертвуем выходными, отгулами, а штрек того… на одном месте. Отчего? Вот недавний случай. Уже второй по счету. Пришли на смену — опять нет арок. Почему нет? Крепи полный комплект, но козы с ней застряли на дальней разминовке. А когда загоняли порожняк под лаву, их забыли поставить впереди состава. Лава включилась работать на полную мощь, а у нас нет арок. Они есть, но стоят в полутора километрах, и, чтобы их доставить, надо остановить лаву, вывезти из-под нее наполовину груженный состав, загнать его на разминовку и толкнуть к нам козы. А эту разминовку все машинисты пуще зверя боятся, потому что на ней постоянно вагонетки бурятся. Ни диспетчер, ни дежурный по смене на это не пошли. Мы около двух часов ухлопали ни за понюх табака, палец о палец не ударили. Из-за того, что машинист шалопай, как многие на ВШТ. Не додумался потратить всего лишь одну минуту и вовремя доставить арки на место. Дак и какой машинист? Основной машинист прогулял, а вместо него поставили первого попавшегося человека. Или другой случай. Мы стараемся изо всех сил, а где и через бурки бурим, приходит взрывник, а подносчик не доставил глину для пыжей. Мелочь? Дак мелочь-то мелочью, но без нее нельзя палить. И вот тебе — тридцать восемь минут тю-тю, как корова языком слизала. Тут кто-то сомневался насчет наших шахтерских способностей. Я не согласен с ним. Мы что ни на есть настоящие советские шахтеры, потому что трудимся, как велит совесть и человеческий долг. Одна беда у нас. Еще не научились организованно, дисциплинированно работать. Если научимся этой премудрости — горы свернем. Теперь основное. Ну, хорошо, получится у нас этот рекорд, оторвемся от лавы, что дальше? Нормой эту скорость нам вряд ли удастся сделать, тем более что в лаве техника современная, а в штреке дедовская.

— Решается вопрос об удлинении лавы, — не вставая с места, сказал Плотников. — Когда она станет протяженнее, то, естественно, скорость подвигания груди забоя несколько уменьшится. И обычных темпов проходки, я думаю, будет достаточно. Но это, сами понимаете, за один день не сделаешь. Все решат расчеты. Они делаются. Удлинять лаву придется ступенчатым способом. А на это требуется время.

— Это уже разговор по существу, — сказал Петр Васильевич и сошел с трибуны.

— За тем и собрались, — в тон ему ответил Плотников, поднимаясь с места. — Ставлю вопрос на голосование. Кто за рекорд, поднимите руки.

Голосовали тихо, но дружно. Виктор с Вадимом вскинули руки разом, как в пионерском салюте, солидно поднял ладонь вверх Гаврила Кошкарев, за ним Дутов, Борис оглядывался по сторонам и от голосования воздержался.

За столом президиума сиял возбужденный Кульков. Его родная идея, идея рекорда получила почти единогласную поддержку шахтеров. Дело будет сделано!