ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Темнота казалась густой и вязкой, как смола.

Она давила на глаза, и чем шире раскрывались веки, тем ощутимее была тяжесть. Тишина делала мрак еще гуще. От нее тонко звенело в ушах, но этот звук скорее исходил изнутри, будто сами перепонки и нервы исторгали волны наружу в надежде встретить там хоть слабый шелест жизни. Но звуки не могли уйти, вязли в черной смоле, вплотную окутавшей тело.

Контуры пространства не определялись, потерялось, время, реальность всего сущего пропала, настоящими были только глухая тишина и непроглядный мрак. Они каким-то образом переплелись и будто бы не могли существовать друг без друга, создали свой зловещий союз, изгнав из него все признаки живого. Но и этого было мало. В гробовое безмолвие тек холод. Он набирал свою игольчатую силу, наполнял пространство стылой сыростью. Стынь казалась живой и даже слегка шевелилась, от ее прикосновения пупырилось тело, но эта холодная жизнь пришла сюда, чтобы разрастись и утвердиться, убив другую, теплую и беззащитную.

А через несколько часов начал давать о себе знать еще более грозный союзник подземелья — нехватка кислорода. Раздувались ноздри, губы инстинктивно хватали немотную черноту, сжимались легкие, заставляя учащенно биться сердце.

Из безмолвия послышался шорох, будто трение темноты о холодные камни. Тропинин прислушался, но сознание опять замутилось, отяжелевшее, чужое тело куда-то провалилось и поплыло. Он порывался закричать и не мог. Тело ломала и скручивала непонятная сила, от нее кружилось в голове, подступала тошнота, резкой болью прострелило всю правую сторону, короткой искрой вспыхнуло четкое сознание, но только для того, чтобы ощутить эту боль и потом опять погаснуть в тошнотворном кручении.

Шорох послышался вновь, Виктор попытался напрячься, в правой ноге кольнуло, и боль тут же утихла, осталось тупое зудение. Звук не повторился. Зуд подбирался к позвоночнику, полз выше и по мере этого продвижения сознание гасло, словно зуд был ядовитой змеей, а мозг, защищаясь, отступал, покидая тело.

Где он и что с ним случилось, Тропинин не мог пока определить. Ниточкой возвращения к реальности был шорох, но не понять — зачем он, этот единственный живой звук, здесь, что означает и существует ли он вообще, может, чудится в кошмарном сне, ничего не обозначая? Тогда зачем сон?

Проблески сознания стали являться чаще, но их замутненные короткие мгновения наполнялись болью, а любые попытки пошевелиться усиливали боль.

«Где Вадим? Где все?»

Позвоночник сделался полой трубой, в которую заливали кипящую жидкость. Жжение уже достигло шеи, плеснулось в голову, но мысль удержалась стойко, как камень, зависший над пропастью на стальном, дрожащем тросе.

«Где ребята? Почему я лежу?»

Мелькнули Дутов, Вадим, Михеичев с аркой в руке и то, как неожиданно поползла вниз кровля, будто падало черное небо, и он инстинктивно уперся в нее руками, надеясь удержать, хотел крикнуть, позвать на помощь, но не успел — исполинская сила оглушила его, шваркнула к забою. Тропинин попытался вспомнить что-то еще, очень важное, но в памяти стояла темная, немая пустота.

— Вадик, дядь Петь… — позвал Виктор.

Свой голос он еле расслышал, на мгновение замер, повторил еще, стараясь позвать громче, звук застревал в горле, казался чужим, непослушным и не шел дальше губ. И от боли, и от злости на свою немощь Виктор застонал, попытался перевернуться на бок и не смог. Ноги были туго прищемлены. Он приподнял правую руку, потом левую, ощупал грудь, голову, без радости и без огорчения отметил, что все будто бы цело.

«Где каска? Куда она делась, черт побери?»

— Ребята!

Тропинин вытянул руку — в полуметре над его головой, снижаясь к ногам, висела холодная и противно осклизлая породина. С левой стороны, почти упираясь в его бок, выступали два тупорылых валуна. Вправо, на сколько хватало вытянутой руки, была пустота.

— Ребята…

Завал молчал, и он понял, что остался один в этом каменном мешке, с отдавленными ногами, а его друзья — и Вадик, и Михеичев, и Дутов — или уже мертвы и находятся под обвалом где-то в нескольких сантиметрах от него, или… Если есть на свете чудо — живы и, наверное, пытаются откопать его.

«Почему ничего не слышно? Отчего такая тишина?»

Мелькнула мысль о том, что повисшая над самым лбом глыба может осесть, ведь ничего не стоит скользнуть ей на несколько сантиметров вниз и…

С омерзением Тропинин провел рукой по скользкой поверхности породы, и движение это не означало ни мольбу о пощаде — ее он от камня не ждал, ни проверку надежности — в его предательстве он был уверен, но это мелькнувшее «и», не успев вызвать страха, требовало объяснения. Он не стал искать ответа, чем-то острым нестерпимо давило в спину, выше пояса. Первая же попытка освободиться жгучей болью отдалась в ноги.

«Все. Пора уже явиться и этому гнусному старику. Иди, Шубин, чего медлишь, сволочь!»

Тропинин опустил руки и расслабился. В груди шевельнулась обида. «Как глупо…»

Он хватал ртом воздух, ощущал его сухое трение по горлу, но легкие были пусты, хотя и раздувались до боли в ребрах. Ему удалось завести руку за спину и вытянуть оттуда колющий предмет. Им оказалась смятая каска с вдребезги разбитым глазком коногонки. Лежать стало удобнее, жжение в позвоночнике немного утихло.

Из пустоты донесся слабый звук: то ли сорвался осколок породы, то ли шлепнулся сгусток воды. Виктор повернул голову, собрав все силы, позвал:

— Дядь Петь…

Зов вышел слабым, канул в щель, не издав ответного эха. Словно вовсе и не было его.

«Один остался, один…» — толчками билось в виски, болючими волнами приливало к ногам.

Никаких чувств, кроме зла на свою одинокую беспомощность, Тропинин пока не испытывал. Не было даже страха. И казалось, что будь он здесь не один, уйди от него эта незатихающая боль, усиливающаяся при каждом ударе сердца, да вздохнуть бы на полную грудь свежего воздуха, то, считай, ничего страшного с ним не произошло.

Случалось ему слышать об обвалах и взрывах газа метана и о других бедах суровой подземной стихии. Шахтеры хоть и считали эти явления не очень желательными, но все же возможными — такова их профессия.

И Тропинин еще не осознал себя в положении именно того, с кем это случилось, и тем более не в отдаленном будущем, а именно сейчас, сегодня, сию минуту. Его «я» не постигало беды, не слилось с ней в одно целое. И на какой-то миг, когда смятая каска перестала давить в позвоночник, он вспомнил Ларису и потужил, что намеченное свидание не состоится, а предстояло о многом поговорить, но и это сожаление было мгновенным…

Больше всего пугало одиночество и не совсем четкие мысли о том, что друзья его, возможно, остались в завале. Хотя в это тоже не верилось.

От неосторожного движения ногами в позвоночник плеснуло раскаленным свинцом, обдало мозг, и Тропинин вновь на несколько минут потерял сознание.

Очнулся он резко, как от внезапного выстрела над ухом. Ему послышалось, что его кто-то зовет. Осторожно прочистил пальцами уши, правой рукой пошарил в пустоте. Завал молчал. От непроглядного мрака Глаза лезли из орбит в бессмысленной и бесполезной попытке рассмотреть что-то, в ушах стоял отдающий болью во всем теле стук сердца и хрип легких, сухой и шершавый.

«Как в могиле, — подумал Виктор и с удивлением, на какое был способен, отметил: — А может, действительно существует тот свет и загробная жизнь, и я уже там, в том мире, иначе чем объяснить темноту, немоту и сырой игольчатый холод?»

Но реальной была боль в ногах.

Виктор еще раз ощупал голову, провел рукой по сухим и, как показалось, горячим губам. Хотелось пить. Тело мерзло сверху, а внутри, от ног до позвоночника, горел жар. Он коснулся породы, осклизлость не показалась мерзкой, парень опустил руку и лизнул ее.

«Так и подохнуть можно».

В сердце, будто пропоров спецовку и кожу, кольнуло длинной цыганской иглой.

— Ребята…

Виктор закрыл глаза, и перед его мысленным взором неуклюже запрыгал на костылях бедно одетый человек. Спина его жалко горбилась, дрожали руки, и пустая штанина моталась то взад, то вперед, цепляясь за грубый неотесанный костыль, и обвивалась вокруг него. За первым инвалидом появился второй, третий с такими же черными подпорками под мышками…

Тропинин открыл глаза, видение исчезло, он успокоил себя: «Глупости…»

— Есть кто живой?

Голос был тихим, хриплым, но Витька сразу узнал его, обрадовался, как спасению, и потянулся навстречу, в пустоту, откуда исходил этот зов, а тело прошило током от головы до ног, и, теряя сознание, он застонал.

— Я… дядь Петь… я…

Беспамятство продолжалось недолго. Виктор очнулся с надеждой, что теперь все образуется, если рядом с ним живой Петр Васильевич. Вдвоем они непременно что-то придумают, высвободятся из этого каменного плена.

— Живой я, дядь Петь… — «Черт, почему так тихо говорю!»

— Есть кто живой, откликнитесь, — донеслось из завала.

— Жив я… мне ноги… — пожаловался Виктор, и в его тихом голосе дрогнули плаксивые нотки.

— Откликнитесь, я ничего не вижу и не слышу.

Михеичев заскрипел зубами, послышался скрежет породы — очевидно, он переворачивался на другой бок или пытался приподняться.

— Я не могу крикнуть громче.

Тропинин шарил вокруг себя руками, надеясь отыскать камень и постучать им, но, как назло, там, куда мог дотянуться, не было ни единого осколка. Ладонь нащупала смятую каску. Он схватил ее, что было сил застучал, заскреб по почве.

— Я здесь, я жив, — выронил каску, прислушался.

— Откликнитесь, — взывал Михеичев. — Я ничего не слышу.

Тропинин задыхался. Последние силы покидали его. Петр Васильевич находился где-то метрах в двух, от силы в трех, но почему не слышит? Ведь его-то отлично слышно. Виктор вновь поднял каску, переложил ее в левую руку, стукнул по тупорылому валуну, упирающемуся в бок. Звук показался слабым, он нащупал острый слом на каске, поскреб им по породе.

— Витя, Вадик, вы живы? Отзовитесь.

— Жив я, дядь Петь. Слышишь, жив.

— Хоть кто-нибудь отзовитесь…

Михеичев бил камнем по камню, стук получался отчетливым и резким, далеко не уходил, метался от стенки к стенке в узком каменном мешке, будто шмель, попавший в бутылку. После оглушающей тишины этот звук резал уши, а по его короткому метанию от камня к камню Виктор понял, что щель, где они оказались и которая пока хранила им жизнь, невообразимо мала. И по этому энергичному стуку, и по силе Михеичевского голоса он догадался, что бригадир ранен не сильно, только что-то произошло со слухом.

«К чему теперь эти позывные?»

Каска сама упала из уставшей кисти, Тропинин прикрыл глаза, и в поплывшем розовом тумане мелькнул безногий инвалид, потом скрылся, его место заняла Лариса.

На взгорке, около балки, голубыми свечками плеснулись подснежники. Она бежала по лугу в черных, облегающих икры, сапожках, большой коричневый каблук увязал в оттаявшей земле, но бег от этого не казался тяжелым, наоборот, девушка как бы летела по воздуху, а луг, и земля, и цветы цеплялись за ее мелькающие ноги, не хотели отпускать.

В полях стояла тишина, зеленеющие дали сливались с безоблачным небом и подчеркивали безмятежный покой природы. От терриконов шел пар, закрывал их белесой вуалью, и они казались призрачными, как таинственные острова в далеких мечтах или детских сказках…

Весенний луг погас, в завале настойчиво и монотонно бил породой по породе Михеичев. Тропинину показалось, что монолит над ним дрогнул, он прислушался, но из-за стука бригадира никаких других, звуков не уловил. Рукой пощупал кровлю над головой, она находилась в прежнем положении.

«Держись, сволочь, иначе мне каюк».

Виктор потер плиту ладонью, смочил лоб. Он уже был уверен, что у него поднялась температура.

— Все… — отрешенно сказал Петр Васильевич, и Виктор услышал, как из его рук выпал, камень. — Один остался. Накрыло Виктора.

— Дядь Петь, пожалуйста… услышь меня…

Тропинина опять обволакивало холодным туманом, который ни на каплю не остужал разгорающийся внутри жар. Парень куда-то проваливался — то в омерзительную стужу, от которой сводило судорогой руки, ледяные иголки прокалывали кожу, то в огнедышащее пекло, в котором он медленно горел, ощущая, как в голову и в ноги частыми толчками плескается раскаленная кровь.

Надежду на то, что его услышит Михеичев, он потерял и теперь напрягал слух, боясь пропустить его слова — пусть даже не смысл сказанного, а сам звук голоса. Обмороки стали чаще, он, как утопающий, то выныривал, возвращаясь к жизни, то тонул в густом, холодном мраке.

— Господи, как же ты там, Галинка? Неужто похоронила? Дак я жив, Галя. Ты не плачь раньше времени. Родная моя… — Он с силой потянул в себя воздух, очевидно, попытался вздохнуть, послышался сухой храп. — А на что надеяться? Придавит.

— Нет! — сказал Тропинин. — Нет, нет! — с натугой повторил еще, надеясь, что сознание покинет его и тогда не будет страшно.

— Если не догадаются придержать глыбу сверху, она скользнет по забою, — зашуршала роба, Михеичев ощупывал вокруг себя пространство. — Так и есть… — Голос держался ровно, и слова прозвучали, как приговор.

«Нет!» — вновь намерился возразить Виктор.

— Я не хочу умирать, — с расстановкой, почти по буквам, произнес он, но это бригадирское «так и есть» стояло в ушах, и было от него страшно, а сознание держалось стойко.

— Ну, вот, Петя-петушок… — тем же спокойным голосом проговорил Михеичев. — Видно, пришла пора подбивать бабки…

— Нас откопают! Спасут! — запротестовал Тропинин и вновь куда-то провалился, в глаза блеснуло могучее солнце, усыпанный подснежниками луг, но Ларисы не было, он стал звать ее, явился Вадим, злой, перемазанный углем, в заношенной до дыр робе.

«Где молотки? Я спрашиваю, где никелированные молотки?»

«Зачем они тебе, Вадик?»

«Издеваешься… Мы сделали рекорд! А в каком виде народу покажемся?»

Клеть снарядом вынеслась из ствола, по глазам шахтеров резанул солнечный свет, и тут же грянул оркестр. Гайворонский плечом оттер Дутова, за руку потянул Витьку.

«Давай вперед!»

Нестройными шеренгами замерли пионеры, с красными галстуками поверх зимней одежды, вразнобой пискнули «ура», их тут же заглушила медь труб, под ноги рекордсменам упали живые цветы…

Этому видению что-то помешало. Сцепив зубы, он застонал и неожиданно заметил, что воздуха в завале стало больше. Потянул ртом, носом, дышалось легче. Справа, там, где был Михеичев, застучали камни, послышался шорох.

«Конец, — решил Тропинин. — Плита оседает».

Он поднял руки вверх, будто готовился удержать породу, боль в ногах пропала, в голове закрутились обрывочные видения, потом враз все остановилось, как колесо, наскочившее на стенку, сухое горло сдавил спазм, и в груди стало совсем пусто. Но кровля держалась, а шорох усиливался. Так трется спецовка ползущего по земле шахтера. Да, к нему ползли.

— Петя! — вскрикнул Виктор. — Дядь Петь!

Шорох затих, человеческая ладонь короткими шлепками ощупывала камни. Михеичев поскреб ногтями кровлю, ударил кулаком по земле, и Виктору показалось, что бригадир совсем рядом — так отчетливо были слышны эти негромкие звуки: протяни руку — и коснешься Петра Васильевича.

— Контузило… Отчего не вижу? — Михеичев щелкнул на коногонке переключателем, вращал его вкруговую, и тот хрустел пружиной фиксатора, но нить накаливания не зажигалась.

«А если повреждена взрывозащитная оболочка? Искра… А здесь, может, газ…»

Виктор захолодел, эту опасность будто бы почувствовал и бригадир, перестал хрустеть переключателем.

— В могиле свет не нужен… Эх, Валерка, Валерка… Мать бы ты пожалел.

— Ползи же! Я рядом, — прохрипел Тропинин.

Сознание опять мутилось, вот уже мелькнул Вадим, зазвенел голос Настеньки, сверкнул солнечный луч — Витька даже сжал веки.

Стук отбойных молотков послышался явственно, монолит вздрагивал, и эти далекие, частые удары, и ознобное подрагивание породы возвращали Тропинина к действительности…

Нет, реальность есть луг, солнце, Лариса, а этот мир и звуки молотков с той стороны завала — нелепый сон, который пришел от избытка радости, и он сейчас пройдет.

В полуметре от него заскребся Михеичев, Виктор слышал его тяжелое, с присвистом дыхание, но протянуть руку навстречу боялся, потому что в закрытых глазах короткими вспышками мелькало солнце, он напрягал слух — сейчас раздастся трель жаворонка, закукует кукушка, но вместо этого жестко терлась о камни роба бригадира, все приближаясь, а видения одно за другим пропадали в темноте.

И вот уже холод, темень и острая боль в ногах подступили вплотную. Совсем рядом, почти над его головой, прошлепала ладонь Михеичева и заметалась, как рука матери на лбу больного ребенка. Сейчас она опустится вниз и наткнется на Витькино тело.

— Стучат, — без всяких оттенков в голосе сказал Михеичев. — Отбойными молотками орудуют. Что толку? Палкой по железу…

Тропинин закрылся руками, со страхом думая, что через мгновение тяжелая рука бригадира лапнет его по лицу — и все, и конец… Реальность происшедшего неопровержимо подтвердится.

— Чья? Чья каска? — со страхом спросил Михеичев. — Чья? — Рука поползла вперед, вот-вот дотянется до Виктора, и тот вздрогнул, но она остановилась, Петр Васильевич тоже чего-то испугался.

— Я здесь, дядь Петь. Я живой. Мне ноги придавило.

— Рядом был Виктор. Каюк парню, — проговорил бригадир и отодвинул каску в сторону. — Да что же это, господи!

— Пощупайте мои ноги, что с ними… — в полубреду умолял парень.

Боль становилась нестерпимой, и он ждал, что сейчас потеряет сознание, хотел этого и не мог решить, протянуть ему руку навстречу Михеичеву или подождать.

Оглохший бригадир пугал его. Виктор и сам не знал, чего он боится. Казалось, будто не добряк Михеичев лежит плашмя, лицом вниз, в нескольких сантиметрах от него, ожидает своей смерти, а человек из иного мира. Помочь ничем не сможет, только увеличит страх…

— Пить, хочу пить…

Тропинин вытянул руку, хватал пальцами пустоту, до головы Петра Васильевича недоставало считанных миллиметров, он чувствовал это по исходящему живому теплу, почти касался его волос, но дотянуться не мог.

Поскакали провалы сознания, он звал Вадима, Бориса, пробежала плачущая Настенька, Виктор начал было успокаивать ее, девчушка капризничала, явилась Лариса, что-то стала говорить, слова относило в сторону ветром, не разобрать их, а рядом отчетливо прозвучало:

— Молотком ткнут, корж переломится и… точка. Галина и слепого, и глухого не покинула бы. Прости, милая, не убивайся шибко. Знать, судьба…

— Ноги… Петр Васильевич, ноги…

— Валера, не забывай мать. Одни вы теперь. В Сочи обещал свозить… — Михеичев всхлипнул и тут же одернул себя. — Что слезы? Не мотыльком прошел по жизни… — Но голос дрожал той ровной дрожью, что приходит не от жалости к самому себе, к своей судьбине, а от бессилия что-либо сделать.

«Я лежу головой к забою, он — боком. — Мысль прошла отчетливо, а за ней поплыли какие-то обрывки. — На свадьбу приглашу всю бригаду. Почему ты плачешь, Настенька?»

В весеннем лесу куковала кукушка. Витька начал считать, а птица человеческим голосом спросила:

«Сколько хочешь прожить?»

«Без тебя знаю!» — рассердился парень.

На верхушке террикона в развевающейся фате, стояла Лариса.

«Останусь без ног».

Рваные клочья дыма собрались в кучу, и из нее эти слова прозвучали отчетливо, даже громко, как выстрел из ружья.

«А Лариса?..»

— Пить… — застонал Виктор и почувствовал, как его руку цапнули и потянули к себе теплые, осклизлые пальцы. — Мне больно, не надо…

— Виктор, это ты? Ты жив? — Михеичев тряс его за руку, липкой ладонью лапнул по лицу.

— Ноги… мне больно.

— Жив, голубчик ты мой! Скажи что-нибудь.

Каждое прикосновение бригадира отзывалось болью в позвоночнике. Виктор слабо оттолкнул его.

— Сынок, жив… — Петр Васильевич торопливо ощупывал Виктора. — Руки целы, голова, грудь не помяты. Отзовись, Витя. — Рука потянулась к губам, будто просила звука, умоляла издать его, чтобы убедиться, что шахтер жив и может говорить. — Одно слово, сынок. Громче.

— Мне ноги придавило, — шепнул Тропинин, и Михеичев почувствовал, как шевельнулись губы, но звука не услышал и требовал повторить:

— Одно слово, сынок, громче.

— Не трогайте меня…

И это шевеление губ уловил пальцами бригадир, но требовал говорить еще и еще, теребил Витькины губы, жаждал услышать звук, живой голос.

— Ты говоришь громко или тихо. Я ничего не слышу. Ты слышишь меня? Что с тобой?

— Придавило… — Виктор отвернул голову, избавляясь от Михеичевых пальцев.

— Ты слышишь меня? Пошевели пальцами.

Тропинин нашел его руку, слабо сдавил.

— Да, да, я чувствую, — заспешил бригадир. — Куда ранен, сынок? — Его руки ощупью поползли по Виктору, достигли колен, наткнулись там на породную глыбу, попробовали проползти дальше, парень вздрогнул и вскрикнул от пронзительной боли.

— Не трогайте меня!..

Тело скрутилось в спираль, и Виктор опять почувствовал, как падает в бездонную яму, теперь головой вниз, медленно, с плавными разворотами вокруг позвоночника.

Гомон грачей, клекот скворцов… жаворонок…

— Витя, очнись, очнись, сынок… — Скользкая, судорожная рука трясла его за подбородок, ощупывала губы.

— Пропали мы, дядь Петь…

— Ты слышишь меня? Чую, слышишь. Вот и хорошо! Вот и молодец!

Виктор отвел его руку. Изнутри, от самого позвоночника, начинала бить ознобная дрожь. Мелкая, противная. Холода он не ощущал, наоборот — внутри все горело, и не понять, отчего она приключилась, эта проклятая трясучка. Темь казалась еще плотнее, но глаза держать закрытыми было невмоготу — сыпались черные искры.

Петр Васильевич снял с себя куртку, заботливо укутывал его тело, вплоть до подбородка.

— Не надо… — слабо противился Виктор, но Михеичев, подсовывая ее под бока, приговаривал:

— Сейчас станет теплее. Потерпи, сынок. Это ничего, это пройдет.

— Без ног я остался, батя. — Тропинин помолчал, стиснул зубы, они не унимались — стучали.

— Это от потери крови. — Бригадир, наверное, хотел только подумать, но сказал вслух, тихо, почти шепотом. — Надо бы перевязать, а как? — Он рассуждал сам с собой, забыв, что не слышит он, а не Виктор. — Нас отроют, Витя. Вот увидишь! Ты не волнуйся. Там сейчас всю шахту на ноги поставили. Через час-другой извлекут.

— Ты же сам говорил, что ткнут молотком и…

— Наверняка работа кипит вовсю. Не было еще такого случая, чтобы шахтер шахтера в беде оставил.

— Не надо, батя… — Тропинин сам не знал, откуда и почему пришло к нему это «батя», но по-другому называть Петра Васильевича уже не мог. — Конец пришел, батя.

— Пупы надорвут, но откопают.

Михеичев пощупал Витькин лоб, быстро убрал руку, помолчал, и по этой торопливости Виктор понял, что батя с уверенностью обнаружил температуру.

На бригадирской руке тикали часы, Тропинин нащупал их, потянул к себе. Петр Васильевич догадался о намерении парня, отстегнул браслет, подал в руки. Виктор поднес их к глазам и тут же разочарованно вернул. Циферблат не светился. Или там вообще не было фосфора, или его съела эта кромешная темнота.

— Сколько прошло времени? — Михеичев дергал за руку. — Пальцами покажи, пальцами. — Он совал ему свои пальцы, просил: — Отсчитай, сколько?

Виктор сжал его ладонь, отпустил, потом кончиками ногтей поскреб — мол, ничего не видно. Бригадир понял сигнал.

— Ты что-нибудь видишь вокруг себя? А, Витя?

— Нет, — ответил тот и покачал ладонью из стороны в сторону.

— Дак, может, и у меня зрение не попортилось? Может, и я вижу, только нечего смотреть?

— Все одно, — сказал Виктор и убрал от Петра Васильевича свою руку.

— Дак когда бомбой присыпало, два месяца не видел и не слышал.

— Ты, батя, жизнь прожил. Большую жизнь… — Тропинин хотел что-то добавить, но слов не нашел, они каким-то образом перемешались, и стало от этого горько и тоскливо. — Что говорить? — спросил он самого себя и, чувствуя, что эти рассуждения ведут в безысходность, а сердце будто подпаливают факелом, прогнал все мысли, подумав под конец: «Солнце бы хоть еще разок увидеть… на восходе…»

И мысли вновь костром вспыхнули в его голове, и залить его нечем, и само желание погасить пропало…

Михеичев издавал какие-то звуки, будто чиркал камнем по металлу.

— Только бы не нарушить стрелки, — сказал бригадир, и Виктор догадался, что Петр Васильевич пытается открыть крышку часов и на ощупь определить время.

— Больше суток в гробу лежим, — процедил Виктор, брезгливо выговаривая «в гробу», но этот нажим на слова не погасил тоски, только в сознании еле заметной спасительной соломинкой вспыхнуло: «Меньше, за сутки проголодался бы…»

Он ощупал впавший живот, есть совсем не хотелось, нестерпимо захотелось пить. Казалось, все тело от придавленных ног до кончиков волос изнуряет жажда, от нее мутится в голове, захлестывает страх. Неужели это будет тянуться бесконечно?

На, часах хрустнуло стекло, Михеичев раздавил его камнем, выбирал с циферблата осколки.

— Без десяти семь, — гукнул Петр Васильевич и отбросил часы. — Завал разберут часов за десять — двенадцать. Скоро нас вызволят, Витя. Ты слышишь? Мы еще поживем, мы еще повоюем…

— Замолчи, батя. Кого-нибудь утешь…

— У самоварчика посидим… — Михеичев сдерживал себя, но голос вибрировал, бригадир начинал подкашливать и сморкаться. — Редко вы ко мне домой наведывались. Дак оно и понятно… Дело молодое. А надо, Витя, и стариков не забывать. Жизнь, она одна. Всякого много в ней…

— Ляг вдоль забоя, батя. Может, спасешься. Что же ты, старый, не понимаешь, что ли!..

Частой пулеметной дробью били отбойные молотки. И если бы эти звуки мог слышать Михеичев, то, наверное, сравнил бы их со стрельбой пулеметного взвода, засевшего где-то рядом, за глухой стеной и выпускающего непрерывные очереди. К породе будто передался Витькин озноб, она мелко и зловеще дрожала. Воздуха под обвалом стало больше, скорее всего в монолите образовались трещины, и он просачивался через них.

Боль в ногах прекратилась, они только тупо ныли, как замерзшие, и казались не своими.

Пить. Хоть одну каплю воды, на сухой потрескавшийся язык.

Тропинину наяву мерещился сверкающий водой ставок, что раскинулся за шахтерским поселком; взмылись ввысь над зеркальной гладью трамплины для прыжков, и он раскидывает руки, парит в воздухе и, кувыркнувшись, плюхается в воду. Летят брызги, а он уже ощущает прохладное давление глубины, выныривает и, отфыркиваясь, плывет на середину… Переворачивается на спину, раскинув руки, долго смотрит в небо.

Боже мой! Сколько вокруг воды! Она во рту, в ушах, в носу!..

— Стучат, Витя! — вскрикнул Петр Васильевич. — Рукой чую, молотки работают. Совсем близко. — Он зашуршал робой, Виктор и понял, и почувствовал, что бригадир разворачивается плашмя к забою и прижимается к нему спиной. — Я же говорил, нас не оставят, спасут.

С левой от Виктора стороны что-то с треском ухнуло, вздрогнула почва, на минуту умолкла пулеметная трескотня. Со свободной стороны обвала кто-то отчетливо простукивал морзянкой по валуну.

— Батя, стучи в ответ! Стучи, батя! Нас зовут. Они будут осторожнее… — Виктор дотянулся до головы Михеичева, потрепал его за волосы. — Стучи, батя! Найди камень, стучи!

— Чую, Витя, чую. Они совсем близко. — Петр Васильевич не двигался с места.

Тропинин что было сил дернул за волосы, вырвал клок, забил ладонью по почве.

— Стучи, батя. Они будут осторожнее. Только стучи.

— Тебе тоже надо лечь вдоль забоя. Я понимаю. Ты сможешь вырвать ноги? — Михеичев подполз к нему, поправил куртку, склонил голову к уху, горячо зашептал: — Витя, сынок, попробуй, хочешь, я помогу?

Молотки били вверху, к их ударам примешивался скрежет по породе какого-то инструмента.

— Уйди, я сам.

— Надо, Витя. — Он ласково гладил его по голове.

— Уйди.

Виктор оттолкнул его руку, сжав зубы, дернул ноги. Острая боль прожгла позвоночник, теряя сознание, он слабо попросил:

— Помоги, батя…

— Жизнь спасай… есть шанс… вдоль забоя… — сбивчиво умолял Петр Васильевич.

Черная яма была глубокой, и Виктор то стремительно падал в нее, то зависал, цепляясь ногами за острые крючья. Летели красные хлопья снега, перемешивались с черным угольным штыбом, а со дна пропасти поднимались гулкие удары барабанов и их бой перерастал в тихие звуки какой-то скорбной мелодии.

Тропинин очнулся, застонал, к его губам припали пальцы Михеичева, требовали ответа.

— Я помогу, Витя.

— Уйди.

С левой стороны вновь раздался треск, будто сломалось сухое дерево, но молотки на этот раз не умолкли, стучали почти у самых Витькиных ног. Шахтер собрался с силами, решив, что сейчас он сделает еще одну попытку и во что бы то ни стало вырвет ноги. Пусть даже часть их останется там.

«Только бы не потерять сознание».

— Кажется, они подрывают почву. — Бригадир шарил около себя рукой, прислушивался на ощупь.

— Зачем подрывку?. — не понял Виктор.

Он весь напрягся, уперся руками и что было сил дернул ноги. Сознание замутилось, но не ушло, Тропинин рванулся еще раз, вытянувшееся тело уперлось головой в забой, колени не сгибались.

— Помоги! — крикнул Виктор бригадиру.

Терялся рассудок, иссякали силы.

— Да, они делают подрывку, чтобы опрокинуть валун от забоя, — Михеичев как-то странно хмыкнул, не то засмеялся, не то заплакал и, шмыгнув носом, договорил: — Это наше спасение! Не двигайся, Витя. Потерпи малость. Теперь нужно не к забою жаться, а отползать от него.

Виктор не слышал Михеичева. Еще раз дернулся и, окончательно теряя сознание, резко перевернулся на бок, перекручивая ноги. Петр Васильевич развернул его на спину, тряс за плечи.

— Витя, очнись! Ты чуешь, воздух хлынул.

Небольшой корж, скользнув по забою, шлепнулся рядом с бригадиром, тот вздрогнул и посмотрел вверх. В образовавшуюся щель пробивался свет. Михеичев протер глаза, полоска света медленно расширялась.

— Дак вижу!..

Увидел он и то, что в просвет полетели куски породы, и еще сам окончательно не сообразив, что надо делать, сдернул с Тропинина куртку и, защитив ею голову, телом своим закрыл его.

Первым в расступившийся завал спрыгнул Гайворонский. Он был страшен в своем отчаянии и решимости. Измазанное лицо перекосилось, из ссадин на руках сочилась кровь.

Михеичев, скрючившись, лежал животом на Витькиной голове, а тот мертвой хваткой обнимал бригадира за спину. Рядом с разорванным сапогом Витьки Вадим увидел темное пятно крови.

— Витька! — Он вскрикнул отчаянно, с надрывным звоном в голосе, и все те, кто еще не успел опуститься в завал, замерли наверху валуна, нацелив фонари на лежавших внизу шахтеров.

Вадим стянул Михеичева, упав на колени, ощупывал Виктора.

— Витя, ты жив? — Боясь пошевелить друга, он только с опаской гладил его по щекам и повторял: — Ты жив?

Михеичев поднялся на йоги, его качнуло, и он, чтобы не упасть, прислонился к забою плечом.

— Я ничего не слышу, — шахтер закрывал лицо руками. — Не светите так ярко… ослепну…

— Воды, — тихо попросил Виктор.

— Витя… родной мой… Витька… — Вадим целовал его щеки, на Витькин лоб капали слезы, а он бессмысленно повторял: — Витька… родной мой…

На поверхности земли пробило десять часов. Стоял погожий весенний день.