ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На первый отпал по новому паспорту буровзрывных работ собралось все начальство участка. По инженерным расчетам все выходило ладно, но как получится на деле? Не выбьет ли мощный взрыв больше расчетного количества арок, не повредит ли катастрофически кровлю, успеет ли вентиляция за необходимое время проветрить забой, не выбросит ли усиленный заряд породу в закрепленное пространство, на рельсы, — уйма неясных проблем волновала шахтеров, собравшихся в этот поздний час под землей.

Наконец в забое глухо ухнуло, штрек вздрогнул, загустелый воздух качнулся, лязгнули вагонетки, лампа под люком качнулась, сбивая зыбкие тени, во все сечение выработки, прямо на людей, клубами катилось темно-коричневое облако дыма и пыли. Оно двигалось бесшумно и уверенно, как кошмар во сне, и было что-то жутковатое в этой неотвратимости замкнутого пространства. Дутов торопливо расстегивал куртку, последняя пуговица не поддавалась, он рванул ее с силой, дернул из брюк подол исподней рубахи, закрыл рот и нос.

Облако сгущалось у кровли, лениво закручивалось в тягучую спираль. Свет коногонок тонул в ней, как в вате. У люка она сошлась со свежей струей, вытянулась в ленту, ускорила бег и с шорохом юркнула в люк.

Нижняя часть облака протекла под вагонетками, достала проходчиков, шибанула в нос вонючим смрадом. Плотников достал платок, закрыл им нос, Кошкарев и Михеичев молча отплевывались. Дым постепенно рассеивался, шахтная вентиляция работала исправно: «С этой стороны осечки нет, — подумал Плотников, чуть повеселел, но ненадолго, самое главное было впереди, там, в забое. — Грохнет арок восемь — пиши пропало. Мефистофель с потрохами съест».

Иван Емельянович потужил, что нет Мащенко, мается бедняга в больнице, и без его поддержки ему, Плотникову, плохо. Лава хоть и перекрыла план почти вдвое и дела идут там, против ожидания, без осложнений, но сидит занозой вот этот штрек. Плотников спрятал платок, коротко скомандовал:

— Пошли, ребята! Будь что будет.

Михеичев шагнул вперед, заторопился. По штреку еще полз вонючий дым, но с каждым шагом зловоние уменьшалось. Надувшиеся вентиляционные трубы на всю мощь качали свежий воздух. Бригадира настиг Федот Изотович Чернышев, с другой стороны торопливо топал Семаков. Иван Дутов никак не мог на ходу заправить рубашку, соскакивали брюки.

Они подошли к забою и как по команде остановились.

— Коли тебя в дых! — удивленно чертыхнулся Федот Изотович.

— Дак… — Михеичев запнулся. — Дак это же… — Ему не хватало воздуха.

— Арки-то на месте стоят, — равнодушно сказал Гаврила, подошел, похлопал по ним ладонью. — А куда им деться?

— Дак это же поразительно! — Михеичев вздохнул полной грудью, отчего все лицо его растянулось в улыбке, будто после пробежки по морозцу он стал под горячий душ, а Гаврила теранул его теплой мочалкой по спине.

Ровным бугром, будто аккуратно ссыпанным из самосвала, лежала, дымясь, порода. В забое почти точно по сечению зияла черная дыра и в свете коногонок виделась намного длинней той, привычной, прежней. На кровле не было ни одной трещины.

Семаков улыбнулся, хотел что-то сказать, но слово вертелось около губ, и он никак не мог с ним совладать, чтобы превратить в членораздельный звук и выпустить наружу. Иван Емельянович деловито тер лоб платком, размазывая по нему ровный слой грязи.

— Рекорд сам в руки прет! — воскликнул Игнатов, с силой ударив Михеичева по плечу. — Как думаешь, Васильевич?

— Поживем — увидим.

В одну из смен в забое скоростного штрека получился небольшой затор. Не сходился с графиком цикл проходческих операций. Очередная смена была вынуждена доделывать хвосты предыдущего звена. На это уходило хоть и мало времени, но проходчики выбивались из ритма, и подготовительные операции для следующего цикла непроизводительно отнимали время.

Бригадир нашел выход. Рассек две смены на три. Вклинил в работу двух звеньев третье полузвено, которое и явилось связующей цепью в графике проходки и должно было ликвидировать этот хвост, это бельмо на глазу. Выбор пал на Виктора и Вадима.

Они пришли в забой, сняли самоспасатели, отстегнули фляжки с газированной водой и положили все это на подножку породопогрузочной машины. Витька хотел было отогнать ее подальше от забоя, но тут же передумал. «Когда будем ставить арку, с машины удобнее загонять верхняк. Пусть стоит».

Забой был тщательно очищен от породы, рельсы наращены, и слева, в полуметре от последней арки, темнела ямка для установления следующей стойки.

«Не теряли ребята времени даром».

Тропинин хозяйским глазом окинул место предстоящей работы и остался доволен. На всякий случай обстукал кровлю клеваком, потолок звенел монолитом.

«Интересно, сколько тут тонн? А если до самой поверхности?»

Он вдруг представил себе луг, тот, что был за балкой, большой, просторный, и маленькие, будто карликовые, ромашки на нем. Витька даже удивился. С чего-то вдруг здесь, в мрачном коридоре, ему прибредился живой, солнечный луг, плеснул в глаза ярким разнотравьем и ничего не вызывал в памяти, только почему-то те, раз виденные, крохотные цветы?

Та яркая безбрежность там, на поверхности, никак не совмещалась с сырым, холодным мраком штрека, и Витька тщетно пытался найти что-то общее, что, на его взгляд, должно было соединить, протянуть хоть какую-нибудь ниточку от бурлящей на-гора жизни к той, что давно отшумела и потухла.

Он подумал о том, что весной надо непременно сходить на тот луг вместе с Ларисой и нарвать большой букет тех маленьких ромашек.

«Лариса…»

Яркость дня там, над его головой, налилась ослепительной радугой. Вот она бежит по зеленой траве, и огромное солнце, заполнившее все пространство, играет в складках ее платья, путается лучами в черных волосах, отражается в глазах, и все вокруг звенит каким-то тревожащим душу, сладко-пьянящим звоном.

«Витя, ты любишь меня?»

Трелями уходят к солнцу птицы, наклоняется земля, и Витька бежит под горку, никак не может остановиться и чувствует, что сейчас подпрыгнет и полетит.

«Витя, я люблю тебя. Слышишь, люблю!»

…На прошлой неделе Витька впервые поцеловал ее.

«Зачем ты, Витя?» — дрогнувшим голосом сказала она.

«Я люблю тебя, Лариса! Очень люблю! Я не могу жить без тебя, милая моя». Он опять приник к ее губам, она обняла его за шею и всем телом подалась к нему.

С неба сыпалась пороша, за углом мерцал далекий фонарь, почти рядом скрипнули чьи-то шаги, но то был иной, чуждый им мир, неощущаемый и невоспринимаемый.

«Лариса, ты любишь меня? Скажи, любишь?»

Она опустила голову и еле заметно кивнула.

«Нет, ты скажи: люблю».

«Люблю», — прошептала она.

«Еще, еще, еще!» — горячо просил Витька, целуя ее лицо.

«Никакой совести нет у этой молодежи», — скрипуче проворчал женский голос.

«Сама молодой не была, что ли, — урезонил мужской голос. — Забыла, как это делается? Давай напомню!»

Мужчина гикнул, попытался обнять закутанную в шаль спутницу, но та грубо оттолкнула его.

«Иди, старый черт! Завидно стало?»

Витька взял Ларису за руку, и, вздымая снег, они побежали. У школы Лариса остановилась. Витька отдышался, подхватил ее на руки и закружил.

«Хочешь, я на весь поселок прокричу, что люблю тебя?»

«Витя, я верю».

…Около забоя с кровли тоненькой струйкой сбегала вода. Тропинин поплевал на руки и взял топор. Острие хищно сверкнуло в луче света, он с удовольствием тронул лезвие пальцем. «Точно! Бриться можно».

— Вадик, смени коронки, я обрублю опору. Мы это дело, как с небоскреба!..

— Слушай, Витька… — испуганным голосом проговорил Гайворонский. — У нас нет запасных рельсов.

— Зачем они нам?

— Нам-то они не нужны, а как следующая смена работать будет? Машина до забоя ковшом не достанет.

— Как нет? Почему нет? — Тропинин все понял и опустил руки.

— Очень просто! Выдвижные, видишь, на пределе, а новых ни одной. Забыли доставить. Ребята без этих железяк смену ухлопают.

— Ты что — обалдел?

— Да ты вон куда посмотри! — разозлился Вадим, кидая луч света в сторону. — Пустой след от рельсов остался. Нет, я этого так не оставлю! — Вадим метнулся вдоль забоя, подскочил к Витьке. — Что ты стоишь, как истукан! Нет, этого оставлять так нельзя. Сплошное вредительство! Я к Кулькову… Все, точка, иду звонить! Ох, я ему сейчас речь скажу! Ох, какую я ему речь скажу!

— Кульков не обязан доставлять нам рельсы, — Витька поник.

— Как так «не обязан»? А «Прожектор» для чего создавал? Это его прямая обязанность — следить за своевременной доставкой материалов! А он что?.. Баклуши бьет!

— Да замолчи ты, балаболка! — Виктор что-то соображал. — Пока туда-сюда будем мотаться, смена закончится. За час-два рельсы теперь сам архангел не доставит. Самим надо что-то предпринимать, и немедленно!

— Может, домну с прокатным станом соорудим и это самое… сами… — Вадим делал непонятные жесты руками.

— Топор ты мастак отыскать, а где раздобыть пару рельсов, шариков не хватает?

— Давай, мыслитель, изобретай лисапет, я побегу к телефону, едри те три дрына!

Задыхаясь от злобы, оскользаясь на мокрых шпалах и кляня комсомольского секретаря на чем свет стоит, Вадим бежал к телефонному аппарату, расположенному метрах в десяти от погрузочного люка. Не переводя дыхания, рванул из зажимов трубку, дунул в нее, грохнул кулаком по рычагу.

— Соединяю, — пропела телефонистка.

Вадиму показалось, что она издевается над ним, умышленно медленно перетыкает штепсели и нарочно растягивает слова.

«Куда ей спешить. Тепло, светло и не капает над головой!»

— Василий Иванович? — спросил Вадим.

— Да-а-а-а, слушаю-ю-ю-у…

«И этот прохвост дремлет в кресле!»

— Так вот, разлюбезный!

Мысли вдруг покинули его голову. Парень стиснул трубку, как горло хорька.

— Я немедленно выезжаю на-гора и набью тебе… — Он переложил трубку к другому уху.

— Кто говорит? — властно гукнуло около уха.

— Какого хрена «Прожектор» спит?

— Какой прожектор? Кто у телефона?

— Ты что думаешь, ППМ это лисапет и может обойтись без рельсов? — Дыхание у Вадима восстановилось, он взял себя в руки. «Скажи спасибо трубке, а то я бы тебя приласкал».

— Вы толком объяснить можете?

— Толком говорит Гайворонский. Мы спустились в забой, а для следующей смены нет рельсов.

— Она еще не наступила. И какое тебе дело до этого?

Вадим снова ощутил приступ злости и опять переложил трубку.

— …три дрына!..

— Что, что?

— Рекорд лопнет, как… — Сравнение, слышанное от Дутова, парень проглотил.

— Может, ты, Гайворонский, предполагаешь, что я спущусь в шахту и поднесу вам рельсы?

— Тебя сюда не пустят. Зачем «Прожектор» создавали? — Он внезапно почувствовал, что напрасно горячится, зря бежал, звонил, тратил время и трепал нервы.

— «Прожектористы» безответственно подходят к комсомольским поручениям. И мы обсудим их на заседании бюро. Кто возглавляет «Прожектор»?

— Козьма Прутков.

Трубка помолчала.

— Не солидно, Гайворонский… Положение сложилось серьезное, а ты шутками забавляешься. Не по-комсомольски это. Ты думаешь, что у меня только и забот — ваш штрек. Ошибаешься.

— Я буду звонить главному инженеру!

— Звони. Это по адресу.

— Я доложу Егору Петровичу!

— Гайворонский… Послушай, Гайворонский! Ты недопонимаешь…

— Я звоню Клокову.

Телефон, как голодный волк, клацнул зажимами. Вадим повернулся, чтобы идти в забой, но остановился и прислушался. Навстречу шел Виктор. Молча подошел к телефону, вытянул трубку.

— Диспетчера мне. Максим? Говорит Тропинин с Первого запада. Нам не доставили рельсы. Не подскажешь, где они сейчас находятся? Ясно. Понятно. Спасибо.

Витька повернулся к Вадиму.

— Коза с рельсами стоит на плитах, у бремсберга. Айда!

— Мы не успеем обурить забой.

— Толку мало, если и успеем.

— Семаков где? — заупрямился Вадим. — Это его дело.

— Может, поищешь? Вадик, не тяни резину. Мы бездарно теряем время.

Они бежали по темным лабиринтам горных выработок, чертыхаясь и кляня тех, кто по долгу службы обязан был обеспечить их всеми необходимыми материалами. Но так уж повелось, что обязательно а чем-нибудь забудут, упустят из виду мелочь, а от нее по цепной реакции пойдут неувязки и разнобой, которые в конечном счете приведут к срыву графика проходки.

Случалось это постоянно. Ребята не хотели мириться с таким положением дел, но радикальных средств для искоренения недостатков в сложном хозяйстве шахты пока не находили. Слишком много звеньев тесно переплеталось между собой. Постоянно хромала дисциплина, не хватало знающих дело шахтеров, заедала текучесть кадров, когда люди метались с одного участка на другой, с шахты на шахту, в поисках заработка покрупней, и пойди отрегулируй все это, если один месяц лава качает уголь, как прорва, потом наткнется на сброс пласта или иное геологическое нарушение и забуксует, затопчется на месте, оборвется угольный поток, лопнет план, упадут заработки, и, если это надолго, попробуй удержать на участке любителей жирных получек.

Очень непростое это занятие — качать на-гора уголь. На поверхности матушки-Земли дождь научились заменять орошением, а в каменном чреве ее законы суровы, сладить с ними человеку иной раз бывает не под силу.

Хочется, ох, как хочется молодым парням мнить себя богатырями. Землю держать на своих крепких плечах!

Как-то прошлой осенью друзья возвращались с шахты домой.

«Вить, давай женимся, а? Чай друг к дружке будем ходить пить. Детей нянчить».

«Кого же ты порекомендуешь в жены?»

«Зачем рекомендовать! Поедем в город, выберем самых красивых…»

«А если не пойдут?»

«Как так — не пойдут! Женщин-то больше мужчин. Женихи нарасхват».

«Дите ты, Вадик!»

«А ты корова стельная!»

Потом они тихо лежали рядом, раскинув руки среди степи, над ними в замутненной осенней голубизне проплывали пушистые облака, и отчего-то светло и радостно было наблюдать, как парят они над поселком, ставком, уходят за копер в белесую даль донецкой степи, к столпившейся гряде синих терриконов.

Витька закрывал глаза, и тогда ему казалось, что облака, и небо, и солнце столпились в кучу, застыли, а он вместе с землей, с шахтой, с терриконом, покачиваясь, начинает медленно вращаться. Он быстро открывал глаза и, погружаясь в бездонную синеву, сладко замирал от этого размеренного колыбельного покачивания.

«Вадик, слышишь, как гудит Земля?»

«Порожняк на Первом западе гоняют».

«Да нет. Под нами как раз квершлаг. Наш штрек вон там, за ставком».

«Ха, чудак! Разве через семьсот метров что услышишь?!»

«Нет, ты прислушайся. Прислонись ухом к земле. Плотнее, плотнее, — убеждал Виктор. — Она не то что гудит, а вздрагивает. Черт подери! Неужели есть профессия интереснее нашей?»

«Есть! — подчеркнуто убежденно ответил Вадим. — Вон туда бы забраться! — он протянул руку к небу. — Орел, Орел, я — Беркут! Слушай меня, планета Земля! Космос! Звучит, а?!» Счастливый человек Юра Гагарин.

«Слушай, Вадька! Да куда бы они без нас, шахтеров? — Виктор сел. — Что там особенного? Ну, пустота, ну, невесомость, океаны, материки, шарик наш голубой… Интересно, конечно. Но на все это раз посмотреть и хватит».

«Не-е-т… — протянул Вадим. — Белоснежный лайнер, по бокам истребители, красная дорожка и… строевым, раз, раз, раз!.. Товарищи начальники! Задание Родины с честью выполнил! Готов… Нет, что ни говори…» — Он вздохнул.

«Один разок я бы, конечно, слетал, — согласился Витька. — Но это только один разок, всю жизнь-то в космосе не пробудешь. А шахта — это на всю жизнь. Один раз выбрали и — навсегда. Тихо, незаметно… Вот прислушаешься, как нутро Земли гудит… Знаешь, Вадька, я себя таким богатырем чувствую! Вот так, протяну руки к небу и подопру его, и держать могу, если надо».

«А тут кино, телевидение… — мечтательно продолжал Вадим. — Красивые девчонки руками машут…»

«Вадик, но это же короткий миг, эпизод. А у меня каждый день, когда на-гора выезжаю, дух от радости захватывает. Вот сейчас, еще миг — и я вырвусь из недр на поверхность, к своему солнышку, оно брызнет лучами, обогреет меня, обласкает, а завтра опять забой, вековой мрак, камни крепче металла, а мы вгрызаемся в них, крушим и всё вперед, вперед! Так кто сильней? Нет, все человечество пошло от шахтеров. Это они добыли уголь и запалили им солнце».

«Шахтером может каждый стать, а вот космонавтом…» — усомнился Вадим.

«Как это каждый? — Виктор повысил голос, нахмурил лоб. — Как это каждый! Ну-ка вспомни, сколько гавриков сбежало с нашей шахты только в этом году? А ну, посчитай!»

«Так то ханурики. Разве то шахтеры! Настоящий шахтер эту судьбу один раз в жизни выбирает. Коль подошла, то навсегда».

«Вот, вот! — обрадовался Витька. — Значит, не каждый?»

Донбасское лето уже угасло, и только кое-где, среди серой пожухлой травы, в горбатых перекатах степи, виднелись островки ярко-желтых кустов, а от ставка, наискосок к школе, багряными пятнами тянулась поредевшая от листопада лесополоса. Воздух был чист и вдали за терриконом чуть-чуть дрожал зыбким маревом, напоминая зной укатившего лета. В будыльях засохшего бурьяна путалась паутина и искрилась на солнце серебряными нитями, словно луч света в свежих изломах антрацита.

Птиц не было, они недавно улетели, и удивительно было слушать, проходя по степи, от шахты к поселку, поздний и оттого, наверное, звонкий треск кузнечиков. Ветер дул со стороны шахты и в полукилометре от террикона пахнул еще мокрым углем, но уже дальше, за первым поворотом дороги, прокатясь по каменным изломам и балкам, отдавал привкусом пересохшей полыни.

Небо широкой белой бороздой бесшумно распахал самолет. Вслед за первой, чуть сбоку, закучерявилась другая. Потом оба следа слились в широкое длинное облако и медленно растворились в бездонной синеве.

Друзья молча ждали, что послышится гром моторов, но небо безмолвствовало, и только прерывистый гул шахтного вентилятора плавными волнами плыл над степью, смешиваясь и приглушая редкие голоса уходящего лета.

…Коза с рельсами стояла на плитах, в самом конце длиннющего состава с арками, шпалами, шлангами, вентиляционными трубами, крепежными тумбами, инертной пылью, вагонетками, набитыми разнообразными материалами, необходимыми для работы под землей. Рядом рельсовые пути были заставлены вагонами с породой, углем, изношенным и вышедшим из строя оборудованием — всем тем, что ожидало своей очереди для выезда на-гора. Меж вагонеток, по свободным путям сновал электровоз, бубнил в колокол, сотрясая воздух, бил по буферам. Наверное, одному машинисту был понятен этот беспорядочный порядок, этот винегрет хаотически разбросанных составов и отдельных вагонеток.

— Тю-ю-у… — Вадим присвистнул. — Тут к концу смены не вызволишь нашу козу.

— Слушай, друг, помоги, — Витька подступил к плитовому. — Подцепи козу с рельсами на Первый запад. Пропадаем.

— Все пропадают или пропадут без нас, — равнодушно ответил немолодой, с помятым лицом, шахтер.

— По-человечески прошу, а… — умолял Витька.

— Все люди-человеки. Всем нужно побыстрее. А у меня свой порядок. Всему свой черед. — Плитовой цеплял к канату партию вагонеток с гидравлическими стойками для комплекса. — Их небось тоже ждут не дождутся.

— Друг, эти стойки везут в нашу лаву. Они будут ни к чему, если мы штрек запорем.

— Запорете — ответите. Стоек не будет, уголька не станет. Без его, родимого, денюжек никто не заплатит. Вразумел? — Шахтер дал сигнал к отправлению, трос напрягся, и состав, вильнув последним вагоном, скрылся вверху, в черной пропасти бремсберга.

— Чего с ним рассусоливать, едри те три дрына! — вступился Гайворонский. — Пошли!

— Ну-ну… погорячитесь трошки, легче станет, — невозмутимо бросил плитовой.

— Да пойми ты!.. — сокрушался Витька.

Его резко дернул за рукав Вадим.

— Айда к машинисту! Подкатим под плиты козу, никуда этот аист не денется!

Плитовой своей длинной шеей, с высокой каской на голове и далеко вперед оттопыренным глазком коногонки, действительно напоминал аиста.

Машинист электровоза оказался сговорчивым парнем. Ловко маневрируя по подъездным путям, он подобрался к злополучной козе сзади, смаху подцепил ее и, гремя уложенными в ней рельсами, поволок к плитам. Растолкал состав порожняка, приткнул груз к очередной партии.

— Самовольничаешь, Коля, — ровным голосом сказал аист. — Саня Когут шутки не обожает.

— Доложишь?

— Как знать…

— Свои люди, сочтемся, — ответил Николай. — Ребята рекорд делают.

— Бутылка с них. — Помятое лицо аиста сморщилось еще больше.

— Канистру хочешь? — съязвил Вадим.

Вверх, по ходку, бежать было трудней. Мешали часто поставленные вентиляционные двери с двойными створами. Проходчики оскользались, вслед им оглушительно хлопали влекомые закороченной вентиляционной струей и тугими пружинами регулирующие заслоны.

Вадим отстал, ртом хватал воздух, Витька пер впереди, как лось, его согнутая спина удалялась все больше.

«Зачем нам эти скачки с препятствиями! — разозлился Вадим. — Делали бы свое дело… Энтузиасты!»

Пот ручьями тек по позвоночнику, задерживался в поясе брюк, мокрым кольцом опоясывал живот.

«Добегу до штрека и упаду. Гори оно все синим огнем!»

Тропинин замедлил бег, подождал Гайворонского.

— Устал?

— Иди ты!.. Нужно мне очень раздувать свои легкие! — капризно отозвался Вадим.

— Осталось совсем немножко, — успокоил Витька.

— До самой пенсии беготни хватит.

— На то и родились.

Коза с рельсами уже стояла на приемной площадке штрека. Витька мотнул вокруг себя лучом света, электровоза поблизости не было. Он обязательно должен стоять где-то здесь. По бремсбергу качали порожняк, а раз так — значит, машинист обязан подогнать его сюда.

— Не мельтешись… — обреченно сказал Вадим и сел на рельсы. — Банки с заряженными аккумуляторами стоят на плитах. Сам видел. Если мы и отыщем электровоз, он без батарей. Подождем. Аккумуляторы скоро поднимут. Около них машинист вертелся. Мы его на две партии опередили.

— Опупел! — вспылил Витька. — Для того мотались туда-сюда, чтобы сидеть и спокойно ждать?

— Что предлагаешь, Кулибин?

— Сами покатим.

— Рехнулся парень, — спокойно произнес Вадим, потом вскочил, зашумел, замахал руками. — Я тебе не тягловый скот! Я тебе не тяни-толкай африканский! Я…

— Вадик, — Витька дотронулся до его плеча. — Неужели и тебя уговаривать надо?

— Ты мне на сознательность не дави! Кулькова иди агитируй!

— У Кулькова другие обязанности.

— У нас у всех одна цель — уголь! Если бы этот болтун побольше делом занимался, то нам не пришлось бы гонять по шахте, будто нам одно место скипидаром натерли. Зачем «Прожектор» создавали? Зачем болтологией три часа, занимались? Отвечай, зачем?

— Можно подумать, что ты ни разу в жизни не ошибался, — Витька старался успокоить Вадима. Остынув, тот будет делать все, что нужно.

— Ошибался. Часто ошибался, но оттого, что не знал, не из-за лени и наплевательского отношения к делу. Вспомни, и в ПТУ Кульков таким же был. — Вадим было успокоился, потом вскочил, загорелся. — Снять его к чертовой бабушке — и делу конец! Пусть в шахте повкалывает, тогда, может, поймет разницу между словом и делом.

— Его дело и есть слово.

— Вот, вот! Вася со школьной скамьи привык к этому. Сказал и думает, что дело сделано. Его уже не интересует, кем и как оно будет сделано. Иной раз мне кажется, что в комсомол его приняли сразу секретарем. — Вадим умолк, сел, опять вскочил, накинулся на Витьку. — Ну, чего расселся! Вручную так вручную, в душу ее мать, тяни-толкай на Занзибаре!

Подталкиваемая сзади коза с рельсами шла туго, спотыкалась на стыках рельсов, ребята оскользались, потом покатилась легче, загремела, как пустая бочка, Вадим с гиком подпрыгнул, плюхнулся поверх рельсов; не долго думая, за ним последовал Витька, и, дурашливо улюлюкая, друзья помчались по темному штреку.

Около разминовки козу пришлось притормозить. Перевели стрелки, с грохотом миновали состав вагонов под лавой и, разогнавшись, лихо подкатили к забою, клацнув по буферам погрузочной машины. Рельсы были доставлены на место. Очередная смена не потеряет драгоценных минут.

Тропинин посветил на часы, потрогал рукой бур и, убедившись, что все в порядке, надавил кнопку пускателя. Тонко завыл мотор, ввинчиваясь в твердь, закрутилась штанга, навивая бесконечную сталь витков.

— «Другой бы улицей прошел, тебя не встретил, не нашел», — вполголоса запел Виктор, и в мутном луче света шахтерской коногонки явилось милое лицо Ларисы, он улыбнулся ей, подмигнул. — Все будет хорошо, Лоронька! — и с силой надавил на ручку подачи. — «Благословляю ту случайность и благодарен ей навек».

Колонка ревела, Витькин голос вибрировал, звуки отрывались от губ и летели к забою, навиваясь на штангу, и то пропадали вместе с ней в камне, то возвращались из глубины и, дрожа, входили в него.

…Он стоит около ее дома, под ногами, как сочное яблоко в крепких зубах, хрустит снег, мороз щиплет в носу, на первом этаже, сотрясая заиндевелое окно, отчаянным ритмом бьется радиола, а на втором ярким светом горит самое дорогое в мире окно. Сейчас скрипнет дверь и выйдет  о н а.

«Ты давно ждешь?»

«Нет, нет. Одно мгновение и целую вечность. Хочешь в кино?»

«А ты?..»

«А ты?..»

«Давай погуляем. Такой вечер! Зима скоро кончится».

«Ты ждешь весну?»

«Весной мне почему-то бывает грустно. А тебе, Вить?»

«Мне нравится осень».

«Каждую весну я чего-то жду».

«Осенью спокойно на душе, как будто уже чего-то достиг».

«Весна будет прекрасна! Теперь мне от нее ничего не нужно, кроме цветов и теплого солнышка».

«Без солнышка в шахте тоскливо. А теперь вдвойне».

«Почему?»

«Рядом с солнышком ты».

«Завидно?»

«Нет, скучно. Иной раз мне становится страшно».

«Отчего?»

«Что жизнь так прекрасна! На земле есть ты и солнце. Солнце и ты. А вдруг что-то перестанет светить. Выеду на-гора, а там темно».

«Я люблю тебя, милый».

Он ощущает, как вздрагивают ее губы, теплые пальцы нежно теребят на затылке волосы, краешком глаза видит ее чуть подкрашенные голубизной закрытые веки.

На шее тонко бьется жилка. Как она беззащитна! Витька губами ловит ее, ласкает, жалеет, оберегает от непонятной опасности. И сыплет, сыплет последний снег, глазеют ядреные звезды, Большая Медведица услужливо кренит ковш, будто задумала зачерпнуть им спящую Землю.

…Бур вьется ровно, и кажется, что ему не будет конца. Вадим торопится, нервничает, его колонка то, захлебываясь, урчит, то срывается на отчаянный визг, будто молит о пощаде. Крошится и течет порода, шумит струя свежего воздуха, в перекрещивающихся лучах двух коногонок гудит неутихающим гулом штрек.

Проходчики заканчивали бурить последние шпуры, когда пришла основная смена. Первым в забой вкатился Дутов, минуту помолчал, прилаживая глазок светильника к каске, шваркнул к затяжкам банку самоспасателя, подскочил к Витьке.

— Чем занимались, громовержцы?

— Делом занимались, — спокойно ответил тот.

— Оно и видно! Пять бурок не смогли прокрутить, работяги! Надейся на таких…

— Пацанва желторотая, — приласкал Кошкарев. — Вам не в шахте работать, а воробьев по улице гонять!

— Что теперь прикажете делать? — распалялся Иван. — Баб на помощь звать?

Вадим рванул ручку подачи, щелкнул выключателем, подкатил к Дутову.

— Чего орешь, как продавщица за прилавком!

— А ты думал, за такие успехи я целовать тебя брошусь!

— Мне твои поцелуи как петуху самокрутка!..

Витька добурил шпур, дернул штангу, та со звоном жмякнулась о почву.

— Не шумите, забой обурен.

— Колонки демонтировать дядя за вас будет? — не унимался Дутов.

— Дядя за вас, между прочим…

— Помолчи! — цыкнул на Вадима Виктор.

Подошел Чернышев. С высоты своего роста, почти из-под самой кровли, посветил на притихшие колонковые сверла.

— Не горячитесь, не на базаре… По телефону сейчас звонил диспетчер. Спрашивал о козе с рельсами. В чем дело?

— Ни в чем! — Витька почему-то обиделся. — Вон она, ваша коза!

— Так электровоз стоит на заезде без банок.

— Она сама на крылышках сюда прилетела! — съязвил Вадим, для пущей важности хотел ругнуться, но великодушно пожалел непонятливых сменщиков.

Шахтеры мигом повернулись к козе, ощупали ее лучами света, помолчали.

— Ваня, живо убирай колонки, — скомандовал Чернышев. — Это минутное дело. — Повернулся к ребятам. — Идите на-гора, идите, ребятки… — Погладил Витьку по спине, слегка подтолкнул. — Идите…

В шахтерской бане было тесно и душно. Только что выехала смена Восточного и Западного крыльев. Черные, как сам уголь, шахтеры сидели на лавках, курили, устало переговаривались. В предбанник валил пар, смешиваясь с табачным дымом, вихлял под потолком, хлопали двери, тугими струями шуршала вода. Из бани выходили помывшиеся горняки, распаренные, чистенькие, с ободками вокруг ресниц, и казались квелыми, как новорожденные дети, среди чумазых, черных дьяволов.

— Эх ты, дьявол! Нам бы вагончиков десять и ажур! — сокрушался сидящий рядом с Вадимом голый черный человек с худым впалым животом и крепкими бугристыми бицепсами.

— Первый запад все резервы съедает, — уныло откликнулся его сосед, выпустив изо рта, как из паровозной трубы, густое облако дыма.

— Рекорд… — безрадостным тоном протянул другой, с шикарной татуировкой во всю волосатую грудь.

— А по мне, так… — Тот сплюнул черной слюной и, виляя измазанными ягодицами, скрылся в душевой.

— Начальству видней, — все так же уныло сказал сам себе его напарник и тоже скрылся за дверью.

Витька молча курил и будто не слышал разговора.

— Тоже мне… — проворчал Вадим. — Деятели… Только и забот, что собственная шкура.

— Пошли, потрешь мне спину, — Витькин голос звучал печально.

Они драли друг другу спины, будто намереваясь содрать всю кожу. Горячие струи приятно секли тело, по полу бежали темно-серые шапки пены. Вадим набирал шайку воды и, крякая, нежился в горячем водопаде. Витька старательно тер мылом глаза, отмывал черноту с ресниц, которая не очень шла к его лицу.

Душ парни любили, мылись подолгу, с удовольствием ощущая, как вместе с грязью уходит усталость и под густо намыленной кожей упруго играют мышцы. Распарившись, с красными кроличьими глазами, выскочили в предбанник.

Оделись, вышли на улицу, морозная стынь обожгла лицо, глаза ослепило яркое, но еще холодное солнце. Дорога к поселку блестела наледью, скользила под ногами. Предвкушая плотный обед и голубоглазую улыбку рыжей Иринки, Вадим повеселел, вырвался вперед, скользил как на коньках по льду.

«Мальчишка, совсем как мальчишка, — осуждающе думал Витька, потом не выдержал, разбежался, плюхнулся на дорогу и, поглаживая набитую шишку, тихо засмеялся. — А, Лариса… Как хорошо, что ты есть у меня! Вот пацан, голову свернет».

— Вадик, осторожней!

«Где она сейчас, что делает?»

В наледи сияло солнце, в груди замирало сердце.

«Лариса, я здесь, я на земле, я рядом с тобой!»

…Колкий ветер донес запах кухни. С алюминиевым половником в руках перед глазами замельтешила Иринка и где-то незримо, но поблизости от нее, неприятным пятном маячил Максим, ее поклонник. У раздатчицы на носике выступил пот; в проворных руках, с розовыми ноготками, ловко вертятся миски, тарелки…

Вадим нерешительно скользнул по дороге, замедлил шаг. От кухни несло запахом борща. Солнце закрыла белесая пелена. Свет лился ровной немигающей лавиной, мир был так широк и светел, что не вмещался в видимое пространство, сливался с небом, уходил ввысь, растворяя в себе само солнце. Где-то за бескрайними пределами этого собиралась с силой весна. Скоро она постучит в эту белесую оболочку, как желторотый цыпленок, проклюнется первая травка и властно заполнит всю землю зеленым буйством.

Скорее бы…

К запаху борща присоединился аромат жареной картошки. Из столовой, в облаке пара, вывалилась группа парней.

— У киевлян уже семь ничьих, они в этом сезоне, тютю, пролетят! — пулеметом строчил Жора Пойда.

— Нынче Кубок у нас, это точно! «Шахтер» такого шанса не упустит, — заверил Гриша Ефимов, но как-то не очень уверенно.

— Первый запад рванул. Вот тебе и комплекс.

— Плотников именинником ходит, красный галстук подцепил, как флаг на копре.

— Давно пора переходить на новую технику, а то кричим — революция, революция, а в забоях сохой пашем. Цоб-цобе!

— Отчего-то Иришка сегодня, как лампочка, светится?

— А ты не слышал?

— Нет.

— Завтра в загс идет.

— С Максимом?

— С кем еще, не со мной же…

— А хотел бы?

— Спрашивай…

Шахтеры загоготали.

— Тебе и комбайн в лаве цоб-цобе.

— Но техника-то…

Вадим уже ничего не слышал. С ним кто-то поздоровался, он не ответил, шагнул к двери, но открывать раздумал, потоптался на месте, повернул назад. Запахи исчезли, аппетит пропал. Подошел Виктор.

— Ты куда?

— Проветрюсь…

— А еда?..

— Луком воняет. Подгорело что-то. С детства не переношу горелый лук, — Вадим вымучивал улыбку.

Из столовой вышла еще группа горняков. Делились сигаретами, чиркали зажигалками.

— Спешите, мальчики. Иришка сегодня блины с повидлом затеяла! — Павло, взрывник, совал руку Витьке, потом Вадиму. — В магазин пиво чешское забросили. Вам брать?

— Ящик! — решительно сказал Вадим.

— Есть! — услужливо козырнул взрывник, подмигнув глазом.

Вадим шагнул прочь от ненавистной столовки.

Его настиг Виктор.

— Голодовку объявил?

— Ага, — Вадим кривил лицо, пытаясь улыбнуться. — Слышал? Пиво зарубежное…

— Перестань! Ты его терпеть не можешь.

— Кто, я? Да я с детства…

— А ну, не дури! Пошли есть.

— Я не хочу.

Вадиму было несносно жаль себя. «Ну ладно, ну что же теперь… Вы живите, радуйтесь на здоровье, а что я? Такая уж у меня судьба-злодейка, такая участь — вечные муки и сплошные несчастья, я привык к ним, я все перенесу, лишь бы всем вам было хорошо».

— Ты иди поешь, Вить… — ровным голосом сказал он, грустно улыбнулся и на расслабленных ногах двинулся к общежитию.

Белесая пелена сползла к горизонту, край солнечного диска блеснул острой бритвой, громким треском ломалась под ногами наледь, на голых тополях хрипко каркали вороны.

«Так, даже лучше, — подумал Вадим. — Теперь я свободный человек».

Он представил, как пройдет мимо Иринки с тарелкой сосисок в руках и даже не посмотрит, не поднимет на нее взгляда, не промолвит ни единого слова. Ему захотелось вернуться и немедленно продемонстрировать свою каменную холодность, но что-то удерживало парня от этого шага.

«Уйду в солдаты или на КамАЗ махну».

Дальние края не очень манили. Витьки рядом не было, и роль страдающего старца уже не подходила. Вадим, глубоко вздохнул, достал сигареты, закурил, затянулся дымом, и в голове его, как итог всего этого суматошного дня, отчетливо высветилось:

«Женюсь на Маринке, всем назло!»

На дверях общежития висела афиша: демонстрируется фильм «Добровольцы». «Схожу», — решил Вадим.

В оконной раме блеснул луч солнца, хорошо поставленным басом гаркнул магнитофон, скрипнула форточка, испустив еще один луч, голос умолк, прямо под ноги плюхнулась стайка воробьев, взлохмаченные птицы затеяли кутерьму, зачирикали, и во всем этом Гайворонский увидел какой-то смысл…