ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Бригада Михеичева сдержала слово — рекорд проходки откаточного штрека был сделан. Прозвучали многочисленные речи, тосты, поздравления, но когда встал вопрос об оплате труда шахтеров, свое веское слово сказал главный бухгалтер.

На шахте иногда случалось, что заработная плата задерживалась. Подогреваемые хранительницами семейного бюджета, ворчали шахтеры, и руководству шахты приходилось обращаться в банк за помощью.

Сейчас никто не хотел быть просителем. Стыдились.

Спасительную соломинку подбросил бухгалтер. В забурлившей мутной воде за нее и уцепился новый директор Станислав Александрович. Решено была не выдавать шахтерам премиальных. Будучи начальником Первого западного участка, Плотников возражал, но через несколько дней, заняв должность главного инженера, от возражений стал воздерживаться.

Среди шахтеров вопрос о премиях встал сразу. Свои права и обязанности они знали туго, терять заработанного никто не хотел. Начались споры. Их удалось потушить обещаниями, рассмотреть вопрос в конце квартала. И вот он наступил, этот конец…

Клоков сидел у себя в кабинете, листал бумаги, и из головы у него не выходила предстоящая встреча с руководством шахткома, дирекции и представителями бригады проходчиков. Неуютно себя чувствовал партийный секретарь.

В кабинет осторожно протиснулся Кульков.

— Присаживайся, — пригласил Клоков.

— Тут такое дело, Егор Петрович, — заговорил тот. — Организовали мы секцию бокса…

— Знаю. Хорошее мероприятие затеяли. Тренируются ребята?

Василий покраснел и опустил глаза.

— Да разве с ними сваришь кашу…

— Как понимать? — отрывисто спросил партийный секретарь.

— Тренера у нас хорошего нет, — виноватым голосом начал оправдываться Василий.

— Кто все-таки тренер-то?

— Малахов. Расхвастался, что у него второй разряд по боксу… — Кульков открыто смотрел в глаза Егору Петровичу, искал сочувствия. — А на деле оказалось, перчатки как следует зашнуровать не умеет. Песенки петь только мастак. Ну и пошло в секции… кто во что горазд. — Сочувствия в глазах Клокова он не увидел, вновь покраснел и уставился взглядом в стол. — Соберут компанию… пьяную… двое на ринге, а остальные ставки делают…

Василий говорил с остановками, будто преодолевал препятствия, все время на что-то натыкаясь.

— Какие ставки? — не понял Клоков.

— Денежные… как на скачках…

— Расскажи подробнее, что-то я ничего не пойму.

— Чего не понимать? Кто рубль на Вадима, а кто на Жору. Проигравшие идут в буфет… покупают водку… пьют… и сами на ринг лезут…

— Пьют в спортивном зале?

— Да.

— Сам видел?

— Нет. Докладывали.

— Понятно… — с расстановкой протянул Егор Петрович.

— Я вот что предлагаю… Шахматно-шашечную… — залепетал Кульков.

— На боксерские принадлежности сколько денег ухлопали? — Клоков резко ударил ладонью по столу.

— Мы школе все продадим. Я уже говорил… они…

Клоков встал, медленно прошелся по кабинету, успокаивая самого себя. Не ко времени этот разговор с комсомольским секретарем. Вот и не сдержался, по столу саданул. Нельзя…

— Так ведь и в шашки можно на ставки играть, — остановившись, сказал Егор Петрович. — А, Василий? Еще удобнее, без шума, без драки. Ты как думаешь?

Кульков понял, что поддержки он у секретаря не получит, скорее наоборот — не миновать очередной взбучки, и окончательно скис. На вопрос Клокова ему нечего было ответить.

— Ты, я вижу, шахтерский поселок в Монте-Карло намерен превратить. Иди. На следующей неделе собери бюро и меня не забудь пригласить.

Потупив голову, Кульков вышел.

Зазвонил телефон. Клоков поспешно поднял трубку, приложил к уху. По лицу секретаря было видно, что сообщали что-то приятное. Егор Петрович все время поддакивал и довольно улыбался.

В окно рекой тек свет, низко, почти над самым терриконом, мощным ревом зашелся самолет, сверкнул длинным рядом иллюминаторов и мгновенно пропал.

В кабинет быстрыми шагами вошли Станислав Александрович, Плотников, Михеичев и председатель месткома Николай Овчаренко, тощий, высокий шахтер, совсем лысый, с огромными, как лопухи, ушами. Клоков встал, поздоровался с каждым за руку, пригласил сесть. Директор резко, со скрипом выдвинул стул, повернул его спинкой к столу, заведя ногу, сел, положил поверх спинки скрещенные руки и уткнулся подбородком. Орлиный нос, ставший от такой позы чуть длиннее, и ни на ком не остановившиеся глаза говорили о нежелательности такого собрания.

Михеичев долго гладил себя по голове, прилизывал коротенький чубчик от макушки ко лбу, будто готовился к какому-то священнодействию. Потом осторожно присел на краешек стула, предварительно смахнув с него невидимые пылинки.

Овчаренко коротко подкашливал и каждый раз дергал себя двумя пальцами за ухо. Обстановка складывалась нервная. Кому-то нужно было начинать разговор, но пока все молчали. Хозяин кабинета достал ручку, щелкнул, хотел что-то записать, но тут же передумал, клацнул шариком еще раз и долго возился за пазухой, пряча ручку в карман.

— Поговорить, к примеру, необходимо, — выдавил из себя профсоюзный начальник, и уши у него сначала поползли вверх, растянув мочки, потом опустились, потянулись вперед, в сторону окаменевшего директора. — К примеру, вот Петр Васильевич, он законы знает. Но зачем, к примеру, сор из избы выносить? — Уши успокоились, приняли обычное оттопыренное положение. — Есть и над нами начальство, но мы и сами… к примеру…

— В этой бригаде шахтеры или крохоборы?! — резко выкрикнул директор.

Овчаренко вздрогнул и умолк. Михеичев погладил себя по голове, встал.

— Дак мы не милостыню просим. — Голос прозвучал негромко, но твердо.

— Я спрашиваю, вы советские шахтеры или шабашники? — Станислав Александрович неотрывно смотрел на бригадира.

— Да, мы советские шахтеры! — так же твердо ответил тот, но директорского взгляда не выдержал, отвернул глаза.

— Тогда должны понимать, что шахта попала в финансовый кризис, что временно у нас нет на счету денег, что для выплаты зарплаты мы берем ссуду! — Директор встал и, приподняв за спинку стул, грохнул им по полу.

— Бригада сделала рекорд, и ей нет дела до того, как вы хозяйствуете, — Михеичев осторожно переставил свой стул с места на место. — Ребята из кожи…

— Ах, вы из кожи лезете, а мы не умеем хозяйствовать! — От злости у Станислава Александровича перехватило дыхание, лицо, бледное от постоянного недосыпания и бесконечных прокуренных заседаний, заострилось.

Овчаренко ерзнул на стуле и, кашлянув, подергал себя за ухо. Клоков и Плотников слушали перебранку, не поднимая головы.

— Бремсберг на Западе кто завалил? — понизив голос, вкрадчиво спросил директор.

Михеичев пожал плечами — мол, во всяком случае не я и не моя бригада.

— Не знаешь? А его восстановление в какую копеечку влетело, тоже не знаешь? А аккордно-премиальную премию я получил?

— Дак…

— Помолчи, я не все сказал.

— Я тоже не все сказал! — бригадир повысил голос. — Во-первых, не кричите. Я не выгоду для себя ищу, а представляю здесь бригаду проходчиков, а во-вторых, шахта это не ваша вотчина, а наше предприятие… наше… и мы не хотим, чтобы нас за нос водили…

Директор криво ухмыльнулся, сел, помолчал.

— Вы думаете, рекорд это только ваша заслуга? — ровным голосом спросил он.

— Мы этого не думаем, — тихо ответил бригадир.

— Тогда, может, задумывались о том, что полшахты работало на вас. Мы вот, руководство, не давали им работать в полную силу. А почему? Не вашего ума дело? Объясню. Порожняк в первую очередь шел кому? Вам. Крепь новейшую в чей забой везли? В ваш. Трубы, рельсы, шпалы, новая ППМ с неба упали? В результате всего этого зарплата на других участках снизилась до минимума. Другим шахтерам деньги не нужны? А?

— В таком случае, может, не нужно было затевать рекордную проходку? — в тон ему спросил Михеичев.

— Это вы зря, Петр Васильевич, — Клоков покатал по столу карандаш. — Грамотный проходчик… Вы же понимаете, по старинке работать дальше нельзя. Внедрение новой техники процесс не простой.

— Дак концы с концами сводить нужно. Помогать — помогали, верно, однако ж никто, кроме нас, не решился рекорд-то взять. Так ведь? А Станислав Александрович тут столько сложностей наговорил, невольно думаешь: может, овчинка выделки не стоила?

— Жизнь без сложностей не бывает… — Секретарь отбросил карандаш, и тот стуча покатился по столу.

— Только не надо эти сложности пытаться разрешать за счет рабочего класса. Вы руководите шахтой, я — бригадой. — Михеичев адресовался к директору. — С вас комбинат требует порядка, с меня — бригада. Я говорил, что если сделаем рекорд, будет премия. Кем я теперь оказался в глазах шахтеров? Треплом? Может, вы думаете, что простому бригадиришке авторитет не нужен? Ошибаетесь. Вы мой авторитет подорвали, но ведь и себе мало что приобрели. Наоборот. Крохоборами нас обзываете… Вы хоть раз пришли в бригаду, поговорили с людьми? Так, мол, и так, черти полосатые, в финансах прорыв. Дак совсем не в деньгах дело, хоть и нужны они каждому. Не в коммунизме еще живем. Но ведь идем к нему, строим его. Или это только на словах? Я уверен, что если бы с тем же Дутовым поговорили по душам, дак он бы хоть и рванул рубаху на груди, но ситуацию учел бы и о деньгах печься не стал. Писульки, подписи не организовывал бы. Потому как понятие имеем.

— Вот и надо понимать без лишних слов. К тому же нормы выработки были старыми, несколько заниженными. — Плотников старался не смотреть на бригадира. — Отдел нормирования пересматривает их. Организация труда улучшается, техника растет, не может же производительность топтаться на месте.

— Дак она должна стимулироваться чем-то. Больше сделал — больше получай.

— Да, но можно брать уголь врубмашиной, а можно механизированным комплексом. Разница есть? — Иван Емельянович как бы извинялся.

— Мы-то работали по тем расценкам и нормам, которые сейчас существуют.

— Вам по ним заплатили, — буркнул директор. — А они занижены. Этим компенсируется премия.

— А совесть чем компенсировать? — тихо спросил бригадир. — Мне лично премия не нужна. Как мне в глаза ребятам смотреть? Их у меня полбригады мальчишек. Мы скоро уйдем, а им наше дело продолжать.

— Зачем же воспитывать алчность к деньгам, — вновь, будто оправдываясь, вставил Плотников.

— Путевки им, к примеру, выдаем почти даром, больничные стопроцентно оплачиваем, — Овчаренко развел руками. — Ну, что еще?

— Вы заслуги нашего строя не относите за свой счет. Мы знаем и о квартирной плате, и о медицинском обслуживании, не из-за границы приехали. Знаем о своих обязанностях и стараемся честно их исполнять. Такой же честности требуем по отношению к себе. — Михеичев посмотрел на Плотникова, тот избегал открытого взгляда.

— Нас всех веревочкой связывает одна обязанность — давать стране уголь. Как можно больше, с наименьшими затратами. — Директор сказал это вяло, будто был не уверен в правоте произнесенных слов, а может, устал доказывать ее.

— Кое-кто из шахтеров предлагал отдать премию в Фонд мира. А теперь заупрямились, наблюдая за поведением начальства. — Михеичев опустил голову и шмыгнул носом.

— Обиделись? — спросил директор.

— Да, обиделись, — подтвердил бригадир.

— Ну и зря, — вставая, сказал Клоков.

Он молча прошелся по кабинету, остановился у окна. Неуютно чувствовал себя секретарь, неприятный разговор состоялся в его присутствии. Директор, как задиристый, но не очень умелый боксер, был загнан в угол несколькими точными ударами соперника. В этом углу оказался и он, Клоков. Даже в более глубоком, чем директор.

«При Мащенко такого конфуза не случилось бы», — хмурясь, подумал Егор Петрович.

Мысль пришла сама собой, но как убеждение, хотя было непонятно, как, каким образом удалось бы выкрутиться из этого сложного положения бывшему директору? Может быть, он просто не допустил бы его? Скорее всего использовал бы все свои связи в финансовых кругах, в комбинате, нажал бы на все педали, как сам любил выражаться, и разорвал бы этот круг.

Арсентий Георгиевич умел это делать. Новая метла хочет чисто мести, но веников выбирать не умеет, а неровности на полу от чрезмерного усердия не видит.

«Резковат Станислав Александрович. Сколько говорил с ним на эту тему… А за этот случай придется наказать. По всей партийной строгости».

Секретарь попытался оправдать себя перед самим собой, сослаться на суету, сопровождавшую смену руководства, но причины оказались малоубедительными и облегчения не наступило.

«Прав, во всем прав бригадир. Черт возьми! Как он точно подметил: «При коммунизме еще не живем, но строим его».

Клоков повернулся от окна, сбоку посмотрел на Петра Васильевича, на его несмело примостившуюся на самом краешке стула фигуру, напоминающую скромного студента перед сердитым профессором, представил его на рабочем месте, в забое, огромного, порывистого, с крепкими жилистыми руками и уверенными движениями человека, привычного к тяжелому шахтерскому труду, к работе, которую умеет делать и делает ее всю жизнь, а вот теперь по их руководящей милости вынужден сидеть тут, в непривычных условиях, говорить о деньгах, которые никогда не составляли суть его бытия, и что-то неприязненное и к новому директору, и к Плотникову шевельнулось в груди у Егора Петровича.

Он перевел взгляд на Овчаренко, на его раскрасневшиеся лопушиные уши и мысленно похлопал по плечу.

«Тоже мне, защитник прав шахтеров. Чего лебезишь, кого боишься? «К примеру…» К примеру, по заднице нам всем напороть нужно, чтоб жгло…»

Плотникову было нехорошо. О премиях он разглагольствовал больше всех. Видел, какого труда, упорства потребовала скоростная проходка штрека от бригады Михеичева. Проходчики работали как одержимые, не считаясь ни с чем, почти без выходных, не успевая просушить спецовки от едкого, вперемешку с породной пылью, пота. Не нужно было кого-либо понукать или уговаривать, шахтеры рвались вперед, работали азартно, и Плотников чувствовал себя иной раз лишним в забое. Дело шло само собой, без его начальственного вмешательства.

Нет, сполна заработали его орлы и почет с уважением, и премию!

Иван Емельянович вспомнил, как его уже в ранге главного инженера битый час уговаривал главбух не подписывать документы на премии, потом подпрягся начальник отдела нормирования — и он не устоял, сдался. Сам себя убеждал, что делает это ради интересов всей шахты. И слова, которые он только что говорил Петру Васильевичу, были не его, а все тех же главбуха и начальника отдела нормирования. Теперь только стыд за собственное малодушие был его личным.

Подумалось, что, наверное, чем выше должность, тем больше уступок нужно делать, мотивируя все какими-то высшими соображениями. А власть посаженного в это кресло человека не что иное, как призрачный мираж, который держит в плену иллюзий и расплывается тут же, соприкоснувшись с действительностью. Он может все и ничего. Дело в обстоятельствах и в том, как они повернутся. Своей остается совесть. Но и ее надо укрощать, как строптивую лошадь на поворотах, иначе вылетишь из седла.

А Мефистофель подтолкнет.

Его, Плотникова, директор почти открыто считает не доросшим до столь высокой должности, которую много лет успешно занимал сам. Вот и в вопросе премии директор не советовался, не просил, а повелевал. Тут бы и восстать главному, высказать откровенно свое мнение, показать, что и он что-то значит в новой должности, но опять помешала робость перед всесильностью Мефистофеля, не хотелось портить отношений сразу же, на первых порах новой деятельности.

«Продолжаться так дальше не может», — Плотников сжал губы.

— К чему мы пришли? Что будем решать? — Секретарь сел, сунул руку за пазуху, отыскивая там свой паркеровский шарик, будто намереваясь немедленно записать найденное решение.

— От чего отъехали, к тому приехали. Денег в кассе нет! — Директор вызывающе посмотрел на Клокова.

— Меня направила сюда бригада. Что отвечать ей? — Михеичев спрашивал у всех, но смотрел на директора.

— Что хочешь, — бросил тот.

— Провести, к примеру, разъяснительную работу… — начал Овчаренко.

— Приходи и проводи, милости просим! — Михеичев резко поднялся и пошел к выходу.

Его не остановили.

Как разжатая пружина резко встал Клоков. Кулаками уперся в стол, медленным взглядом обвел всех присутствующих и, чеканя каждое слово, но сдерживая себя и не повышая голоса, заговорил:

— Вот что, товарищи… Я думаю и надеюсь, что с этим согласится партийное бюро шахты: премию бригаде Михеичева надо незамедлительно выплатить. Всю! Всем. До копейки.

Секретарь сел, разжал кулаки, на стол легли крупные с синими полосками шрамов руки. В кабинете повисла тишина. Ее разорвал Плотников. Увесисто грохнув кулаком по столу, он встал, прошел к двери и уже оттуда бросил:

— На бюро я первым буду голосовать за премию!

Петр Васильевич не слышал всего этого. Он грузно протопал по ступенькам, медленно побрел к раздевалке. До начала смены оставалось свободное время, он подумал было о том, что надо бы сходить в механические мастерские, заточить коронки для сверл, но внутри кто-то другой безразлично махнул рукой. «Пропади оно все пропадом!»

В раздевалке было чисто, прибрано и пусто. Новая смена еще не пришла, а старая не выехала. Михеичев подошел к своему шкафчику для чистой одежды, постоял, потряс в руке ключ, открывать не стал и сел на лавку.

За перегородкой шуршала вода, в бане кто-то мылся, фыркая и громко отплевываясь. Встречаться с кем бы то ни было не хотелось, бригадир встал, вышел на улицу.

«Что хочешь, то и говори»! Я бы тебе сказал!»

И опять погасил вспыхнувшее было зло.

Над шахтой собирался дождь. Низкие серые тучи, чуть ли не цепляясь за верхушку копра, темнели и разбухали. Ветер дул свежий, но не холодный, остро пахло оттаявшей землей, соками пробуждающихся деревьев.

По шахтному двору скакали тощие скворцы, шахтер залюбовался ими, сначала в недоумении, что они ищут тут, потом понял и улыбнулся. Конечно же не пищу, откуда ей здесь взяться, жилище строят птицы, готовят дом для будущего потомства, вот и разыскивают подходящий материал.

Над домами сверкнула молния, сломавшимся деревом хряснул гром, стена дождя отсекла от поселка сначала школу, потом поползла вдоль центральной улицы, захватывая все больше и больше домов, наконец закрыла его весь густой пеленой и, ускоряя бег, поползла к шахте, поглощая метр за метром пространство, грозя отрезать от остального мира и почерневший террикон, и вытянувшиеся к тучам копры, всю шахту. Еще раз ударил гром, теперь уже раскатисто и мощно, испугав вспорхнувших скворцов, крупные капли дождя шлепнулись в пыль, земля задымилась, стала рябой.

Михеичев снял шляпу, подставил голову дождю. Вода потекла по волосам, капнула за шею, он подставил лицо, ставшее сразу мокрым, и, будто смахивая усталость, медленным движением отер его. Прохладный ручеек скользнул по позвоночнику, Петр Васильевич по-ребячьи взбрыкнул и наутек пустился в раздевалку.

Дутов и Вадим были уже там, снимали с себя насквозь промокшую одежду. Чуть в сторонке стоял Виктор и никак, не мог стянуть прилипшую к спине майку. В дверь пулями влетали шахтеры, брызгались, отряхивая с одежды воду, одни бранили ненастную погоду, другие хвалили ее.

— Ох и шпарит, чертяка!

— Не мог десяток минут подождать, пока бы мы в погреб юркнули. Потом хоть с каменьями…

— Каменьев тебе в забое хватит! — пообещал Дутов.

Около шкафов со спецовками он подошел к Михеичеву.

— Был?

— Был, — Петр Васильевич пристраивал каску, на Ивана старался не смотреть.

— Яс-с-с-сно… — поджав губы, сказал тот и отошел.

— Ничего тебе не «яс-с-сно»! — Бригадир рассердился.

— Впереди целая смена. Поговорим, — угрожающе кинул Дутов.

По штреку проходчики шли молча. Гайворонский с Тропининым догадывались, что между бригадиром и Дутовым пробежала неопределенного цвета кошка, и теперь каждый про себя гадал, к чему это приведет. А те выжидали подходящего момента, чтобы возобновить начатый на поверхности разговор.

Дутову не терпелось выплеснуть свою обиду на несправедливость. И дело тут было вовсе не в деньгах, не в премии.

Как горькая редька надоели Дутову издевательские вопросики поселковых пустобрехов, преследующих на каждом шагу с поздравлениями по поводу покупок на премию самых фантастических вещей, вроде яхты на Средиземном море, дачи в Ялте или позолоченного автомобиля. В долгу Иван не оставался — не таков человек, но выходить из дому на люди иной раз не хотелось.

Михеичев шагал впереди, словно спешил скрыться от своих коллег, убежать от этого неприятного разговора. Дутов пытался настичь его. Под лавой, около доверху загруженного углем состава, суетился машинист электровоза, В самой середине поезда лопнула сцепка, и шахтер сложными маневрами пытался выкатить вышедшую из строя вагонетку на разминовку.

— Что сказал Мефистофель? — Дутов вырвал из каски глазок коногонки, стрельнул лучом света вдоль штрека, потряс им, будто длинным упругим дрыном.

— В кассе нет денег, — Михеичев тоже выдернул глазок, крест-накрест стеганул по дутовскому лучу. «Не петушись. Мне не легче!»

— Во всем нашем социалистическом государстве исчезла валюта? — Иван нажал на слово «социалистическом», ударил лучом света в лицо Петру Васильевичу.

— Ерунду говоришь.

— А что, братцы! — встрял Вадим. — Давайте забастовочку сообразим!

— Дура! — обернувшись, сказал Михеичев. — Против кого бастовать собрался? Против меня? За то, что вовремя не догадался отказаться от этой премии? Потому что стыдно людям в глаза смотреть.

— За что мы жилы рвали? — выплеснул Иван.

— За то, чтобы завтра… — хмурясь начал Витька.

— Помолчи, малец.

— А я не хочу молчать! — Тропинин задиристо приблизился к Дутову. — Ты сколько денег получил? Без премий? Одной зарплаты?

— Почти в три раза больше, чем обычно, — ответил Михеичев за примолкнувшего Дутова.

— А ведь правда, братцы! — удивился Вадим. — Я такую пачку денег впервые в жизни в руках держал!

— И в последний… — огрызнулся Дутов. — Лиха беда начало. Сегодня премию украли, завтра расценки срежут.

— Как ты не поймешь, Ваня… — голос Петра Васильевича прозвучал мягко, почти ласково. — У других-то шахтеров, на других участках и семьи есть, и дети…

— У меня мои вот тут сидят! — тот постучал себе по шее.

— Лава новую технику осваивает, — включился Виктор. — И не только наша. Вся шахта помогает нам, в ущерб другим бригадам. А для чего? Для того чтобы завтра и в свои лавы затянуть комплексы. — Витька говорил Дутову, но убеждал самого себя. — И с меньшими сложностями и потерями, чем у нас.

— Мы уже достаточно потеряли, — Иван переходил на насмешливо-издевательский тон.

— Техническая революция в шахту прет, а ты ей подножки!.. — Бузы не получилось, Вадим принимал сторону Витьки, который всегда и во всем оказывался прав.

Они подходили к своему забою. Вереница вагонеток, загруженная породой в предыдущую смену, была подцеплена к порожняку, и расстояние от последнего вагона до забоя хоть и выглядело солидно, но Михеичева не очень устраивало. Метров десять — пятнадцать еще вырвать бы совсем не помешало. Пока все идет хорошо, а случись какой-нибудь затор в забое штрека — лава вновь не замедлит сесть на плечи. К графику скоростной проходки привыкли, не считали это чем-то выдающимся, воспринимали как трудное, но необходимое дело, штрек подвигался вперед, не снижая темпов. Колонковые сверла заменили буровыми станками, работа пошла еще спорее, шпуры пробуривались с большой скоростью. Только крепление кровли, укладку шпал и наращивание рельсов теперь уже двухколейной дороги по-прежнему приходилось делать вручную, тратя уйму времени и физического труда. Как раз этим злопротивным делом и предстояло заняться проходчикам.

Слева от ППМ поблескивала горка новеньких костылей, неподалеку аккуратно уложенным штабелем высились развинченные детали арок. Вместо привычных деревянных шпал у правых затяжек грузно серели железобетонные брусья. Это тоже было новшеством в их проходческой практике и, как всякое новое, вызывало подозрительный интерес.

Вадим подошел, пощупал ладонью влажный бетон, попробовал на вес. Брус был тяжелым. Он отпустил конец, новинка увесисто жмякнулась о такую же штуку. Парень вытер руки, покачал головой: «Ничего себе, дура! Пупок развяжется».

Михеичев слышал о том, что в шахту опустили новые шпалы, и теперь с любопытством разглядывал их.

Бригада готовилась к началу работы, спор как-то сам собой затих, и только Дутов громко сопел, резкими движениями сбрасывал самоспасатель, фляжку и кидал их на почву рядом с арками. Намерился снять спецовку и уже высвободил одну руку, но передумал и вновь накинул, застегнул пуговицы.

Петр Васильевич осмотрел кровлю, вид нависших серых глыб ему чем-то не понравился, он взял клевак, постучал по изломам породы и, успокоившись, распределил работу. Гайворонский с Дутовым должны были наращивать рельсы, а сам бригадир с помощью Тропинина принялся за арки. Крепление выработки он считал делом наиважнейшим и потому операцию эту всегда производил сам, призывая на помощь самого сообразительного и старательного напарника.

Всю оставшуюся злость Дутов обрушил теперь на неподатливые, увесистые шпалы. Работал он ловко, залихватски кляня и того, кто придумал эти «чушки», и тех, кому пришла в голову сумасбродная мысль опустить их в шахту, и Вадима — за то, что взопрел, то и дело вытирает пот, — и всех и вся.

Первая же канавка под шпалу оказалась мелкой, ее долго пришлось обхаживать клеваками, пока железобетонная «дура» не легла в нее надежно и удобно. Иван и сам взмок, как скаковая лошадь, скинул робу, потом футбольную майку, поблескивал еще не успевшей измазаться спиной. К концу смены она покроется пылью, обильно смочится потом, заблестит дегтем, и Петру Васильевичу придется немало потрудиться, помогая смыть въевшуюся в поры черноту.

Вадим работал молча, не тратил силы на ненужные разговоры. Пот застилал ему глаза, но в голове с приятной ленцой текли мысли о том, что наконец-то на этой неделе у них с Витькой все вечера свободны и можно будет сходить на танцы, в кино, поблукать с гитарой по поселку, поиграть с Настенькой. Воспоминания о Насте освежили душу Вадима, будто в этой сырой, удушливой атмосфере штрека повеяло чистым, прохладным ветерком. Из-под клевака густо сыпала порода, а в глазах у парня стояла лукаво улыбающаяся мордашка Насти, тоненько звенел голосок.

«Вадик, а почему снег летит вниз, а не вверх? Вадик, а почему ты Вадик, а дядя Витя — дядя Витя?»

«Настенька, мы же договорились с тобой, что никакие мы не дяди — просто Витя, Вадик, Боря. Ты наша младшая сестренка».

Девчушка хлопает глазенками, ничего не может понять.

«А Даша кто?»

«Дарью Степановну ты можешь называть тетей Дашей».

«А почему?»

Вадим вспомнил о непрекращающейся войне между комендантшей и их комнатой, нахмурил лоб.

Вторая канавка под шпалу опять получилась неудачной. Дутов клокотал, как вода из лопнувшей трубы. Подошел было Виктор, хотел помочь, но, услышав нечленораздельную брань, невольно попятился и принялся за свои арки. Вадим поддел шпалу ломом, крутанул в сторону, и та со скрипом села на место. Дутов крякнул и поблагодарил напарника залихватской тарабарщиной.

Парень заразился буйством Дутова, работал зло, и мысли в голове текли отрывистые и решительные.

«Ишь, чего захотела, старая! Девчонку к себе забрать! То мы ее не так одеваем, то не тем кормим. Фигу ты получишь, а не Настеньку!»

Злился Вадим искренне. Девчушка вошла в их комнату каким-то инородным, неуклюжим существом, вроде интересной, но стесняющей привычный быт игрушкой. А через некоторое время наполнила жизнь новым, доселе неизвестным содержанием.

Заботы об этом маленьком, потешном человечке стали общими для всех троих, еще больше сблизили ребят, внесли в их дружбу какой-то большой смысл. Каждый старался, как мог. Комната наполнилась куклами, медвежатами, разноцветными книжками, специально купленные вазы и тарелочки полнились конфетами, вопреки запретам Дарьи Степановны. «Дитю, шоколад…»

В один из дней Вадим привел Настеньку домой, забрав ее из детского садика. Расстегнул шубку, снял сапожки, смеясь, потер раскрасневшиеся с мороза щечки. Витька сидел за столом и загадочно улыбался. Потом подошел, взял Настю на руки, что-то шепнул ей на ушко. По тому, как блеснули ее глазенки, Вадим понял, что Витька приготовил сюрприз.

Настасья росла большой модницей, и плеснувший в глаза разноцветьем красок сарафан привел ее в восторг. Она соскочила с рук, затанцевала на месте, примерила обновку, прыгнула к Витьке, обвила его шею ручонками.

«Витя, Витя, ты Дед Мороз — волшебник?!»

Зависть острыми коготками щипнула Вадима за сердце. Никогда такого не случалось с парнем раньше.

На другой день он обшарил все местные магазины, но ничего подходящего для Насти так и не нашел. Зато через неделю, вернувшись из города, Вадим возложил к ногам Настасьи сияющее люрексом платье.

«Это мне?» — ахнула изумленная девчушка, а потом неутешно плакала, размазывая по личику крупные слезы. Наряд оказался настолько большим, что она утонула в нем, как в бездонном мешке.

«Перешьем!» — утешил Виктор, неизвестно к кому обращаясь.

Утешение в равной мере нужно было обоим.

…Рельсы на новые шпалы ложились ровно, будто влипали в вязкий клей. Иван немного поостыл, надоело материться в одиночку.

Они заканчивали настилку рельсового пути, но крепление штрека подвигалось туго. Арки не хотели прилегать к боковинам и к кровле, стыки топорщились, стяжки приходилось загонять молотом. Михеичев нервничал, то и дело поглядывал на кровлю, словно нюхом чувствовал опасность. Чем-то не нравилась она старому шахтеру. Не внушала доверия. У Витьки из рук выскользнул ключ, больно ударил по колену. И в этот миг левая арка пронзительно взвизгнула, потом зашлась каким-то неестественным храпом, металл дрогнул под многотонной тяжестью и сразу сдался, будто размягчился, осел, завиваясь в спираль. Угластый валун медленно, как-то нехотя шевельнулся и, хрустя боками, пополз вниз на головы проходчиков. Вадим выронил клевак и отскочил назад.

— Витька, берегись!

Валун тяжко ухнул на спину породопогрузочной машины, и та сначала качнулась, лязгнула, потом как-то-присела и со страшным металлическим хрястом пропала в клубах пыли.

— Витька!..

Вадима била дрожь, и он, не в силах унять ее, тянул руки, пытался не то закрыть ими глаза, не то сдавить рот. В густой пыли пропал Дутов.

— Витя, Дутов, Витя!

— Тя-тя-тя… — отозвалось в глубине штрека, и Вадим увидел, скорее почувствовал, как вокруг него, справа и слева, извиваясь змеями, с металлическим воем зашевелились арки.

— Витька!

Из черного провала кровли, круша металл и закрывая собой все пространство штрека, прямо на него ползла чудовищно большая глыба породы. Гайворонский рванулся с места, но свет на каске погас и непроглядная темень обволокла его.

«Конец», — спокойно подумал он, будто речь шла о другом человеке.

Но в следующий миг Вадим вспомнил Витьку и то страшное, что случилось, и все в нем вспыхнуло, запротестовало, он вновь попытался бежать, но не мог шевельнуться, будто схватил его кто-то громадными лапами и держал. Он только слышал, как совсем рядом, в вязкой темноте, все приближаясь, тяжко ухают глыбы породы и так жутко скрежещет металл о камень, что на голове у него зашевелились волосы.

— Витя, ты жив?

Послышался тихий стон.

— Кто там? — Гайворонский ощупью двинулся на звук голоса.

— Беги к телефону, — простонал Дутов.

— Ты где? Говори громче.

— Звони на-гора.

Вадим наткнулся на Дутова, ощупал его ноги, руки — вроде невредимы. Лапнул ладонью по лицу и отпрянул.

— Звони… — стонал Иван.

— Сейчас, сейчас, — торопился Вадим, оттягивая обвисшее тело Дутова глубже в штрек, подальше от разъяренного камня.

Он рванул на себе подол исподней рубахи, вырвал целый бок, ощупью стал бинтовать голову Ивана. Кровь шла из раны выше лба, Вадим никак не мог закрепить на ней повязку. Дутов, скрипя зубами, стонал и все просил его скорее бежать к телефону, сообщить о случившемся на-гора.

Рядом с ним и дальше в забое все еще падала порода, гулко била по почве, рельсам, отскакивала в штрек. Со всех сторон визжала крепь, и казалось, что все подземелье превратилось в разъяренного хищника, готового поглотить в свое непроглядное чрево все сущее.

Вадим забинтовал голову Дутова, подхватил под руки, оттянул еще дальше, куда не долетала порода.

— Беги, Вадик…

Он поискал вокруг себя каску, не нашел, вскочил на ноги и в сплошной темноте двинулся к телефону. «Что же это такое? Неужели их накрыло?»

Гайворонский добежал до погрузочного люка, около реле сидел Петраков.

— Гена, беда…

— У тебя кровь на щеке.

— Скорее, Гена! Вытяни Дутова. Витьку с бригадиром накрыло.

Тот вскочил, поправил коногонку, побежал к забою.

Вадим вырвал из защелок трубку телефона, прокричал в микрофон:

— В Первом западе обвал! Горноспасателей…

На-гора, над шахтным копром, сияло яркое полуденное солнце.